Эль огра Эрни

Эль огра Эрни

Глава 1, в которой хмель танцует с феями

Солнце только-только позолотило макушки Зачарованного Леса, когда Эрни уже стоял на опушке. Огр он был видный: ростом под два метра, в плечах косая сажень, но двигался с такой мягкой неторопливостью, что его часто принимали за крупного человека в не по размеру широком плаще. Ни свирепого взгляда, ни дубины, ни звериных повадок — только спокойная сила и небольшая, чуть кривоватая улыбка, которая пряталась в густой каштановой бороде.

— Ну, красавицы, — сказал он негромко, обращаясь к Хмелевым Полям, расстилавшимся перед ним до самого ручья, — поглядим, кто из вас нынче певучее.

Хмель у него был особенный. Сорт, выведенный ещё его прабабкой-ведуньей в те времена, когда огры в этих краях больше славились заклинаниями, чем кулинарией. Сорт назывался «Спокойной Ночи», и феи, обитавшие в полях, знали каждое растение по имени.

— Эрни! Эрни пришёл!

Голоса рассыпались над полем серебряной дробью. Из-под резных хмелевых листьев выпорхнула стайка — штук тридцать, не меньше. Крылышки у них были прозрачные, с лёгким изумрудным отливом, платьица — из лепестков дикой вишни и сплетённой паутины. Самые смелые уселись на широкие плечи огра, на завитки его волос, а одна, по имени Розочка, устроилась на кончике носа.

— Нюхай! — строго сказала она, топнув крошечной ножкой. — Нюхай, какой в этом году аромат!

Эрни послушно втянул ноздрями воздух. Пахло мёдом, утренним туманом и чем-то ещё — тем неуловимым, что делало его эль элем, а не просто крепким напитком. Чем-то, отчего утром голова будет ясной, даже если выпил лишнего, а в груди — тепло и спокойно.

— Славный урожай, — кивнул он. — Звонкий будет в этом году эль. Прямой, как струна.

Феи одобрительно зажужжали. Они любили, когда их работу ценили. Всё лето они порхали между шишками, перешёптывались с каждой, рассказывали сказки, пели колыбельные — потому что хмель для эля Эрни должен был расти не просто так, а в счастье. Растение, которое слышало добрые слова, отдавало их потом в напиток.

Сбор урожая был ритуалом. Эрни срезал шишки не ножом, а тупой костяной пластиной, чтобы не повредить сок. Каждую он подносил к губам и шептал одно и то же:

— Спи спокойно. Проснись с песней.

Феи слетались следом, проверяли, не слишком ли грубо, не обидел ли. Если шишка была сорвана с любовью, она светилась изнутри слабым золотистым светом. Плохих в этом году не было — только слабые, которые набрали мало солнца. Их Эрни складывал в отдельную корзину: из такого хмеля выходил простой эль, без волшебства, но честный и крепкий. Для тех, кто хотел просто напиться, а не исцелиться душой.

Работа заняла весь день. К вечеру корзины были полны, феи утомлённо сидели на краю, свесив ножки, и лениво переругивались из-за самой крупной шишки. Эрни взвалил ношу на плечо, оглянулся на поле и тихо сказал:

— Спасибо, маленькие. Без вас бы не справился.

— Без тебя бы тоже! — хором ответили феи и, довольные, скрылись в сумерках, чтобы до следующего лета охранять отдыхающую землю.

Глава 2, где бочки учатся дышать

На заре, ещё до того как Эрни разогрел печь в трактире, к заднему крыльцу подкатила скрипучая телега, запряжённая двумя огромными лохматыми барсуками. Правил ими гоблин по имени Кряк.

Кряк был маленьким, даже по меркам гоблинов — едва достигал колена огра, — но ширина его плеч и толщина рук заставляли усомниться в законах физики. Ладони его походили на две дубовые коряги, сплошь в шрамах, мозолях и въевшейся древесной смоле. Фирма называлась «Кряк и Сыновья: Бочки, Которые Поют», и располагалась в трёх милях отсюда, в низине у Старого Ручья, где дубы росли особенные — с древесиной, которая помнила заклинания.

— Эрни! — гаркнул Кряк, спрыгивая с телеги. — Принимай работу! Пять новых, три старых починил, одну пришлось сжечь — отжила своё, бедолага.

Он хлопнул ладонью по ближайшему бочонку. Тот отозвался густым, сочным звуком, будто струна виолончели.

— Слышишь? — Кряк довольно оскалился, обнажив три желтоватых зуба. — Дышит. Душа есть.

Бочки для эля — это не просто тара. Для настоящего эля, волшебного, бочка — почти что мать. Древесина должна быть вырезана в новолуние, когда сок в дереве спит и не будет горчить. Сушиться — на северном ветру, чтобы впитала свежесть. И обжигаться — не огнём, а паром из отвара тех же хмелевых шишек, чтобы бочка с самого начала знала, какое ей предстоит хранить сокровище.

— Давай посмотрим, — сказал Эрни, опускаясь на одно колено. Гоблины — народ обидчивый, особенно когда речь идёт о деле их жизни. Критиковать их работу мог только тот, кто сам когда-то держал в руках бондарный нож. Эрни держал. Лет двести назад, когда только начинал, он два года прожил у гоблинов, учился чувствовать дерево.

Он провёл пальцем вдоль клёпок, постучал по днищу, заглянул внутрь через уторное отверстие. Внутри пахло лесом, молоком и чем-то далёким, вроде воспоминания о грозе.

— Хороши, — вынес он вердикт. — В этих и эль запоёт.

Кряк раздулся от гордости, чуть не лопнув от натуги, но сдержался, лишь кивнул с суровым достоинством.

— А вон та, — он ткнул корявой рукой в самый маленький бочонок, с вычурной резьбой на крышке, — особенная. Сыну младшему доверил. Он в неё сердечко вложил.

Резьба изображала сцену: огр сидит под деревом, а вокруг летают феи. Глаза у огра были вырезаны так, что, под каким углом ни посмотри, казалось — он на тебя смотрит и улыбается.

— Передай сыну — ремесло в надёжных руках, — сказал Эрни, и гоблин, обычно скупой на эмоции, шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что разбирает упряжь.

Глава 3, где варево обретает имя

Само варение начиналось в полночь. Это было священнодействие, на которое никто, даже самые старые завсегдатаи трактира, не допускались. Эрни запирался на кухне, зажигал единственную свечу из пчелиного воска, и мир снаружи переставал существовать.

Он снимал с пояса свой посох — не для битвы, а для дела. Посох был из орешника, с гладкой рукоятью, исцарапанной за многие годы, и навершием в виде крошечного чугунного котла. Эрни поставил его в угол у очага, чтобы тот слушал и запоминал.

Вода приходила из родника за трактиром, который бил из-под корней того самого щербатого пня, давшего заведению имя. Пень этот был древний, ещё домовые садились на него, и вода в роднике была мягкая, с лёгким привкусом мха и талого снега. Эрни набирал её медными вёдрами, каждое нёс на левом плече, и на каждом шаге считал про себя до ста. Если сбивался — начинал заново. Вода должна была войти в котёл спокойной, размеренной, без суеты.

Котёл был семейной реликвией. Чугунный брюхастый гигант, в котором могли бы искупаться три гоблина сразу, стоял на цепях над очагом. Его стенки помнили ещё прабабку Эрни, и за века они пропитались чем-то, что химики назвали бы «сложными органо-минеральными соединениями», а Эрни называл просто — памятью.

— Ну, здравствуй, старая, — сказал он, погладив шершавый бок. — Поработаем.

Он засыпал солод — ячменный, собственного приготовления, пророщенный под присмотром полевых мышей (они умеют чувствовать момент, когда зерно самое сладкое). Добавил горсть овса для мягкости и немного пшеницы, чтобы эль потом пенился густой шапкой, похожей на облака над Лунными Лугами.

Вода закипела. Эрни начал засыпать хмель. Не весь сразу, а порциями, и между каждой порцией ровно семь ударов сердца. Первая закладка — для горечи, чтобы эль не был приторным. Вторая — для аромата, чтобы кружка пахла лесом и полем. Третья — для того самого.

Вот когда наступал черёд третьей закладки, Эрни доставал из нагрудного кармана маленький кожаный мешочек, который никогда не снимал даже во время мытья в бане. В мешочке лежали три вещи: сушёный лист папоротника, собранный в ночь Ивана Купалы; стеклянная бусина, внутри которой застыла капелька утренней росы с хмелевого поля; и щепотка пыльцы с крыльев фей, которую они сами ему отдали в день летнего солнцестояния.

— Ну, маленькие, — тихо сказал Эрни, всыпая хмель и следом содержимое мешочка. — Не подведите. Чтоб в этом годе эль был честным. Чтоб пьяному — не буянить, хитрецу — не хитрить, а злому — войти и забыть, зачем злился.

Он поднял правую руку, и кончики его пальцев слабо засветились голубоватым — простейшее заклинание, которому его научила бабка ещё в детстве. Эрни тихо пропел несколько слов на старом наречии, и котёл вспыхнул изнутри золотым светом — ровно на миг. Потом свет погас, и варево заурчало ровно, спокойно, как большой зверь, укладывающийся на зимнюю спячку.

— Спи, — сказал Эрни, коснувшись посохом чугунного бока. — Набирайся.

Варить предстояло три дня. Эрни не отходил от котла, спал тут же, на лавке, просыпаясь каждый час, чтобы помешать варево дубовым веслом (работа гоблинов, сорок лет назад сделанная, и всё ещё ни трещинки). В это время в трактире было тихо — он заранее предупреждал, что кухня закрыта. Самые понимающие клиенты приносили ему еду и тихо ставили у порога, не стучась.

