Ёлка повышенной опасности.

После торжественного спасения пропавших советских шариков Надежда Аркадьевна внезапно объявила, что ёлка стоит не по фен-шуй. А если в помещении «нарушение потоков гармонии», то никакая новомодная гирлянда — даже «Умное сияние 3.0 с голосовым управлением» — работать не будет.

Поэтому из «Нарнии» на мансарде достали старые лампочные гирлянды, те самые — с огромными цветными лампами, которые греются как печка и пахнут ностальгией. Их нужно было включать в розетку, а ближайшие розетки почему-то оказались только на первом этаже, возле коридоров.

Петрович и Николай, с показным кряхтением, всхлипами и драматическим сопением, перетащили ёлку вниз. Поставили её в первый попавшийся угол — а угол оказался главным эвакуационным: огнетушитель, план эвакуации, табличка «ПРИ ПОЖАРЕ НЕ ПАНИКОВАТЬ».

Ёлка на этом фоне выглядела как экспонат музея ТБ и ОБЖ:
«Наглядное пособие. Первопричина эвакуации из здания».

Оксаночка, увидев это безобразие, взвизгнула:

— Да вы что! Как я буду фотографироваться на фоне красного огнетушителя? Он вообще не мэтчится с моим цветом глаз!

И потребовала перенести ёлку в противоположный угол.

Кадровица, заметив перемещённую ёлку, сначала слегка испугалась — потому что сразу вспомнила историю с блуждающей вешалкой. Но потом ей быстро всё объяснили, и можно было переходить к украшению.

Петрович и Николай оба выглядели так, будто их только что обязали вручную разбирать реактор на утилизации опасных отходов, когда Надежда Аркадьевна торжественно произнесла:

— Итак, приступаем к украшению ёлки! Начнём с гирлянды. Я дома ёлку переодеваю раз семь, пока всё не ляжет ровно, красиво и по фен-шуй.

У Колобков лица вытянулись синхронно, как у двух домовых, которых заставили варить борщ.

Петрович тихо шепнул:

— Николай… у нас ЧП.

— Знаю, Петрович. Мы попали на декорирование. Это хуже, чем демон-кроссфит.

Он попытался незаметно отползти под предлогом «я пойду проверю длину провода», но кадровица повернулась как радара антенна:

— Николай! Куда это вы собрались?

— Э-э… за вдохновением?

— Вот оно — я. Стойте тут.

Гирлянду распутывали всей комиссией. Натягивали, тянули, переступали через неё, и только робопёс радостно жужжал и путался в проводах, как пацанёнок в верёвочной паутине.

— Осторожно с хвостом! — вскрылся Илья, который внезапно материализовался рядом.

— А ты что тут делаешь? — спросила кадровица.

— Я в бухгалтерию за расчётником забежал, но… тут такие события разворачиваются! Это же контент! Я с одного только рилса про нашу ёлку миллион просмотров могу поднять!

Илья немедленно достал телефон. Робопёс, услышав звук записи, начал позировать, подбирая лапки.

Надежда Аркадьевна изучила гирлянду с видом реставратора Третьяковки.

— Она короткая. Категорически короткая. Так мы ёлку не обвяжем!

Илья, не отрываясь от съёмки, выдал:

— Есть ещё одна… эта… олдскульная.

Из-за двери вылетел голос Алинки:

— Винтажная! Так правильно!

— Вот! Винтааажная! — вдохновился Илья. — Она огромная! С лампочками как у прадеда на даче!

Мила, услышав слово «винтажная», вздрогнула:

— Это та, что ещё горячее, чем батарея?

— Да! — победоносно заявил Илья. — И светит как научная лаборатория с безлимитным бюджетом!

Её торжественно принесли. Пока разворачивали, робопёс умудрился завязать хвост в узел в середине гирлянды, из-за чего та стала на метр короче.

— Робопёс! — рявкнула кадровица. — Перестань делать художественную вязку!

