Ёлка — север. Пальма — юг.

Ты замечал: есть люди, которые всегда знают, куда идти? А есть я.

Стою на платформе в любимой кожаной куртке. Она давно не застегивается, но красиво облегает лопатки — и это главное. Очки в роговой оправе каждую минуту съезжают с носа, будто пытаются сбежать. Я их поправляю. Они делают вид, что послушались. И так по кругу.

Вокруг — броуновское движение. Люди тыкают в телефоны, перекрикивают шум дороги, куда-то бегут. А я стою. И улыбаюсь.

И думаю: безопаснее быть видимой, яркой, отличаться от ландшафта? Или слиться с толпой, стать серым камнем, который никто не замечает?

Бесполезно. Меня находят. Всегда.

Где бы я ни была. В метро, у остановки, в парке, у витрины с котятами. Даже когда бежишь под ливнем, ветер выворачивает зонт, ноги шлепают по лужам, ты мечтаешь только об одном — доползти до дома. Но нет.

«Девушка, вы не подскажете...?»

В их глазах — надежда. В руках — потухший навигатор. А я смотрю на них и понимаю: сейчас начнется магия.

Я подсказываю. Свято, уверенно, с легкой ободряющей улыбкой, которая плавно перетекает в оскал доброй феи. Указываю перстом судьбы на серый дом с арочными окнами: «Аптека? Да вот же, за углом, вход со двора».

Люди благодарят и идут.

К серому дому, за углом которого аптеки нет. Никогда не было.

Потом кто-то спрашивает дорогу в библиотеку. Единственная библиотека, которую я знаю, находится в центре. Это почти прямо и пара поворотов — то ли налево, то ли направо. Моя рука уверенно показывает направление, которое невозможно определить логикой. Город маленький, центр большой — не заблудятся.

У меня топографический кретинизм. Это не болезнь. Это — дар.

Я сама блуждаю в поисках выхода. Навигатор — бесполезен. Я не знаю названий улиц, карты для меня — китайская грамота. Единственное, что знаю точно — дорогу домой. Потому что рядом овощной и молочка. Два магазина-монстра, фасады которых видно издалека. За ними — мой дом. Внутренний навигатор ведет меня к ним на автопилоте.

Моя карта мира нарисована гениальным сюрреалистом: улицы сплетаются в мандалы, площади меняются местами, а север определяется по самой пушистой ёлке. Серьезно. Ёлка пушистая — значит, север там.

Я не делаю это со зла. Просто вижу истину, недоступную другим. Раз ко мне обратились — значит, я выгляжу как человек, который знает. Серьёзная сумка, умные очки, прямой взгляд. В моей ауре написано: «Эта девушка в курсе».

И знаешь, что самое смешное?

Пару недель назад мужчина спросил дорогу к банку «Монарх». Я отправила его налево, к синей вывеске. Настоящий банк был справа. На следующий день читаю новость: у банка «Монарх» обвалился потолок. Никто не пострадал. А тот мужчина, благодаря моим указаниям, пришёл позже, когда всё разгребли.

Женщина, которую я отправила «вон в тот переулок» к цветочному, не попала под сосульку, упавшую с карниза моего обычного маршрута. Парень, заблудившийся из-за меня в трёх кварталах, опоздал на свидание и встретил в кафе за соседним столиком свою будущую жену.

В соцсетях меня уже прозвали «Богиней Пути». Сначала ругали — куда без этого. Но восторгов становилось больше: «Встретил рыжую в очках у фонтана — она сказала идти на запад, а мне надо было на восток, я потом по картам глянул — и нашёл работу!»

Я только улыбаюсь. Я ведь правда так думала: работа точно на западе. Там ёлка пушистее.

***

30 декабря. Еду в метро. Кожаная куртка сменилась голубым пуховиком, рыжие пряди спрятаны под серую шапку. Неизменны только очки и сумка. Основательные, серьезные. Наверное, они и придают мне достоверности.

Ещё чуть-чуть — и этот год закончится. Люди едут по делам: кто за подарками, кто за продуктами, кто на работу. Вагон полупустой. Хотя нет — когда это метро было пустым? Правильно, никогда.

Я разглядываю лица. На них печать усталости и обречённости. Такое чувство, что они, как Атланты, несут на плечах весь мир. И эта тяжесть больше невыносима. Завтра всеми любимый праздник, а в вагоне — будто похоронная процессия. Мы прощаемся с уходящим годом.

И вдруг в вагон заходит ОН.

Высокий, метр девяносто, в джинсах и куртке — вроде ничего необычного, но... Заплечами — детский рюкзачок с котятами. Значит, мужик, высокий, с бородой, и такая нелепость. Дальше — шапка Деда Мороза. Куртка горнолыжная, белая, с горами, брутальная. И главное — валенки. Валенки, Карл! В Москве, в центре, бородатый мужик в валенках.

Я смотрю на него и улыбаюсь: вот человек, который точно ни у кого не спрашивает дорогу. Он сам — дорога. Или пункт назначения. Или новогоднее чудо, упакованное в валенки.

Весь вагон заулыбался. Осторожно, скромно, с опаской косясь по сторонам. Это было как волшебство. Серый хмурый день стал чуть светлей.

«Обращайте внимание на мелочи, — думаю я. — Поднимайте глаза, ищите необычное — и тогда сами не заметите, как начнёте улыбаться». Спасибо тебе, мужик в валенках.

А потом я вспомнила, как раньше всё было по-другому.

Раньше утром в метро была давка, толпа, все спешили. Но лица — живые. У студентов глаза горели, у влюблённых — светились. Даже у тех, кто спешил на скучную работу, в глазах был огонь: огонь жизни, надежды, любви к этой суете. И было так... хорошо. Не радостно — что может быть радостного утром в метро? Но хорошо. Потому что за сорок минут поездки ты успевал заметить и любовь, и счастье, и деловитость. И даже дорогу подсказать мимоходом.