А на третий день, когда Эрни, утомлённый бессонницей, задремал на лавке крепче обычного, посох сам тихонько выдвинулся из угла. Орешниковая палка, поскрипывая, подошла к котлу, опёрлась на край и принялась водить веслом — медленно, ровно, в такт дыханию спящего огра. Деревянная рукоять ласково поблёскивала в свете очага. Эрни проснулся через час, увидел это, крякнул с удивлением, но не стал мешать. Только пододвинул табурет поближе, сел и, сложив руки на животе, наблюдал, как посох работает за него. С тех пор в каждом варении наступал момент, когда хозяин позволял себе отдохнуть, а верный посох брал помешивание на себя.

На исходе третьего дня, когда эль переставал кипеть и начинал дышать — ровно, глубоко, как спящий младенец, — Эрни процеживал его через льняную ткань, сотканную его бабкой ещё при жизни. Потом разливал по бочонкам гоблинов Кряка, но не закупоривал сразу, а оставлял открытыми на ночь, чтобы впитали звёздный свет.

— Всё, — выдыхал он, когда крышки наконец вставали на место. — Теперь ждать. Две недели, не меньше. А лучше месяц.

Он спускался в подвал, где было прохладно и темно, и расставлял бочонки на дубовые стеллажи. Каждый занимал своё место, и Эрни знал их настолько хорошо, что различал по голосу: один гудел басом, другой звенел тенором, третий молчал, набираясь сил.

Через месяц, в пятницу, ровно в полдень, Эрни впервые откупоривал новый бочонок. Это тоже был ритуал. Он поднимался из подвала с кружкой — огромной, почти в половину его ладони, из обожжённой глины, с нацарапанной на дне руной «Дом». Наливал не спеша, чтобы пена поднялась ровным венчиком, и делал первый глоток сам.

Вкус растекался по языку тёплым мёдом, потом лёгкой горчинкой, потом — тишиной. Именно тишиной. Такой, какая бывает ранним утром в горах, когда туман ещё не сошёл, и мир кажется сотворённым только что, специально для тебя.

— Хорош, — говорил Эрни, и посох в углу согласно блестел начищенным навершием.

Потом он открывал трактир.

Первыми заходили старики, которым эль помогал забыть о болях в костях. Потом приходили молодые пары — для них эль делал вечера длиннее, а слова — нужнее. Потом забредали случайные путники, которых эль встречал как родных, снимая усталость с дороги и тревогу с сердец.

А если кто-то, выпив лишнего, начинал хмуриться, искать ссоры или замышлять что-то недоброе — эль просто переставал действовать. Кружка вдруг казалась пустой, хотя наливалась полной. Вкус пропадал, оставалась только горькая вода. И человек, глядя в свою кружку, вдруг задумывался: «А зачем мне это? Кому от этого станет лучше?»

И чаще всего не находил ответа. И шёл досыпать в угол, на мягкую лавку, а Эрни накрывал его пледом и тихонько пододвигал тарелку с горячим пирогом.

— Ничего, — бормотал он, возвращаясь за стойку. — Завтра голова болеть не будет. А сегодня просто поспи.

Он наливал себе вторую кружку, садился на высокий табурет у окна и смотрел, как закат красит Зачарованный Лес в цвет молодого эля. Феи уже спали в своих гнёздышках из хмелевых листьев. Гоблины Кряка доделывали последний бочонок перед сном. А в подвале трактира «У Щербатого Пня» тихо пели тридцать три дубовые бочки, и каждая — свою песню о том, что даже в этом непростом мире есть место доброму хмелю, честной работе и спокойной совести.

— Хорошо, — сказал Эрни сам себе, и кружка в его руке тепло отозвалась.

За окном зажглась первая звезда. Трактир был открыт.

Глава 4, где тишина не приносит покой

Эрни проснулся от тишины.

Обычно на рассвете, за час до того, как он спускался в трактир, за окном раздавался тонкий звон — это феи, возвращаясь с ночного дозора, перекликались у хмелевых кустов. Они любили дразнить его: садились на карниз, стучали крошечными кулачками в стекло, выкрикивали: «Эрни! Эрни, вставай, ленивый огр!»

Сегодня было тихо.

Он откинул одеяло, нащупал босыми ногами дощатый пол, подошёл к окну. Рассвет разливался над Зачарованным Лесом, как всегда, — золотисто-розовый, обещающий тёплый день. Но над Хмелевыми Полями висела странная дымка: не туман, не роса, а что-то серое, неподвижное, словно сама тишина обрела цвет.

— Не нравится мне это, — пробормотал Эрни, и посох, прислонённый к изголовью кровати, тихо звякнул навершием, словно соглашаясь.

Он оделся наскоро, даже не позавтракав, и вышел к полям.

Первое, что он увидел, — хмель. Кусты, которые ещё вчера стояли зелёные и крепкие, сегодня поникли. Листья скрутились в трубочки, шишки, ещё не налившиеся до конца, побурели по краям. Эрни опустился на корточки, провёл пальцем по земле — сухая, хотя ночью должен был выпасть обильный росный туман.

— Розочка? — позвал он негромко. — Мотылёк? Стрекоза?

Никто не отозвался.

Он обошёл всё поле, заглянул под каждый куст, туда, где феи обычно устраивали дневные гнёздышки из лепестков и паутины. Гнёздышки были пусты, некоторые — разорваны, словно обитатели покидали их в спешке. На одном, самом большом, где обычно спала Розочка, лежал её крошечный венок из вишнёвых лепестков — она никогда не снимала его даже во сне.

— Посох, — тихо сказал Эрни, и верная палка, которую он захватил с собой, сама выскользнула у него из-за пояса, встала вертикально, чуть наклонившись к земле. Её навершие-котёлок слабо засветилось голубоватым.

Эрни положил ладонь на посох, закрыл глаза и потянулся к полю той магией, которую унаследовал от прабабки-ведуньи. Не боевой, не для побед — для слушания. Земля под ногами отозвалась слабым, едва уловимым холодком. Кто-то прошёл здесь ночью. Не человек, не зверь. Что-то, что тянуло из земли тепло и влагу, а заодно — тот тонкий свет, которым феи питались и которым сами делились с хмелем.

— Иссушитель, — выдохнул Эрни, открывая глаза. — Или хуже.

Он сжал посох крепче и зашагал обратно в трактир. Надо было звать Кряка.

Глава 5, где гоблин приносит не бочки

Кряк появился к полудню, но не на своей обычной телеге, а пешком, запыхавшийся, без барсуков.

— Эрни! — крикнул он ещё от калитки. — Барсуки не везут! Стоят, трясутся, носы в землю зарыли! Я уж и сам — дубак по спине, хотя солнце вон как печёт!

Он подскочил к крыльцу, и только тогда Эрни заметил, что гоблин не просто встревожен — он бледен под своей зелёной кожей, а в руке сжимает что-то, завёрнутое в мокрый лист лопуха.

— Глянь, — Кряк развернул свёрток. На листе лежала горстка хмелевых шишек, но не обычных — они были покрыты тонкой серебристой паутиной, которая слабо пульсировала, словно живая. — Это с моей стороны, у ручья. Всё поле плетением затянуло. Феи пропали. И вода в ручье… — он запнулся. — Вода чёрная стала.

Эрни взял одну шишку, поднёс к носу. Пахло не хмелем, а сыростью и чем-то кислым, как от старого погреба, где перестояла капуста. Паутина на пальце не жгла, но холодок от неё пробирал до кости.

— Кто это сделал? — спросил он.

— Не знаю. Но барсуки чуют неладное. Говорят — под землёй кто-то ходит. Глубоко. И всё тепло сосёт.

— Подземный гриб, — сказал Эрни после долгой паузы. — Гнилушник. Я думал, они перевелись после того, как старый лес вырубили.

Кряк вытаращил глаза:

— Гнилушник?! Так это ж… он же питается…

— Сказочной росой, — кивнул Эрни. — Тем самым светом, что феи оставляют на хмеле. Если гриб пробрался под поля, он вытягивает всё. Феи без росы слабеют, хмель без фей вянет.

— А феи-то где? — тихо спросил гоблин.

Эрни посмотрел в сторону полей. Солнце уже клонилось к закату, но серая дымка над кустами стала гуще, почти непроницаемой.

— Живы, — сказал он твёрдо. — Чувствую. Но где-то глубоко, под землёй. Спрятались. Если мы их не найдём и не выгоним гриб — они не выберутся.

Кряк помолчал, потом решительно стукнул кулаком по перилам крыльца:

— Что надо делать?

— Мне понадобится твоя работа, — Эрни посмотрел на гоблина с той спокойной уверенностью, которая за сотни лет выручала их обоих не раз. — Но не бочки. Другое.

Глава 6, где корень идёт на помощь

Кряк ушёл затемно, забрав с собой пустой бочонок и наказ: выточить из дуба ровно двадцать семь колышков, каждый длиной в ладонь Эрни, и на каждом вырезать руну «Стой». Гоблин не переспрашивал — когда огр-маг даёт такие поручения, лучше просто сделать.

Сам же Эрни остался в трактире, но не для варки. Он зажёг свечу, поставил посох в центр кухни и достал с самой верхней полки, куда редко заглядывал, тяжёлый корень старого вяза. Корень этот прабабка закопала в землю в день, когда родился Эрни, и выкопала ровно через сто лет, когда передала ему трактир. С тех пор он лежал, набираясь силы.

— Ну, бабушка, — сказал Эрни, проводя пальцами по узловатой поверхности. — Помоги.

Корень был холодным и тяжёлым, но когда Эрни положил на него руки и начал тихо напевать ту самую колыбельную, которой феи убаюкивали хмель, корень отозвался — слабым пульсом, похожим на сердцебиение.