Робопёс захрюкал, высвободился и гордо отступил.

Гирлянду начали вешать с тем отчаянием и вдохновением, которое возникает только тогда, когда работаешь под руководством человека, который дома переодевает ёлку семь раз «до тех пор, пока всё не ляжет ровно, красиво и по фен-шуй».

Надежда Аркадьевна руководила процессом с лицом человека, которому доверили спасение вселенной.

Сначала гирлянду дернули по диагонали — всем коллективом, с хором «держи-держи-держи!».

Она провисла лениво, как домашний кот на батарее.

— Нет, — покачала головой кадровица. — Энергия от неё утекает. Я чувствую.

Попробовали повесить в спираль.

Ёлка расстроенно накренилась, будто от неё пытаются скрыть правду о собственном возрасте.

— Ой, нет-нет-нет! Спиралью торсионные поля искажаются! — взвизгнула Надежда Аркадьевна так, будто ей наступили на любимую папку с личными делами.

Тогда гирлянду натянули вертикально — ровно, строго, почти военная дисциплина.

Но вертикальная версия осветила ёлку так, словно это не праздничное дерево, а одинокий вышечный фонарь на трассе «М-8».

— Фу! — вздохнула кадровица. — Слишком… диктаторски.

Пробовали горизонтально.

Гирлянда уныло сползла вниз, медленно, как надежда на повышение в конце года.

— Это вообще катастрофа! — резюмировала она. — Такое ощущение, что вы пытаетесь украсить ёлку методом «куда придётся».

К этому моменту Николай уже задумчиво смотрел в окно, явно оценивая, далеко ли идти до вивария, а Петрович осторожно тянулся к дверному проёму, рассчитывая скрыться под предлогом поиска «особой, высоковольтного удлинителя».

Робопёс в процессе перепробовал три роли: путался под ногами, творчески заворачивался в гирлянду, и один раз даже попытался утащить её в сторону — как добычу.

— Робопёс! Не мешай энергопотокам! — рявкнула кадровица, но робопёс только радостно "уау-уау"кнул и убежал.

Наконец Надежда Аркадьевна, доведённая до состояния праздничного перфекционизма, решительно отодвинула всех, взяла рулетку, телефон с компасом и сама закрепила гирлянду строгими мерными зигзагами.

Она выверяла длину каждого «шага», расправляла ветки по сторонам света и заканчивала каждый виток аккуратным подворотом.

Ёлка стояла как на паспортном фото — идеально и с чувством внутреннего долга.

Петрович тихо сказал Николаю:

— Николай… а ведь когда мы украшали в армии БТР, это было проще.

— Петрович… там никто не требовал фен-шуй.

Вторую, винтажную гирлянду решили разложить красивыми кругами под ёлкой — как арт-подсветку, чтобы дерево светилось «как музейный объект эпохи лампового романтизма», по выражению Ильи.

Но как только разговор зашёл о том, кто возьмёт на себя ответственность за окончательную выкладку этих светящихся колец, коллектив мгновенно проявил удивительную, почти космическую синхронность.

Никто — абсолютно никто — больше не посмел прикасаться к декору.

Даже робопёс притворился, что у него разрядился аккумулятор, лишь бы не быть замеченным.

Все давно поняли простую истину:

когда Надежда Аркадьевна входит в режим «Новогодний Властелин Декора», самый разумный выбор — немедленно уступить ей все бразды правления.

Потому что иначе случится то страшное, о чём ходили легенды среди старожилов:

«Она заставит украшать в субботу. И скажет, что это тимбилдинг».

И уж лучше быть у неё на побегушках, подавая шарики и провода, но успеть вовремя уйти домой, чем в субботу в восемь утра вешать золотые шары, пока директор пьёт кофе и читает отчёты.

Поэтому коллектив расступился вокруг ёлки так же быстро и дружно, как рыба вокруг акулы, и молча предоставил Надежде Аркадьевне весь творческий и административный контроль.