А теперь мы все смотрим вниз. Коллекционируем обувь. Ботинки — клерк, кроссовки — подросток. Ты больше не поднимаешь голову. И дело даже не в телефонах. Раньше люди утыкались в книги и газеты — те же телефоны, только в другом оформлении. Суть та же: мы не смотрим друг на друга.

***

Сегодня я проспала. Еду на полчаса позже. Время около девяти. Толпа рассосалась. Остались только те, кто либо уже не спешит, либо никогда не спешит.

Захожу в пустой вагон. Как обычно, взгляд скользит вниз — на ботинки. Ничего интересного. И вдруг я поднимаю глаза.

Шок.

Напротив сидит женщина лет шестидесяти. Аккуратная, хорошо сохранившаяся, но что-то цепляет, не даёт покоя. Глаза. Они мёртвые.

Я смотрю в эти глаза и понимаю: там нет жизни. Кто-то забрал искру. Глаза когда-то были голубыми, а сейчас — красный ободок, припухлость. Они кричат без звука: «Мне больно, мне пусто. Почему?»

Я пытаюсь понять, где недавно видела такое же. И почему это так испугало.

В зеркале по утрам. Я вижу такие же глаза. Голубые, но мёртвые, с красным ободком и припухлостью. Только у меня ещё и волосы торчат в разные стороны. А у той женщины всё идеально — кроме глаз. Глазам всё равно, как уложены волосы.

Это глаза человека, испытавшего невыносимую боль. Потерявшего что-то важное. Глаза никогда не врут. Они отражают всю нашу суть. Есть поговорка «говорить глазами». Многие её не понимают. А я понимаю.

Встретить такие глаза — страшно. Это как своё отражение увидеть. Бесконечный фильм ужасов, у которого нет конца. Есть только время просмотра. И для всех оно разное.

Поэтому я ношу очки.

Они плакали. Много плакали. Даже когда у измученного тела не было сил. Ты смотришь в них и не можешь найти слов. Их просто нет. Ты, переживший подобное, понимаешь: никакие слова не помогут. Теперь тебе с этим жить. Глаза потом придут в норму. Уйдёт припухлость, сойдёт краснота. Но они навсегда останутся мёртвыми. Эта смерть всегда будет с тобой. Она теперь всегда рядом — как ангел. Только не за спиной, а в глазах.

И вечный вопрос: «Почему?»

И вдруг я подумала: а ведь если бы та женщина когда-то встретила такую же, как я — «неправильную советчицу» — может, её путь сложился бы иначе? Может, её кто-то увёл бы от той беды, от той потери? Может, неправильный путь — это и есть спасение?

Я стала думать: а что, если это и есть моё предназначение? Не указывать путь, а ограждать. Удлинять дорогу, чтобы укоротить чью-то печаль. Если суждено встретиться с местом или человеком — значит, эта встреча произойдёт. При любых условиях. И значит, это важное что-то, раз встреча произошла при любых условиях. Отправлять не туда, чтобы человек пришёл именно туда, куда нужно Судьбе.

Мой топографический кретинизм — не недостаток. А тонкий инструмент мироустройства.

Поезд остановился. Женщина вышла, даже не взглянув на меня.

А я осталась сидеть, глядя в тёмное окно тоннеля. И вдруг вспомнила тот случай, после которого окончательно поверила в свой дар.

Года два назад я заблудилась в собственном дворе. Вышла за хлебом в соседний магазин, а вернулась через три часа, потому что свернула не туда. Зато нашла крошечный скверик с качелями, о котором не знали даже старожилы, и познакомилась там с бабушкой. Она напоила меня чаем из термоса и рассказала всю историю района: кто здесь жил до войны, где было бомбоубежище и почему тот серый дом с аркой построили именно так — криво.

С тех пор я думаю: может, это не я теряюсь, а мир так показывает мне свои тайные уголки? Может, мой «неправильный путь» — это способ увидеть то, что скрыто от других?

На следующей станции в вагон заходят двое парней с рюкзаками. Они оглядываются и, конечно, направляются ко мне.

— Девушка, вы не подскажете, как проехать к Театральной площади?

Я улыбаюсь своей таинственной улыбкой доброй феи и, глядя прямо в их живые, полные надежды глаза, отвечаю:

— Вам лучше выйти на следующей и пройти через арку большого серого дома. Там будет аптека, а за ней — поворот налево к банку «Монарх». Точно не ошибётесь.

Я знаю: аптеки там нет. Там вообще ничего нет, кроме двора-колодца и старой скамейки. Но за аркой есть маленькое кафе с лучшим кофе в городе. Я там была. Тоже случайно, конечно. Заблудилась.

Парни выходят на следующей. Я провожаю их взглядом и думаю: может быть, через много лет кто-то из них вспомнит эту странную девушку в очках, которая отправила их не туда. И улыбнётся. Или скажет спасибо. Потому что кофе там действительно потрясающий. А ещё там уютно и можно встретить кого-нибудь важного.

Поезд трогается. За окном мелькают огни станций. Я еду дальше, не зная куда. Впрочем, я никогда этого не знаю. Карта в моей голове рисуется сюрреалистом, а компасом служит самая пушистая ёлка.

До Театральной площади ещё пять остановок.

Но где-то там, в городе, бродит парень, который ищет аптеку. Не найдёт. Зато найдёт лучший кофе в своей жизни. Или любовь. Или ответ на вопрос, который ещё не успел задать.

Ёлка — север. Пальма — юг.

А я — Богиня Пути. И путь, который я указываю, всегда правильный.

Просто люди об этом узнают не сразу.