Всю ночь Эрни сидел на кухне, не смыкая глаз. Посох мерно покачивался, водил веслом в пустом котле (не для варки, а чтобы держать ритм), а из корня старого вяза медленно выползали тонкие светлые нити — те самые, что умеют находить живое под землёй. Эрни собирал их, сплетал в верёвку, и к утру на столе лежало двадцать семь светящихся шнуров — ровно столько, сколько колышков должен был принести Кряк.

Глава 7, где колышки поют в земле

Кряк вернулся на заре, ввалился в дверь, вывалил из мешка колышки и тут же рухнул на лавку без сил.

— Двадцать семь, — выдохнул он. — С рунами. Сын помогал. Теперь говори, что дальше.

Эрни взял первый колышек, обмотал его светлой нитью, и на глазах у гоблина дерево впитало нить, оставив на поверхности слабый серебряный узор.

— Теперь надо вбить их по краю поля, — сказал Эрни. — По кругу. Каждый на глубину локтя. И каждый полить… — он замялся.

— Чем? — Кряк приподнялся.

— Тем, что осталось от прошлогоднего эля. Не волшебного, простого. Гнилушник не выносит живого хмеля, даже перебродившего. Выжжет его.

— Так у тебя же оставалось! — обрадовался гоблин. — Три бочонка в дальнем углу подвала!

— Оставалось, — вздохнул Эрни. — Если только мыши не… В общем, пойдём.

В подвале их ждало разочарование: два бочонка рассохлись, третий, хоть и уцелел, но эль в нём давно превратился в уксус. Эрни принюхался, макнул палец, попробовал — кислятина страшная.

— Не пойдёт, — сказал он. — Слишком слабый. Надо варить новый. А времени в обрез — если до завтрашнего полудня не поставим заслон, гриб уйдёт глубже, и фей не достать.

Кряк сел на ступеньку, обхватил голову руками.

— За ночь эль не сваришь.

— Обычный — нет, — сказал Эрни. — А этот… может, и сварю.

Он посмотрел на свой посох, на корень вяза, оставленный наверху, на лицо уставшего гоблина.

— Помогай.

Глава 8, где варево спешит

Никогда ещё кухня трактира не работала в таком бешеном ритме. Эрни рубил солод, покачиваясь в такт, Кряк таскал воду из родника (вода, к счастью, у пня оставалась чистой), посох сам поддерживал огонь в очаге, подкидывая поленья.

Варить надо было не три дня, а уложиться в один.

— Срезаем время брожения, — бормотал Эрни, засыпая хмель горстями. — Не для вкуса, для силы. Грибу нужно отдать запах живого хмеля, а не нежность.

Кряк, который никогда не видел варки изнутри, только изредка приносил готовые бочки, сидел на табурете и смотрел, раскрыв рот. Посох то опускал весло, то поднимал, выписывая в котле восьмёрки; Эрни время от времени прикладывал ладонь к чугунному боку, и тот отзывался гулом, похожим на дальний гром.

К полуночи котёл закипел особенно яростно, и Эрни понял — пора.

— Неси колышки, — сказал он Кряку. — Сейчас пойдём вбивать.

— А эль? — опешил гоблин. — Он же ещё горячий!

— Так и надо. Гнилушник должен почуять пар, — Эрни уже набирал первую кружку свежего, неостывшего варева. — Живой, горячий хмель — для него как огонь.

Они вышли в ночь, вооружённые колышками, вёдрами с элем и решимостью. Эрни шёл по краю поля, отсчитывая шаги, Кряк следом — вбивал колышки тяжёлой киянкой, которую прихватил из своей мастерской. Каждый колышек входил в землю с глухим стуком, и каждый, политый горячим элем, начинал слабо светиться — сначала жёлтым, потом белым, потом серебряным.

На пятнадцатом колышке Кряк выбился из сил, но не жаловался. Только спросил:

— Помогает?

Эрни остановился, прислушался к земле. Под ногами было тихо, но эта тишина стала другой — не мёртвой, а настороженной, словно кто-то большой и недобрый замер, почуяв опасность.

— Помогает, — сказал он. — Продолжаем.

К рассвету они вбили двадцать седьмой колышек, замкнули круг. Эрни вылил последнее ведро эля на землю в центре поля, и оттуда — из самой глубины — донёсся слабый, едва слышный звон.

Голоса фей.

— Живы, — выдохнул Кряк и сел прямо в грязь.

Эрни опустился рядом, положил руки на землю. Через колышки, через нити из корня вяза, через горячий хмельной пар он послал вниз ту самую колыбельную, которую пел шишкам при сборе:

— Спи спокойно. Проснись с песней.

Подземный холод отступил. Земля под ладонями стала тёплой, влажной, и по краям поля, у самых колышков, начали пробиваться тонкие белые нити — но не те, серебристые и злые, а простые, грибные, которые тянутся к свету, чтобы дать жизнь, а не отнять.

Гнилушник уходил.

Глава 9, где поля снова поют

Три дня Хмелевые Поля стояли голые и тихие. Эрни и Кряк приходили каждое утро, проверяли колышки, доливали свежий эль (пришлось открыть запасной бочонок, который Эрни берёг на праздник Осеннего Равноденствия). На третий день по краям кустов показалась зелень — робкая, но живая.

А на четвёртый, когда Эрни сидел на крыльце и пил утренний чай, к нему на плечо опустилась крошечная фигурка в истрёпанном вишнёвом венке.

— Розочка, — тихо сказал он, боясь дышать.

— Эрни, — прошептала фея. Голос у неё был слабый, как последний осенний лист на ветру, но живой. — Мы там… под землёй… пели твою песню. Чтобы не забыть, как пахнет хмель.

— И как же он пахнет? — спросил Эрни, поднося её к самому носу.

— Тобой, — сказала Розочка и слабо улыбнулась. — Тобой и домом.

Через неделю поля ожили. Феи возвращались маленькими группками — сначала самые крепкие, потом те, что послабее, потом и вовсе все до единой. Хмель, получивший обратно свой свет, расправил листья, выбросил новые шишки — не такие крупные, как в прошлые годы, но звонкие, упругие, полные жизни.

Кряк привёз три новых бочонка — бесплатно, «за починку мира», как он выразился. Эрни заложил варку, но теперь не спешил, дал элю выстояться месяц, как положено.

А когда в пятницу, ровно в полдень, он откупорил первый бочонок нового урожая, вкус у эля оказался особенным. В нём чувствовалась не только сладость мёда и горчинка хмеля, но и та самая глубокая нота — земли, которая помнит борьбу, и света, который победил.

— Хорош, — сказал Эрни, и посох в углу довольно блеснул.

Феи, сидевшие на карнизе, запели тонкими голосами, и их песня смешалась с ароматом, потянувшимся из распахнутой двери трактира.

Первым зашёл Кряк с сыновьями — они принесли новую доску для вывески, которую вырезали в подарок. На доске был изображён щербатый пень, а над ним — хмелевая шишка, из которой вылетали три крошечные феи.

— Чтобы помнили, — сказал гоблин и отвернулся, делая вид, что поправляет воротник.

Эрни налил ему кружку, себе — вторую, и они сели у окна, глядя, как солнце красит Хмелевые Поля в цвет молодого золота.

— Знаешь, — сказал Кряк, отхлебнув. — Я ведь боялся, что в этом году урожая не будет.

— Будет, — ответил Эрни. — Будет. И эль — тоже.

За окном феи кружились над первыми шишками, и их смех был похож на звон самых маленьких колокольчиков, какие только бывают на свете. А старый огр задумчиво смотрел в окно и думал: «Гнилушник случайно здесь появился или есть тот, кто его позвал?»

---

Часть вторая. Тот, кто варит на злобе

Глава 1, где на пороге появляется незваный гость

Прошло две недели после того, как Хмелевые Поля ожили. Эрни как раз заканчивал разливать новый эль по бочонкам, когда в дверь трактира постучали. Не вошли — постучали, хотя дверь всегда была открыта.

— Войдите, — сказал Эрни, вытирая руки о фартук.

На пороге стоял гном. Не из тех, что живут в этих краях — низкорослые, плотные, с вечно перепачканными сажей лицами. Этот был высок для своего народа, почти вровень с Эрни, и одет в чёрный кожаный передник, весь в потёках воска и застарелого пива. Борода у него была заплетена в тугую косу, на концах которой позвякивали железные кольца. Пахло от него кислым суслом, дымом и ещё чем-то острым, неприятным.

— Значит, ты и есть тот огр, который эль варит, — сказал гном, оглядывая трактир с таким видом, будто оценивал, сколько тут можно сломать. — Гнум меня зовут. Гнум Железный Кулак.

— Эрни, — представился огр, спокойно складывая руки на груди. — Чай будешь?

Гнум фыркнул.

— Не чай мне нужен. Я смотрю, поля твои ожили. Жалко. Я уж думал, ты закроешься.

Эрни на миг замер, потом медленно выдохнул.

— Так это ты Гнилушника наслал.

— А что такого? — Гнум вошёл, сел за стол, не дожидаясь приглашения. — Бизнес есть бизнес. Твои клиенты ко мне не ходят, мои — к тебе. А я не привык делиться.

Он достал из-за пояса небольшую флягу, отхлебнул, крякнул. Запах от фляги разошёлся по трактиру тяжёлый, дрожжевой, с нотками жжёного сахара и чего-то металлического.

— Хочешь? — гном протянул флягу Эрни. — Мой эль. «Кровавый Закат» называется.

— Спасибо, не пью до обеда, — вежливо отказался Эрни, хотя внутри у него всё похолодело. Он слышал о «Кровавом Закате». Слухи доходили до него через проезжих купцов, которые иногда заглядывали на огонёк. Говорили, что после кружки этого эля самый тихий человек начинает искать драки, а двое друзей обязательно поссорятся до крови.