Она это оценила — и моментально принялась творить, словно дирижёр, которому дали личный оркестр лампочек и веток.

Пока она колдовала, меряя расстояние между лампочками рулеткой и поправляя каждую хвоинку по сторонам света, Петрович незаметно наклонился к Миле: — А где Николай?

Ответ Милы был тихий, как вздох человека, который всё понял:

— Он ушёл «искать удлинитель»…

И после небольшой паузы:

— В соседний корпус. К заведующей виварием. На чай.

Петрович кивнул уважительно и с пониманием:

— Профессионал. Сработал чисто.

Теперь требовалась розетка.

Ближайшая оказалась в кабинете начальника производства, нового сотрудника — Филиппа Сергеевича Колосова, человека сорока лет, скромного, прямолинейного, начинающего лысеть, всегда слегка удивлённого, будто попал в институт случайно по обмену из параллельной вселенной.

Из-за своей вежливости он слегка напоминал персонажа Марвел — Фила Колсона: всегда вежлив, корректен, и немного растерян, когда вокруг начинают происходить «события сверхнормативного характера».

Колосов внимательно выслушал просьбу «дать розетку в пользование», кивнул и протянул гирлянду через весь кабинет… в самую дальнюю розетку под своим столом.

Было ли это попыткой украсить кабинет за счёт общенаучного фонда — неизвестно. Человек новый, лошадка тёмная, а по китайскому календарю 2026 год — год Красной Лошади, что само по себе наводило на подозрения.

— Э-э-э… Филипп Сергеевич, — осторожно сказала Мила, — нам бы розетку поближе.

— А-а-а… — оживился он. — Так у меня вот тут есть! — Он отодвинул стул, потом шкаф, и обнаружил розетку рядом с дверью — идеально подходящую.

Все облегчённо выдохнули. Даже ёлка, казалось, шевельнулась счастливо.

А робопёс радостно гавкнул: «Уа-уа!»

И Илья немедленно записал:

— Это войдёт в новогодний рилс: «Как наука искала розетку».

Когда обе гирлянды наконец оказались подключены — в удлинитель от розетке у Колосова,— настал торжественный момент включения.

Петрович взялся за вилку, как за рубильник на крейсере. Мила закрыла глаза.

Илья включил запись. Робопёс вытянулся в струнку.

— Раз, два, три! — скомандовала Надежда Аркадьевна.

Ёлка вспыхнула… и тут же с кухни раздалось недовольное «к-ЛЫЦ», и чайник погас. Попытались включить чайник.

Ёлка обиделась — и погасла в ответ. Включили оба.

Вырубился свет во всем корпусе, о чем не преминули сообщить ИБП своим пронзительным писком.

Мила, наблюдая, как ёлка вспыхивает, а чайник при этом умирает трагичной смертью электроприбора эпохи раннего капитализма, тяжело вздохнула и сказала то, что не решился бы произнести даже Николай со своим колобковским философским опытом: «У нас в институте всё просто: либо чайник с микроволновкой пашут вместе с нашими желудками, либо работаем мы. Всё сразу — это уже из раздела научной фантастики».

Развешивание шариков, как довольно быстро выяснилось, оказалось задачей не просто непростой, а концептуально сложной и требующей серьёзной теоретической подготовки.

Во-первых, цвет. Надежда Аркадьевна сразу и без обсуждений отвергла все попытки внести разнообразие. Никаких серебряных, никаких зелёных и, не дай бог, синих. Только золотые и красные — потому что золото отвечает за стабильность, а красный за жизненную энергию коллектива. Всё остальное, по её словам, «либо сбивает потоки, либо провоцирует отчётность».

Во-вторых, внезапно выяснилось, что текущая фаза луны категорически не допускает одиночных шаров. Требовалась тройственность — строго по три шарика в одной связке, чтобы «символика была полной и не распадалась на случайные смыслы».