— И правильно, — усмехнулся Гнум. — Слаб ты для моего эля. Твой-то, говорят, убаюкивает. А мой — зажигает!

Он хлопнул ладонью по столу, и по дереву пошла тонкая трещина.

— Убирайся, — сказал Эрни спокойно, но посох в углу глухо звякнул, и на кухне что-то зашипело в остывающем котле. — Ты едва не погубил моих фей, чуть не убил хмель. Я не стану с тобой торговать, не стану соревноваться. Просто уйди.

— Ай, страшно, — оскалился гном. — Но я уйду. Только запомни: поля твои я не трону больше. Договорились? Но клиентов — не жалуйся, если мои станут твоих калечить.

Он встал, бросил на стол медяк — плату за несуществующий чай — и вышел, хлопнув дверью так, что звякнули кружки на полках.

Эрни постоял, глядя ему вслед, потом подошёл к столу, поднял медяк. Монета была старая, с какого-то южного королевства, и на ней был выбит не король, а кулак, сжимающий кружку.

— Значит, конкурент, — тихо сказал он.

Посох подкатился к ноге, ткнулся в колено.

— Знаю, знаю, — вздохнул Эрни. — Надо съездить, посмотреть. Как говорится, держи врага близко.

Глава 2, где Эрни посещает таверну «Драчливый Кабан»

Таверна Гнума стояла в трёх милях к востоку, на перекрёстке двух старых торговых путей. Здание было когда-то добротной почтовой станцией, но теперь выглядело так, будто его штурмовали несколько раз и каждый раз неудачно. Крыша кое-как залатана, окна заколочены досками, только на двери висела вывеска: огромный кабан с налитыми кровью глазами, а над ним — кружка, из которой выплёскивается красная пена.

Эрни подошёл к конюшне — вместо лошадей там стояли два здоровенных волкодава, которые лениво рыкнули, но не поднялись. Конюшня пахла псиной и прогорклым салом. Он оставил посох у входа (внутрь с оружием не пускали, как гласила табличка, хотя, судя по звону и крикам, оружие там было у каждого второго) и толкнул дверь.

Внутри было темно, душно и шумно. Трактир Гнума не был большим, но казался тесным из-за низкого потолка и множества столов, сдвинутых так, что между ними с трудом протискивался человек. На стенах вместо привычных Эрни вязанок трав и чистых полотенец висели рога, черепа и, что особенно неприятно, разбитые кружки — как трофеи.

За столами сидели гномы, пара здоровенных троллей, несколько людей с грубыми лицами. Все пили из одинаковых чёрных кружек, и все — Эрни заметил это сразу — сидели настороженно, словно ждали, когда сосед заденет их локтем. Воздух был тяжёлым от запаха кислого пива, жареного лука и ещё чего-то, что Эрни определил как злость. Злость здесь висела в воздухе, как пыль, оседала на одежде, пробиралась под кожу.

— Эй, огр! — рявкнул кто-то из угла. — Заблудился? Здесь не твои сказки!

Грубый хохот прокатился по залу. Эрни не ответил, прошёл к стойке.

За стойкой стоял Гнум. Не один — рядом с ним возились два его сына, такие же коренастые, с теми же железными косичками в бородах. Стойка была сделана из толстых дубовых досок, вся в зарубках — Эрни с удивлением понял, что это следы от топоров и ножей, которые вонзались в дерево в пылу ссор.

— А, гость! — осклабился Гнум. — Налить тебе? Бесплатно, для знакомства.

— Налей, — неожиданно для себя сказал Эрни. — Только в мою кружку.

Он поставил на стойку свою глиняную кружку — ту самую, с руной «Дом» на дне. Гнум поморщился, но плеснул из бочонка. Эль был тёмным, почти чёрным, с красноватым отливом. Пена опадала быстро, оставляя на стенках рыжие разводы.

Эрни поднёс кружку к носу. Пахло дрожжами, жжёной карамелью и железом. Кровью, понял он. Запах крови был едва уловим, но для его носа, привыкшего к тонким ароматам хмеля, он стоял остро, как заноза.

Он не стал пить. Вместо этого спросил:

— Как ты это варишь?

Гнум усмехнулся, облокотился на стойку, явно довольный интересом.

— Хочешь секрет узнать? Так и быть, покажу. Только потом не жалуйся.

Глава 3, где раскрывается секрет «Кровавого Заката»

Гнум провёл Эрни на задний двор. Здесь, под навесом из просмолённой парусины, стояло варево. Не чугунный котёл, как у Эрни, а железная бадья, впаянная в кирпичную печь. Вокруг было грязно: на земле валялись пустые мешки, разбитые бутылки, какие-то тряпки. Но Эрни смотрел не на это. Он смотрел на то, что гном засыпал в бадью.

— Солод я беру самый дешёвый, — рассказывал Гнум, не скрывая гордости. — Нежный, сладкий — это не для моего эля. Мой должен бить в голову. Поэтому я добавляю жжёный сахар, перец, кору горького дуба… А главное — вот это.

Он достал из-под стола закупоренную бутыль из тёмного стекла. Внутри плескалась тёмно-красная жидкость.

— Настойка на железе и ссоре, — пояснил он. — Как делаю? Собираю кровь с носов после каждой драки, настаиваю на старых гвоздях, добавляю слёзы проигравших. Звучит страшно? А ты попробуй! Вкус — огонь!

— И твои клиенты после этого дерутся, — тихо сказал Эрни.

— А то! — Гнум аж подпрыгнул от восторга. — У меня каждую ночь — представление! Кто кого, на чьей стороне. Я ещё и ставки принимаю. А наутро — новые кружки продаю, новые столы… Драка — это мой главный товар, огр. Эль — только повод.

Он хлопнул Эрни по плечу, но тот даже не качнулся.

— А хмель ты где берёшь? — спросил Эрни, хотя уже догадывался.

— Раньше у купцов покупал. Но хороший хмель дорогой, а плохой — не даёт нужной горечи. Вот я и подумал: а почему бы мне не ослабить твои поля? Гнилушник — штука полезная. Он землю иссушает, хмель вянет, феи… ну, феи мне не нужны. Я слышал, они твоему элю душу дают. А мне душа не нужна. Мне нужна кровь.

Он сказал это с такой простотой, будто речь шла о погоде. Эрни почувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, древняя ярость — та, что досталась ему от предков, которые когда-то были не трактирщиками, а воинами. Посох за дверью глухо стукнул, но Эрни сжал кулаки, заставил себя выдохнуть.

— Гнум, — сказал он ровно. — Ты едва не погубил живые существа. Феи — не скот, не сырьё. Они мои соседи, понимаешь? И хмель твой — не хмель, если он растёт без света.

— Сказки, — отмахнулся гном. — Бизнес есть бизнес.

— Нет, — Эрни покачал головой. — Бизнес — это когда ты продаёшь то, что сделал своими руками, и гордишься этим. А то, что ты делаешь… это даже не ремесло. Это отрава.

Гнум нахмурился. Впервые его лицо потеряло самодовольное выражение.

— Ты пришёл меня учить? Огр, который фей своих жалеет? Убирайся, пока я не позвал своих ребят.

— Я уйду, — сказал Эрни. — Но запомни: Гнилушник, которого ты призвал, не исчез. Он ушёл в глубину, но он там. И если ты продолжишь вредить земле, он вернётся. К тебе.

Он развернулся и пошёл к выходу. За спиной Гнум что-то крикнул, но Эрни уже не слушал. Он вышел на воздух, взял посох, прижал его к груди и долго стоял, глядя на серое небо.

— Не так я себе представлял соревнование, — сказал он вслух. — Думал, будем с ним рецептами обмениваться, эль дегустировать…

Посох согласно качнулся.

Глава 4, где Эрни не сдаётся

Вернувшись в трактир, Эрни долго сидел на крыльце, смотрел на Хмелевые Поля и думал. Феи, оправившиеся после нашествия, кружили над кустами, но их полёт был тревожным — они чувствовали, что хозяин неспокоен.

— Эрни, ты чего? — Розочка села на его колено, заглянула в глаза. — Грустный какой.

— Да так, — он погладил её пальцем. — Узнал я, кто Гнилушника наслал.

— И кто? — фея нахмурилась, и её крылышки встали дыбом.

— Гном один. Таверна у него неподалёку. «Кровавый Закат» варит. После его эля все дерутся.

— Фу, — Розочка сморщила носик. — А зачем он нам навредил?

— Чтобы мой эль не продавался. Чтобы клиенты к нему шли.

Фея задумалась, покрутила в пальчиках лепесток, потом сказала:

— А ты не думал, что его клиенты к тебе придут? Если им надоест драться?

— Думал, — вздохнул Эрни. — Но они же не знают, что есть другой эль. Другой… вкус.

Он помолчал, потом встал, решительно отряхнул штаны.

— Значит, надо показать.

Глава 5, где происходит необычная дегустация

Идея пришла к Эрни не сразу, а через три дня, когда он наблюдал, как Кряк привёз новые бочонки. Гоблин, узнав о конкуренте, так разозлился, что готов был идти в таверну Гнума с бондарным молотом.

— Не надо, — остановил его Эрни. — У меня другой план.

— Какой?

— Сделаем так, чтобы его же клиенты захотели попробовать мой эль.

— И как? Они же к тебе не пойдут. Они же там… того… — Кряк покрутил пальцем у виска. — Буйные.

— А мы придём к ним. Не с дракой. С предложением.

На следующий вечер Эрни нагрузил телегу Кряка тремя бочонками своего эля — не самого лучшего, но честного, успокаивающего. Кряк запряг барсуков, и они отправились к «Драчливому Кабану». Эрни не взял посох — оставил его в трактире, велев следить за порядком. Вместо этого он захватил большой медный поднос и кружки.

Когда они подъехали, у таверны уже собиралась обычная вечерняя публика. Гнум, увидев Эрни, вышел на порог, сжав кулаки.

— Ты чего припёрся? Я сказал — поля не трону, но это не значит, что я пущу тебя на порог!

— А я и не прошусь, — спокойно ответил Эрни. — Я просто хочу угостить твоих гостей. На улице. Бесплатно.

Он поставил поднос, налил из первого бочонка, и аромат — мёд, хмель, утренний туман — поплыл по двору, перебивая кислый дух, тянувшийся из таверны.

Первыми подошли двое гномов, которые уже успели поцапаться из-за карт. Они понюхали, переглянулись, выпили.

— Ничего так, — буркнул один. — Мягкий.

— Слабый, — добавил второй, но кружку не отставил.

Потом подтянулись другие. Эрни наливал, не торопясь, объяснял, откуда хмель, кто такие феи, как варят эль. Он рассказывал просто, без назидания, будто соседям за забором.

Гнум стоял в дверях, скрестив руки, и злился. Он уже хотел позвать сыновей, чтобы вытолкали огра, но вдруг заметил, что его постоянные клиенты, выпившие кружку-другую «Спокойной Ночи», начали улыбаться. Не злобно, не пьяно, а просто. Кто-то сел на лавку, кто-то заговорил с соседом без обычного вызова.

— Это что за фокусы? — рявкнул Гнум, выходя на крыльцо.

— Никаких фокусов, — сказал Эрни. — Просто хороший эль. Твой — разжигает, мой — успокаивает. И тот и другой нужны. Но если ты продолжишь вредить моим полям, я пойду в гильдию трактирщиков. И твою тайну с Гнилушником узнают все. И тогда не только мои клиенты от тебя отвернутся.

Гнум побледнел (насколько может побледнеть гном). Гильдия трактирщиков была страшной силой — они могли лишить лицензии, запретить поставки хмеля, выгнать из города. Без хорошего хмеля его эль превратится в простую кислятину, и драки сами собой сойдут на нет.

— Ты… — начал он, но Эрни его перебил.

— Я не враг тебе, Гнум. Ты варишь сильный эль. Может, слишком сильный, но это твоё дело. Только не вреди живым. Феям, хмелю, земле. Договаривайся с купцами, покупай нормальный хмель, вари честно. А я не буду мешать твоему бизнесу. Но если ещё раз…

Он не закончил. Гном долго смотрел на него, потом сплюнул, развернулся и ушёл в таверну. Дверь за ним захлопнулась, но Эрни заметил, что один из сыновей Гнума украдкой взял с подноса кружку и отпил.

— Ну что? — спросил Кряк, когда они ехали обратно. — Как думаешь, угомонится?

— Не знаю, — честно ответил Эрни. — Но мы ему показали, что есть другой путь. Дальше — его выбор.

Эпилог, в котором мир восстанавливается

Месяц спустя Эрни получил короткую записку, принесённую почтовым голубем. На обрывке пергамента было выведено корявыми буквами:

«Хмель купил. Честный. Эль хуже не стал. Клиенты всё равно дерутся, но не до смерти. Гнум».

Эрни улыбнулся, положил записку на полку, рядом с феиным венком.

— Прогресс, — сказал он.

Посох в углу довольно звякнул.

В тот же вечер в трактир зашли двое незнакомых гномов. Они долго оглядывались, смущались, но наконец сели за стол и попросили кружку «Спокойной Ночи».

— Говорят, у вас эль без драки, — сказал один.

— Без драки, — подтвердил Эрни, наливая.

— А если нам захочется подраться? — спросил второй.

— Не захочется, — ответил Эрни и поставил перед ними кружки.

Гномы выпили, помолчали, потом первый сказал:

— А ведь правда. Не хочется.

— И хорошо, — кивнул Эрни. — Пирог будете?

За окном феи кружили над Хмелевыми Полями, и их смех был похож на звон самых маленьких колокольчиков. А в трёх милях к востоку Гнум Железный Кулак впервые за долгое время не стал подливать в свой эль железную настойку, а просто засыпал хороший хмель и заварил честное пиво.

Вкус получился непривычно мягким. Гном поморщился, потом налил себе ещё.

— Ничего, — сказал он сам себе. — Привыкнем.

А следующим утром на пороге трактира «У Щербатого Пня» стоял бочонок с нацарапанной надписью: «Попробуй. Гнум». Эрни открыл, понюхал, улыбнулся и убрал в подвал — дозревать. Всему своё время.

--

Часть третья. Самая длинная ночь

Глава 1, где зима приходит раньше срока

Эрни знал, что зима в этом году будет тяжёлой, ещё когда листья на дубах у ручья пожелтели на две недели раньше обычного. Он знал это по тому, как барсуки Кряка набивали свои норы соломой, как феи, обычно беззаботные, принялись утеплять гнёздышки мхом и пухом, а главное — по тому, как посох в углу начал тихонько звенеть по ночам, словно предупреждал.

— Знаю, знаю, — бормотал Эрни, кутаясь в шерстяной платок, который связала ему одна из постоянных посетительниц, старая ведьма-отшельница. — Приготовимся.

Он заготовил дров на две зимы вперёд, засолил грибов и мяса, наварил крепкого, простого эля без волшебства — для тепла, а не для души. Но тревога не уходила.

Утром, когда первый снег лёг на Хмелевые Поля, случилось то, чего Эрни боялся больше всего.

Он вышел на крыльцо с кружкой утреннего чая и замер. Поля были белыми, но не от снега. Снег лежал ровно, а над ним, на высоте человеческого роста, висела тонкая ледяная корка. Она искрилась на солнце, но свет проходил сквозь неё холодным, мёртвым, и под этой коркой хмелевые кусты стояли поникшие, придавленные невидимой тяжестью.

— Ранний ледник, — прошептал Эрни, и кружка выпала у него из рук.

Он слышал о таком от прабабки. Раз в несколько десятков лет, когда звёзды сходятся особым образом, холод спускается с гор не снегом, а тонким ледяным покровом, который не тает, даже если солнце светит. Он сковывает землю, не даёт корням дышать, и если не убрать его до того, как он врастёт в почву, всё живое погибнет.

— Розочка! — крикнул Эрни, сбегая с крыльца. — Феи!

Тишина. Ни тонкого смеха, ни серебряного звона. Он разгрёб снег у ближайшего куста, заглянул под ледяную корку — и увидел их. Феи сидели на ветках, обхватив друг друга, и все они были покрыты тонким слоем инея. Живые, но неподвижные, словно капли смолы, в которых застыли насекомые.

— Ледник их заморозил, — сказал подоспевший Кряк. Гоблин примчался на барсуках, без телеги, в одном фартуке поверх ночной рубахи. — Я такое помню. В детстве было. Мой дед рассказывал: если не снять корку за день, она прирастёт намертво.

— Как её снимать? — спросил Эрни, уже зная ответ.

— Только теплом. Сильным, ровным теплом, которое не растопит, а отогреет по чуть-чуть. Но где ж взять столько тепла на всё поле?

Эрни оглядел Хмелевые Поля. Они простирались на добрую сотню шагов в каждую сторону. Даже если он разведёт костры по краям, ледник в центре останется.

— А если эль? — спросил он вдруг. — Горячий, свежесваренный?

— Эль? — Кряк почесал затылок. — Тепло от него есть, но чтоб на всё поле… Эрни, тебе нужен не просто котёл, тебе нужна река эля. Тёплая река.

Они замолчали. Ветер шевелил ледяную корку, и она издавала тонкий, жалобный звон — словно феи пытались позвать на помощь, но голоса не слушались.

Глава 2, где неожиданная помощь приходит с востока

Эрни сидел на крыльце, перебирая в голове все варианты. Запасы эля были — но их едва хватило бы на треть поля, если лить прямо из бочек. Варить новый эль было бессмысленно: без хмеля, скованного льдом, он не получится волшебным, а обычный не даст нужного тепла. Кряк уехал собирать гоблинов — может быть, вместе они придумают, как обогреть поле дровами и паром.

Солнце поднялось выше, но ледник даже не думал таять. Он лишь сильнее блестел, и под его поверхностью Эрни видел, как медленно, очень медленно, синеют лапки фей.

— Нужно тепло, — сказал он посоху. — Много тепла. И быстро.

Посох задумчиво постучал по половице. Потом, словно вспомнив что-то, ткнул навершием в сторону востока — туда, где через три мили стояла таверна «Драчливый Кабан».

— Гнум? — Эрни нахмурился. — Ты серьёзно?

Посох стукнул ещё раз.

— Он же конкурент. Он же… — Эрни замолчал. Вспомнил записку, которую получил месяц назад. Вспомнил бочонок с надписью «Попробуй», который до сих пор стоял в подвале, набираясь сил. Вспомнил, как сын Гнума украдкой пил его эль.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Хуже не будет.

Он не стал седлать барсуков — побежал сам, широкими, размеренными шагами огра, который умеет бегать долго и почти без шума. Посох он взял с собой.

Таверна «Драчливый Кабан» выглядела ещё мрачнее, чем в прошлый раз. Но на этот раз из трубы валил густой дым, и заколоченные окна светились изнутри — там топили печи на полную мощность. Эрни постучал. Дверь открыл сам Гнум, с закопчённым лицом и кожаным фартуком, перепачканным суслом.

— Ты? — удивился он. — Чего надо?