— Один — это одиночество, два — конфликт, — объяснила Надежда Аркадьевна, не отрывая взгляда от ёлки. — А три — это уже система.

Система немедленно потребовала технического обеспечения.

— Оксаночка, — ласково позвала она, — нам нужны скрепки.

Оксаночка принесла целую коробку, но тут же выяснилось, что гнуть скрепки — занятие тяжёлое, ответственное и, как было сказано с лёгким вздохом, «не для женских рук».

В этот момент под прицелом оказалась новая рабочая сила.

— Филипп Сергеевич… — мягко, почти сочувственно обратилась кадровица к Колосову. — Вы же у нас мужчина. К тому же… — она сделала паузу, — вы довольно долго искали розетку.

Колосов вздрогнул.

Чувство вины — мощный инструмент управления — сработало безотказно.

Через минуту он уже стоял с пригоршней скрепок, старательно разгибая их пальцами, с видом человека, который искренне не понимает, как он оказался в этой точке своей карьеры, но спорить уже поздно.

Петрович, наблюдая за происходящим, тихо натянул на шею шарфик и попытался провернуть старый, проверенный фокус — исчезновение по методу Николая.

Он осторожно сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Но шарфик, увы, не сработал как мантия-невидимка.

— Петрович, — не повышая голоса, сказала Надежда Аркадьевна, — вы куда это?

Петрович вздохнул, понял, что эксперимент провалился, и был немедленно прикреплён к сортировке шариков.

Его задачей стало выстраивание полноценных наборов тройняшек: чтобы оттенки совпадали, размер не спорил между собой, а золото не «перекрикивало» красный.

Он сидел на корточках, окружённый коробками, как алхимик накануне открытия философского камня, и тихо бормотал:

— Три красных — это уже агрессия… два золотых и один красный — компромисс… а вот это, по-моему, уже экстремизм…

Ёлка терпеливо ждала, пока человеческий фактор приведут в соответствие с лунным календарём и внутренними регламентами института.

Когда с тройняшками было более-менее покончено и Петрович, устало выпрямляясь, уже начал осторожно верить, что худшее сегодня осталось позади, судьба — опытная в таких вопросах — решила, что отпускать его пока рано.

Роясь в коробках с шариками, он неожиданно наткнулся на верхушки.

Причём сразу на две, словно вселенная решила проверить коллектив на зрелость.

Одна была классической: красная, стеклянная, куполообразная, с уверенно вытянутым кверху конусом — без лишних деталей, но с характером.

Вторая — тоже красная, но многоугольная, звездообразная, подозрительно напоминающая снежинку с претензией на индивидуальность и сложный внутренний мир.

Петрович поднял обе, покрутил в руках, прикинул вес, баланс и возможные последствия, после чего, не скрывая инженерного интереса, громко сообщил:

— Надежда Аркадьевна, тут у нас, значит, выбор. Либо звезда… либо вот это.

Он чуть приподнял конус.

— Если на нашей ёлке нужна верхушка, может… и так неплохо? — спросил он с надеждой и лёгким страхом, что сейчас последует какой-нибудь экзистенциально запутанный ответ, обсуждение которого легко затянется ещё на час, а рабочее время, как ни крути, всё-таки не резиновое.

— Конечно этой ёлке нужна верхушка! — Надежда Аркадьевна едва не задохнулась от возмущения. — Вы посмотрите на этот пожухлый отросток! Его же обязательно надо прикрыть!

Она сделала паузу, набрала воздуха и добавила с обидой человека, которому давно не дали реализовать стратегическое видение:

— Я, между прочим, намекала на необходимость купить институту новую ёлку.

На что получила в ответ презрительное: «Каков институт — такая и ёлка».

А про пожухлый кончик мне вообще сказали, что это «нормальное состояние в старости»!

Она выразительно замолчала, давая понять, что эта тема ещё обязательно всплывёт на каком-нибудь расширенном совещании, после чего резко потребовала:

— Демонстрируйте.