— Помощи, — прямо сказал Эрни. — Ранний ледник накрыл мои поля. Феи заморожены. Хмель гибнет. Мне нужно много тепла, быстро.

Гнум скрестил руки на груди.

— И с чего бы мне тебе помогать? Ты мне клиентов отбил, гильдией пугал…

— Я не отбивал, я просто наливал, — спокойно ответил Эрни. — И ты сам начал варить честнее. Я видел твой бочонок. Спасибо, кстати.

Гном моргнул, явно не ожидая благодарности.

— Это… да ладно, — буркнул он. — Но при чём тут я?

— У тебя большая печь. И, наверное, большие котлы.

— Есть, — нехотя признал Гнум. — Но они для варки, не для…

— Я знаю, — перебил Эрни. — Я не прошу твои котлы. Я прошу… твой эль.

Гнум вытаращил глаза.

— Мой эль? «Кровавый Закат»? Он же…

— Горячий, — сказал Эрни. — В прямом смысле. Он горячий, когда только сварен. В нём много жжёного сахара и железа. Он долго держит температуру. Если мы сварим много такого эля и прольём его по полю… он растопит ледник.

— Ты хочешь залить мои поля своим пойлом?! — возмутился Гнум. — Ты…

— Не свои, — тихо сказал Эрни. — Я хочу, чтобы мы сварили его вместе. На твоей печи, из моего хмеля и твоего солода. И пролили по моим полям. Иначе феи погибнут. А без фей… — он помолчал, — без фей не будет хорошего хмеля ни у меня, ни у тебя. Потому что феи — они не только мои, они для всего леса. Если они погибнут, хмель в этих краях выродится. И твой «Кровавый Закат» станет просто горькой водой.

Гнум долго молчал. Потом сплюнул в сторону, что у гномов означало раздумье.

— А если не поможет?

— Тогда я отдам тебе три бочки своего лучшего эля, — сказал Эрни. — Бесплатно. И помогу с ремонтом крыши, я видел, у тебя течёт.

— Пять бочек, — сказал Гнум.

— Четыре.

— Четыре с половиной.

— Идёт, — кивнул Эрни.

Гном ещё раз сплюнул, потом посторонился, пропуская огра в таверну.

— Заходи. Только не смей ничего трогать без спроса. И скажи своему посоху, чтобы не колдовал без дела.

Глава 3, где два врага варят вместе

Кухня Гнума была полной противоположностью кухни Эрни. Вместо чугунного котла на цепях — три железные бадьи, впаянные в кирпичную кладку. Вместо вязанок трав — связки жгучего перца и пучки коры. Вместо тишины — грохот и лязг, потому что сыновья Гнума, трое коренастых парней с ещё не отросшими бородами, носились по кухне, подкидывая дрова и помешивая варево.

— Слушай сюда, — Гнум развернул перед Эрни засаленный свиток. — Мой рецепт. Видишь? Солод, жжёный сахар, перец, кора горького дуба, настойка на железе… Что скажешь?

Эрни внимательно изучил рецепт.

— Железа многовато, — сказал он наконец. — И перца. Если мы зальём этим поля, земля потом два года не родит.

— А что ты предлагаешь?

— Убрать настойку. Вместо неё добавить моего хмеля. И… — он замялся, — немного мёда. Для мягкости.

— Мёда? — Гнум скривился. — Ты из моего боевого эля хочешь сделать сладкую водичку?

— Нет, — терпеливо сказал Эрни. — Я хочу, чтобы он грел, но не жёг. Понимаешь? Ледник нужно растопить мягко, иначе феи не проснутся, а просто… сварятся.

Гном покосился на него, потом на своих сыновей.

— Что скажете?

Старший, Глим, который в прошлый раз украдкой пил эль Эрни, неуверенно поднял руку:

— Отец, а может, попробуем? В прошлый раз, когда мы купили тот хмель… ну, драки стали реже, но и клиенты не ушли. Даже больше пришло.

— Молчать! — рявкнул Гнум, но как-то без огонька. Помолчал, потом махнул рукой. — Ладно. Делаем по-твоему. Но если не сработает, я тебе башку откручу.

— Договорились, — улыбнулся Эрни.

Варили они вместе. Эрни отвечал за хмель и мёд, Гнум — за солод и огонь. Сыновья таскали воду из ручья — того самого, что недавно был чёрным от Гнилушника, а теперь снова стал прозрачным. Посох Эрни поставили в угол, и он тихонько покачивался в такт, иногда подскакивая, чтобы поправить огонь или помешать варево, когда ни Эрни, ни Гнум не видели.

— Слушай, — сказал Гнум, когда эль уже вовсю кипел в трёх бадьях. — А эти твои феи… они правда так важны для хмеля?

— Правда, — кивнул Эрни. — Они поют ему. Когда хмель слышит песню, он растёт сладким. Когда нет — горьким и пустым.

— И ты никогда не пробовал без них? Может, горький хмель тоже хорош для чего-то?

— Пробовал, — признался Эрни. — В первый год после того, как открыл трактир. Я тогда не знал про фей, думал — ну растёт себе хмель и растёт. Эль получился крепкий, но злой. После него люди спорили, ссорились. Я тогда чуть трактир не закрыл.

— И что?

— А потом Розочка прилетела. Сказала: «Ты забыл нас позвать». И показала, как надо. С тех пор мы вместе.

Гнум хмыкнул, помешивая варево.

— Сказки, — сказал он, но уже не так уверенно, как раньше.

К полудню эль был готов. Не такой тёмный, как «Кровавый Закат», и не такой светлый, как «Спокойной Ночи», — янтарный, густой, с высокой пеной, которая пахла и мёдом, и жжёным сахаром, и чем-то неуловимым, похожим на летний дождь.

— Красивый, — неожиданно сказал Глим, заглядывая в бадью. — Никогда такого не варил, отец.

Гнум отодвинул сына, зачерпнул кружкой, отхлебнул. Поморщился, потом налил ещё. Пожевал губами.

— Слабоват, — вынес вердикт. — Но… ничего. Греет.

— Тогда погнали, — сказал Эрни, взваливая на плечи ближайшую бадью. — До полей три мили, надо успеть, пока горячий.

Глава 4, где горячий эль спасает замороженных фей

Они несли бадьи на плечах — Эрни, Гнум, трое его сыновей, подоспевший Кряк с гоблинами и даже старый барсук, который тащил на спине четвёртую бадью в специальной люльке, сплетённой из лозы. По пути к ним присоединились двое постояльцев из таверны Гнума — здоровенный тролль-лесоруб и человек-кузнец, которые решили, что раз уж эль всё равно прольют, можно и помочь.

Когда они добрались до Хмелевых Полей, ледник уже начал проседать в центре, но края ещё держались крепко. Феи под коркой стали совсем синими, и Розочка, которую Эрни разглядел на самом верху ближнего куста, не двигалась.

— Лейте! — скомандовал Гнум, и они начали поливать поле горячим элем.

Это было странное зрелище. Янтарная жидкость растекалась по льду, шипела, испарялась, но не обжигала, а мягко, по-доброму отогревала замёрзшую землю. Пар поднимался белыми клубами, и в нём начинали мелькать первые искры — феи приходили в себя, стряхивали иней, расправляли крылья.

— Эрни! — услышал он тонкий голосок. Розочка выбралась из-под ледяной корки, села на его плечо, вся дрожащая, но живая. — Холодно… Зачем ты нас поливаешь?

— Чтобы согреть, — ответил Эрни, бережно прикрывая её ладонью. — Терпи, маленькая.

— А пахнет… — она принюхалась, — пахнет не тобой. Кто это варил?

— Друг, — коротко сказал Эрни. — Новый.

Гнум, услышав это, хмыкнул, но ничего не сказал. Только ловчее перехватил бадью и полил следующий ряд кустов.

К вечеру, когда солнце уже садилось за Зачарованный Лес, ледник исчез. Поле дышало паром, земля оттаивала, хмель медленно расправлял листья, а феи, все до единой, выбрались на поверхность и сидели на ветках, отряхиваясь и переглядываясь.

— Ты спас нас, — сказала Розочка, забираясь на нос Эрни, как она любила. — Спасибо.

— Не только я, — Эрни кивнул на Гнума, который стоял в стороне, старательно делая вид, что рассматривает барсука.

Розочка перелетела на плечо гному, наклонила голову.

— Ты тот, кто наслал Гнилушника? — спросила она строго.

Гнум поперхнулся.

— Я… ну… это было…

— Но ты пришёл на помощь, — перебила фея. — Значит, теперь ты не враг. — Она сорвала с себя маленький вишнёвый лепесток (новый, потому что старый венок остался под землёй) и приколола его к косе гнома. — Будешь нашим другом. Согласен?

Гнум открыл рот, закрыл, потом медленно кивнул.

— Согласен, — буркнул он. — Но эль свой варить буду по-прежнему.

— Вари, — великодушно разрешила Розочка. — Только теперь иногда будем прилетать к тебе петь. Чтобы хмель не горчил.

И она улетела обратно к своим.

Эпилог, в котором две таверны становятся соседями

Прошёл месяц. Зима установилась настоящая, снежная, но без ранних ледников. Хмелевые Поля отдыхали под толстым одеялом, и феи спали в глубоких гнёздышках, которые им помогли утеплить гоблины Кряка.

Эрни варил зимний эль — густой, с корицей и гвоздикой, который грел изнутри и навевал воспоминания о лете. Гнум тоже не скучал: его «Кровавый Закат» стал мягче, но не потерял характера, и в таверне «Драчливый Кабан» теперь не дрались, а играли в кости и пели песни — правда, очень громко.

А в канун зимнего солнцестояния, когда ночь была самой длинной, а звёзды — самыми яркими, на пороге трактира «У Щербатого Пня» появилась делегация. Гнум, его три сына и двое самых смелых гоблинов из мастерской Кряка (сам Кряк уже был внутри, грелся у печи).