Петрович приподнял обе верхушки, как будто сдавал экзамен по прикладному новогоднему оформлению.

Надежда Аркадьевна подошла ближе, внимательно посмотрела, прищурилась и, не проявляя ни тени смущения, вынесла вердикт:

— Звезда — это, конечно, хорошо. Но она распыляет внимание.

А тут форма… направленная. Смысловая. Собранная. Стремящаяся вверх.

Она на секунду задумалась и добавила тоном человека, который точно знает, о чём говорит:

— И вообще, в Новом году всё должно стоять уверенно. Без сомнений и лишних граней.

Петрович хмыкнул, но промолчал.

Выбор был сделан. Обжалованию не подлежал.

Кадровица сама водрузила верхушку на ёлку, отошла на шаг, прищурилась…

И тут выяснилось, что верхушка почему-то стоит слегка с наклоном, будто сомневается в себе или переживает сложный жизненный период.

Петрович, как человек практический, не выдержал и озвучил сухой технический факт:

— Так… чё-т криво стоит.

В этот момент по лестнице, легко и стремительно, как реплика не к месту, пробегала Оксаночка:

— Ну бывает, у кого-то и криво стоит! — бросила она на бегу и исчезла этажом выше.

Мила резко скрылась с ведром в туалете, но её фырканье не смог перекрыть даже шум набираемой воды.

Повисла пауза.

Очень взрослая.

Очень многозначительная.

Петрович нахмурился, подошёл к ёлке, аккуратно поправил верхушку, выровнял её строго по оси и, не оборачиваясь, отчётливо заявил:

— У меня, между прочим, всегда всё стоит ровно. По уровню. И без перекосов.

Надежда Аркадьевна кивнула, как человек, который принимает техническое объяснение и не собирается развивать тему дальше.

Ёлка, наконец, выглядела довольной.

Николай вернулся как раз в тот момент, когда коллектив уже морально смирился с мыслью, что ёлка почти готова, а значит — основные опасности позади.

Он вошёл с тем самым выражением лица человека, который пил чай с пирожками, а не боролся с гирляндами, фазами луны и человеческими слабостями, и потому выглядел умиротворённым, довольным и подозрительно свежим.

— Ну что, коллеги, — сказал он, ловко берясь за край коробки с шариками, — вижу, процесс в разгаре. Давайте, помогу…

Помощь, однако, не задалась почти сразу.

— Николай, — не оборачиваясь, спокойно поинтересовалась Надежда Аркадьевна, — а вы где были?

— Я… э-э… контролировал внешние энергетические потоки корпуса, — ответил он с той уверенной непринуждённостью, которая появляется только после горячего чая, варенья и отсутствия участия в коллективном труде.

Мила выразительно хмыкнула, а Петрович прищурился так, будто мысленно сопоставлял слова Николая с реальностью и находил в них серьёзные расхождения.

Поняв, что легенда не сработала, Николай перешёл к проверенному плану «Сгладить ситуацию»:

— А вообще… — произнёс он с нарочитой теплотой, — Петрович, ты просто великолепно справился с ёлкой. Прямо чувствуется рука мастера. Сильная. Уверенная. Надёжная.

Петрович ничего не ответил сразу.

Он внимательно посмотрел на Николая, затем медленно перевёл взгляд на ёлку, словно проверяя, действительно ли она заслуживает таких комплиментов, и только после этого снова посмотрел на говорившего.

— Николай… — произнёс он наконец ровным, почти доброжелательным голосом. — Ты лучше просто стой. И, пожалуйста, ничего не трогай.

Николай послушно отошёл в сторону, причём с такой поспешной готовностью, что это выглядело подозрительно даже по его меркам.

И именно в этот момент кто-то предложил провести очередное тестирование, пока все ещё здесь и никто окончательно не расслабился.

Свет в коридоре погас.

Гирлянды включили.

И почти сразу стало понятно, что происходит нечто не совсем предусмотренное инструкцией.