— С праздником, — сказал Гнум, протягивая Эрни бочонок. — Попробуй. Это я на твоём хмеле сварил. Без железа.

Эрни открыл, налил себе кружку. Эль был тёмным, но не чёрным, как раньше, а глубокого рубинового цвета, с шапкой плотной пены. Вкус — жгучий, но мягкий, с долгим послевкусием мёда и зимних трав.

— Хорош, — сказал Эрни. — Очень хорош.

— Знаю, — буркнул Гнум, но щёки у него порозовели, и не от печного тепла.

Они сидели у печи, пили эль, ели пироги, которые Эрни испёк специально для такого случая, и слушали, как феи, проснувшиеся на миг, чтобы поздравить всех с самой длинной ночью, пели за окном тонкими голосами.

— Знаешь, — сказал Гнум, когда уже совсем стемнело, а звёзды высыпали на небо. — А я ведь раньше думал, что ты просто старый огр, который возится с цветочками.

— А теперь? — спросил Эрни.

— А теперь думаю, что ты старый огр, который возится с цветочками, но ещё и эль варишь, который… — он запнулся, подбирая слово.

— Который что?

— Который заставляет даже такого упрямого гнома, как я, признать, что он был неправ, — выпалил Гнум и, чтобы скрыть смущение, глотнул из кружки так, что закашлялся.

Эрни улыбнулся, налил себе ещё.

— Это не эль, — сказал он. — Это просто жизнь. Если к ней правильно подойти.

За окном феи допели свою песню и улетели досыпать. Снег искрился под луной. В печи весело потрескивали дрова. А в подвале трактира «У Щербатого Пня» стояли два бочонка рядом — один с «Кровавым Закатом», другой с «Спокойной Ночи». И оба тихонько пели, каждый свою песню, но в этот раз они звучали удивительно ладно, словно две партии в одной мелодии.

А следующим утром, когда Эрни вышел на крыльцо с кружкой чая, он увидел на перилах два венка — вишнёвый и железный, переплетённые вместе. Феи и гномы, видимо, отмечали свою новую дружбу всю ночь. Эрни оставил венки висеть — как напоминание о том, что даже самая длинная ночь заканчивается рассветом, если есть с кем её переждать.

---

Часть четвёртая. Нежданные гости и малая магия

Глава 1, где на пороге появляется кот

Глава 1, где на пороге появляется кот

Всё началось с того, что Эрни недосчитался сливок.

Он заметил это в понедельник утром, когда спустился в погреб за горшком сливок для утренней каши. Крышка была сдвинута, сливок на полпальца меньше, а на глиняном горшке — три тонкие параллельные царапины.

— Мыши? — спросил он у посоха, который, как всегда, дежурил у печи.

Посох отрицательно покачнулся. Мыши в трактире не водились — гоблины Кряка раз в месяц приносили специальные дубовые щепки, которые отпугивали грызунов, но не вредили домашней живности.

Во вторник пропал кусок сыра, оставленный на столе. В среду — маленькая рыбка из миски, которую Эрни приготовил для ухи. В четверг он, проснувшись на рассвете, услышал негромкое, очень требовательное мяуканье.

Он спустился вниз, зажёг свечу — и увидел его. На подоконнике, свернувшись калачиком, спал кот. Самый обычный с виду: рыжий, с белой грудкой и огромными зелёными глазами, которые сейчас были прикрыты. Одно ухо у него было надорвано, а на лапе виднелся старый шрам.

— Откуда ты взялся? — спросил Эрни.

Кот открыл один глаз, посмотрел на огра с выражением глубочайшего превосходства и снова закрыл.

Эрни вздохнул. В его практике ещё не было кота, который бы сам не ушёл, если ему не нравилось. Он налил в плошку молока, положил кусочек вчерашнего пирога, и кот, не торопясь, съел всё, умылся и, судя по всему, решил остаться.

— Ладно, — сказал Эрни. — Но если будешь воровать сливки — выгоню.

Кот посмотрел на него с таким видом, будто хотел сказать: «Это мы ещё посмотрим», и запрыгнул на лавку у печи.

Феи, прилетевшие через час, отнеслись к новому жильцу насторожённо. Розочка облетела кота по кругу, принюхалась, потом заявила:

— Он не простой. Он откуда-то из дальних мест. И от него пахнет дорогой.

— Может, заблудился, — предположил Эрни.

— Коты не заблуждаются, — авторитетно сказала фея. — Они приходят, когда нужно.

— И что ему нужно?

— Пока не знаю. Но узнаем.

С тех пор кот поселился в трактире. Эрни назвал его Рыжик, хотя, по правде, кот отзывался только на собственное, никому не известное имя. Он спал на печи, ловил мышей, которых, впрочем, не было, и каждое утро требовал молока, сидя у крыльца и глядя на дверь с терпением древнего сфинкса.

А ещё — это выяснилось позже — он умел открывать задвижки.

### Глава 2, где Кряк приносит странный заказ

— Эрни! — голос гоблина раздался ещё от калитки, и по тону было понятно: случилось что-то необычное. — Эрни, выходи!

Огр вышел на крыльцо, вытирая руки. Кряк стоял с раскрасневшимся лицом, а в руках держал не бочонок и не инструмент, а большой лист пергамента, исписанный мелким, витиеватым почерком.

— Что там?

— Заказ! — выдохнул гоблин. — Только не от кого-нибудь, а от…

Он оглянулся по сторонам, хотя во дворе, кроме кота, умывающегося на перилах, никого не было.

— От королевского двора!

Эрни взял пергамент, прочитал. Письмо было написано изысканным языком, с множеством оборотов, которые, как понял Эрни, означали примерно следующее: король, наслышанный о волшебном эле трактирщика из Зачарованного Леса, желает заказать бочонок к весеннему балу. Срок — через две луны. Оплата — золотом.

— Королевский двор, — повторил Эрни. — Им-то зачем мой эль?

— А ты что, не знаешь? — Кряк аж подпрыгнул от нетерпения. — При дворе сейчас эти… интриги, заговоры… Говорят, король боится, что на балу кто-нибудь отравит его или начнёт ссору. А твой эль, говорят, делает людей спокойными и честными.

— И откуда они знают про мой эль?

— Слухами земля полнится, — раздался голос с крыльца. Там сидел Гнум, который приехал как раз с парой бочонков для обмена. — Я им рассказал.

Эрни удивлённо посмотрел на гнома.

— Ты?

— А что такого? — Гнум нахмурился, словно его уличили в чём-то неприличном. — Ко мне на днях заезжал королевский гонец, спрашивал, где лучший эль в округе. Я и сказал: у огра Эрни. Потому что мой для бала не годится — после моего, знаешь, драки начинаются, а королям это ни к чему.

— Но ты же мой конкурент, — мягко сказал Эрни.

— Был, — буркнул Гнум. — Теперь, как та фея сказала, мы друзья. А друзья помогают. Да и потом, если ты прогоришь на королевском заказе, кто мне будет хороший хмель выращивать?

Эрни улыбнулся, спрятал письмо в нагрудный карман.

— Значит, нужно готовиться. Кряк, сколько у тебя уйдёт на бочонок, который и по королевскому двору покататься не стыдно?

— Если сыновья помогут — неделя. Но дерево нужно особенное. У меня есть пара дубовых досок, что лежали в ручье два года. Такая древесина даёт элю вкус, как у старого вина.

— Бери, что нужно. А я — за хмель.

### Глава 3, где феи собирают особенный хмель

Зимой хмель не собирали. Но для королевского заказа Эрни решил сделать исключение. В дальнем углу Хмелевых Полей, под толстым слоем снега, спали несколько кустов, которые феи укрыли особенно тщательно. Это был тот самый сорт «Спокойной Ночи», но не обычный, а «глубокий» — тот, что набирает силу не только от солнца, но и от долгого зимнего покоя.

— Если мы разбудим его сейчас, — предупредила Розочка, — он даст только половину урожая. Но эта половина будет самой сильной, какую мы когда-либо собирали.

— Хватит на один бочонок? — спросил Эрни.

— Хватит. Но феям придётся петь всю ночь, чтобы хмель проснулся и не обиделся.

— Я помогу.

И они пели. Эрни сидел на корточках у куста, прикрывая его от ветра своим плащом, и тихонько напевал ту самую колыбельную, которую пел шишкам при сборе. Феи кружили вокруг, оставляя за собой светящиеся следы, и их тонкие голоса сплетались с густым басом огра в странную, но удивительно красивую мелодию.

Кот Рыжик сидел на крыльце и слушал. Он не мяукал, не охотился, просто сидел и смотрел на поле своими зелёными глазами, и в какой-то момент Эрни показалось, что кот тоже тихонько подпевает — беззвучно, одними усами.

К утру куст проснулся. На тонких, ещё зимних ветках набухли маленькие шишки — не такие сочные, как летом, но твёрдые, упругие, и каждая светилась изнутри слабым золотым огоньком.

— Готово, — выдохнула Розочка и тут же уснула на плече у Эрни.

### Глава 4, где варево требует тишины, но получает бурю

Варка для королевского двора заняла не три дня, а целую неделю. Эрни не отходил от котла, и даже посох, обычно помогавший помешивать, замер в углу, чтобы не нарушить особый ритм. Кот лежал на печи, и почему-то никто из обычных посетителей в эти дни не заглядывал — словно сам воздух вокруг трактира стал гуще и тише, отсекая лишние звуки.

Вода для варки была взята не из родника у пня, а из того самого ручья, который когда-то почернел от Гнилушника. Сейчас ручей был чист, и в нём, по словам Кряка, поселились новые жильцы — три крошечные водяные улитки с перламутровыми раковинами. Их присутствие делало воду особенно мягкой.

Солод Эрни смолол сам, вручную, чтобы ни одно зерно не было повреждено железом. Хмель засыпал не в три приёма, а в пять, и между закладками читал вслух старые сказки — те, что рассказывала ему прабабка. Феи, прилетавшие послушать, сидели на краю котла и вздыхали в нужных местах.

На пятый день, когда эль уже почти дозрел, случилось непредвиденное. В дверь постучали, и на пороге появился человек в дорогом, но дорожном плаще — королевский гонец, присланный проверить, как идёт заказ.

— Мне велено доложить, — сказал он, не здороваясь. — Король желает знать, будет ли эль готов к сроку.

— Тсс! — Эрни зашипел, но было поздно.

Голос гонца, грубый и нетерпеливый, ворвался в кухню, нарушив тонкую тишину, которую Эрни выстраивал пять дней. Варево в котле дрогнуло, всхлипнуло, и вместо ровного, глубокого урчания послышалось какое-то неприятное бульканье, словно эль начал задыхаться.

— Уходите немедленно! — рявкнул Эрни, вскакивая. — Вы всё испортили!

Гонец попятился, наткнулся на кота, который бесшумно соскочил с печи и теперь сидел на пороге, сверкая зелёными глазами. Кот зашипел, и гонец поспешно выскочил вон, хлопнув дверью.

Эрни бросился к котлу. Эль шипел, пена опадала неравномерно, запах из приятно-травяного превращался в кисловатый, с нотками горечи. Посох тревожно застучал по полу.

— Что случилось? — спросил влетевший на шум Гнум. Он как раз приехал проведать друга и застал переполох.

— Ритм сбили, — глухо сказал Эрни, заглядывая в котёл. — Гонец ворвался, нарушил тишину. Эль… он теперь будет нервным. А может, и вовсе прокиснет.

— Можно добавить моей настойки? — предложил Гнум, доставая флягу. — Она выравнивает…

— Нет! — Эрни отшатнулся. — Здесь не твоё варево, здесь тонкая работа. Твоя настойка только добавит горечи, эль станет жёстким. Король пить такое не станет.

— А что тогда делать?

Эрни не ответил. Он подошёл к котлу, прислушался. Эль внутри метался, как раненый зверь, — слишком быстрое брожение, неправильное тепло. Если не успокоить его до завтрашнего утра, останется только вылить.

— Надо вернуть тишину, — сказал он наконец. — И песню. Ту самую, с которой мы будили хмель. Но я уже пять дней почти не спал, голос сорван. Феи тоже устали — они всю ночь пели, когда мы собирали шишки.

— А я? — спросил Гнум. — Я могу…

— Ты не знаешь мелодии. Она передаётся только от огра к огру, её нельзя выучить, её нужно чувствовать.

Гнум растерянно замолчал.

И тут с печи спрыгнул кот. Он медленно, с необычной торжественностью подошёл к котлу, встал на задние лапы, передними опёрся о чугунный край, и замер. Зелёные глаза его светились.

— Рыжик? — удивился Эрни.

Кот открыл рот. И запел.

Это было не мяуканье, не мурлыканье, а что-то совсем иное — низкий, вибрирующий звук, который, казалось, исходил не из горла, а из самой глубины его существа. В нём слышался шум древних лесов, плеск ручьёв, шепот трав. Песня кота обволакивала котёл, проникала сквозь чугун, и варево, которое металось в агонии, начало успокаиваться.

Эрни смотрел, затаив дыхание. Посох перестал стучать. Гнум прижался к стене, боясь шелохнуться.

Кот пел долго. Минуту, две, пять. Его зелёные глаза начали тускнеть, шерсть потускнела, а сам он стал как будто меньше, словно песня выходила из него вместе с жизненной силой.

— Хватит! — не выдержал Эрни. — Ты убьёшь себя!

Но кот не остановился. Он допел последнюю ноту — долгую, чистую, — и только тогда обмяк, сполз на пол и закрыл глаза.

Эрни бросился к нему, поднял на руки. Кот был жив, но тяжело дышал, и шерсть его поблёкла.

— Он… он отдал элю свою память, — прошептал подошедший Гнум. — Я слышал о таких котах. Они хранят в себе старую магию, магию земли. И могут передать её, если нужно.

Эрни осторожно положил кота на лавку, укрыл своим плащом. Потом подошёл к котлу. Эль успокоился, урчал ровно, глубоко, а над его поверхностью поднимался пар, пахнущий не только хмелем и мёдом, но и чем-то ещё — лесом, звёздами, глубокой стариной.

— Теперь он будет особенным, — сказал Эрни. — Но кот… зачем он это сделал?

— Потому что так надо, — раздался тонкий голосок. На плечо Эрни опустилась Розочка, бледная, с дрожащими крыльями. — Он знал, что без этого эль пропадёт. И знал, что без этого эля король не поймёт, как важны наши поля и мы все.

— Но он…

— Он не умрёт, — успокоила фея. — Просто будет спать долго-долго. Может, месяц. А может, до весны. Коты умеют восстанавливаться.

### Глава 5, где бочонок отправляется в путь, а кот остаётся

Оставшиеся дни варки прошли в тревожном молчании. Эрни не отходил от котла, но каждые полчаса проверял кота — тот лежал недвижимо, лишь изредка вздыхал во сне. Гнум приносил еду и тихо сидел в углу, боясь нарушить покой. Феи дежурили у постели кота, шепча ему что-то утешительное.

Эль, на удивление, зрел быстро и ровно, словно песня кота дала ему ту глубину, которой не хватало. На седьмой день Эрни процедил его, разлил в бочонок Кряка и, не закупоривая, оставил на ночь под звёздами.

Утром он в последний раз попробовал эль. Вкус был необычным: в нём слышались и привычный мёд, и лёгкая горчинка, и тишина, но теперь к ним добавилось что-то ещё — далёкое, мудрое, словно сам лес говорил с тобой на языке, который понимаешь сердцем.

— Хорош, — сказал Эрни, и в голосе его прозвучала грусть.

Гонец приехал на следующий день, на этот раз с целым отрядом — король, видимо, решил подстраховаться. Эрни встретил его сурово, но бочонок передал, наказав беречь как зеницу ока. Гонец, помня прошлый раз, только кивнул и поспешно уехал.

— Ну всё, — сказал Кряк, провожая взглядом удаляющуюся процессию. — Теперь ждать.

— Ждать, — согласился Эрни, возвращаясь в трактир.

Кот всё ещё спал.

### Эпилог, в котором возвращается благодарность и жизнь

Через месяц, в обычный дождливый вторник, к трактиру подъехала закрытая карета. Из неё вышел человек в простом, но дорогом плаще — тот самый гонец, который когда-то нарушил тишину. Теперь он был бледен и взволнован.

— Вы хозяин? — спросил он, хотя прекрасно знал Эрни.

— Я.

— Я от его величества, — человек поклонился низко, ниже, чем требовал этикет. — Король просил передать, что эль… эль превзошёл все ожидания. На балу не было ни одной ссоры. Более того, говорят, что враги, выпившие его, заключили перемирие, а старый маг, который давно уже ничему не радовался, вдруг вспомнил, как смеяться.

— Это хорошо, — кивнул Эрни.

— И король велел вручить вам это.

Человек достал из кареты увесистый ларец. Внутри, на бархатной подушке, лежала золотая кружка с королевским гербом и гравировкой: «Эрни из трактира «У Щербатого Пня» — за мир в королевстве».

— Ещё король просил узнать, — добавил человек, — не согласитесь ли вы варить эль для ежегодного весеннего бала?

— Соглашусь, — сказал Эрни, пряча улыбку в бороду. — Но только если мне дадут спокойно работать и не будут мешать во время варки. И ещё: передайте королю, что этот эль никогда бы не получился без одного кота. Пусть знает.

Человек поклонился и уехал.

Эрни поставил золотую кружку на самое видное место — рядом с феиным венком и железной подвеской Гнума. Потом подошёл к лавке, где по-прежнему спал кот. Шерсть его начала понемногу светлеть, дыхание стало глубже.

— Слышишь? — тихо сказал Эрни. — Ценят. Не зря ты старался.

Кот не открыл глаз, но кончик его хвоста чуть-чуть дрогнул.

Феи, прослышав о награде, слетелись посмотреть на золотую кружку. Розочка облетела её вокруг, критически осмотрела и сказала:

— Тяжёлая. Неудобная. Но красивая. Поставь её на видное место, чтобы все знали: у нас тут не просто трактир, а место, где мирят королей.

— Поставлю, — пообещал Эрни.

Он налил себе обычной «Спокойной Ночи», сел у окна и посмотрел на Хмелевые Поля. Снег начал таять, кое-где показалась зелёная трава, а над полем уже кружили первые весенние феи, проверяя, как перезимовали кусты.

— Хорошо, — сказал Эрни, и кружка в его руке тепло отозвалась.

За окном зажглась первая звезда. Трактир был открыт.

А на лавке у печи спал рыжий кот, и во сне ему снились древние леса, звёздные тропы и огр, который тихонько гладил его по голове, шепча слова благодарности.

А следующим утром Эрни нашёл на крыльце маленький свёрток. Внутри лежал новый ошейник для кота — из тонкой серебряной кожи, с гравировкой в виде хмелевой шишки. Записки не было. Эрни надел ошейник на спящего кота и усмехнулся: значит, королевские маги всё-таки догадались, кто на самом деле спас их бал.

Кот проснулся только через три дня, зевнул, потянулся и первым делом потребовал молока. И сливки больше не воровал. Ну, почти не воровал.