Сначала никто ничего не понял — просто показалось, что свет лёг как-то иначе.

Потом Петрович заметил, что один из шариков чуть-чуть покачнулся, хотя сквозняка не было. За ним дрогнул второй, а затем вся связка «тройняшек» пришла в движение, будто внезапно передумала висеть именно здесь и именно сейчас.

Гирлянда едва заметно задрожала, а лампочки мигнули не по схеме, а как-то слишком согласованно, почти осмысленно.

— Это… так задумано? — осторожно спросила Алинка из бухгалтерии.

— Нет, — медленно ответил Петрович. — Так не задумано.

К этому моменту Илья уже стоял с телефоном, отступая назад, чтобы захватить кадр пошире.

— Вы это видите?! — возбуждённо шептал он. — Это же чистый контент! «Институт биохимии. Ёлка живёт своей жизнью». Миллион просмотров, не меньше!

Однако очень быстро выяснилось, что никакой мистики пока не требуется: именно в этот момент робопёс, как назло, решил снова поучаствовать в процессе. Он бодро подбежал к ёлке, зацепил гирлянду лапой — и все наблюдаемые движения новогоднего декора тут же получили вполне земное объяснение.

— Всё понятно, — немедленно заявил Николай. — Резонанс. Электромеханический. Плюс собака.

— Никакая это не собака, — строго возразила главбухша, появляясь из полумрака с пучком ароматических палочек. — Это нарушение ауры пространства.

— Но у нас есть видеозапись… — попытался вставить Илья.

— Илья, — перебила она, поджигая палочку, — факты не отменяют энергетику.

Она начала обходить ёлку по кругу, бормоча что-то про финансовые потоки, кармические долги и неправильное расположение отчётности за прошлый квартал.

— Я же говорила, — продолжала она, — нельзя было ставить ёлку рядом с эвакуационным планом. Там страх. А страх всегда мешает празднику.

— Но гирлянда… — осторожно начал Петрович.

— А гирлянда чувствует, — отрезала главбухша. — Особенно винтажная.

Шарики снова дрогнули, и один из них тихо стукнулся о соседний, словно соглашаясь.

Николай сглотнул.

— Петрович… — тихо спросил он, не отрывая взгляда от дрожащей гирлянды, — а мы точно ёлку украшаем, а не… вызываем кого-то?

Петрович не ответил сразу. Он всё ещё смотрел на ёлку, словно пытался понять, реагирует ли она на слова или уже сама решает, что именно здесь должно происходить.

Ответ, впрочем, прозвучал раньше, чем он успел его сформулировать.

Никто не заметил, в какой именно момент рядом оказался директор.

Он оглядел ёлку, гирлянды, людей вокруг и задержал взгляд чуть дольше, чем требовала обычная вежливость, будто прислушиваясь не к разговорам, а к самому помещению.

— Красиво получилось, — сказал он наконец негромко, но так, что все невольно замолчали. — Только вы тут поосторожнее.

Он сделал шаг ближе и посмотрел на ёлку так, словно оценивал не оформление, а состояние объекта.

— В этом здании вещи иногда начинают работать не тогда, когда их включают, — продолжил директор, — а когда считают, что всё уже под контролем.

Гирлянда в этот момент мигнула ровно один раз, будто подтверждая услышанное.

Директор слегка кивнул, приняв это как данность, и добавил спокойным, почти сталкерским тоном:

— Если что-то начнёт вести себя самостоятельно, не мешайте. Значит, так и должно быть.

После этого он развернулся и так же спокойно ушёл вглубь тёмного коридора, меряя пространство ровными, неторопливыми шагами и негромко насвистывая «Тему Зоны» из фильма «Сталкер», не оглянувшись и даже не уточнив, понял ли его кто-нибудь.

Некоторое время никто не решался заговорить.

Ёлка стояла, светилась и больше не двигалась — по крайней мере, при свидетелях.

А коллектив расходился по домам слегка травмированный, но готовый к Новому году.