Эльпуль Кьюаро

Эльпуль Кьюаро спускался по длинной, изящной и извилистой лестнице, ведущей прямо в центральный гостевой зал. Каждый его шаг отдавался в тишине рассвета глухим, почти виноватым стуком. Там в ожидании детектива уже расположились гости и жители замка. Они казались неподвижными силуэтами в сизом предрассветном свете, что лился из высоких окон.

Он должен был назвать имя убийцы барона именно сейчас, в пять утра, как и обещал вчера вечером, когда его вызвали провести расследование. Но за всю ночь так и не нашёл преступника. Внутри всё сжалось в тугой, тревожный узел. «Придётся импровизировать. Кто-то из них обязательно не выдержит и выдаст себя», — пронеслось в голове детектива, и эта мысль была похожа на молитву отчаявшегося картёжника.

Эльпуль остановился на предпоследней ступеньке. Она была странно шире других, и он, сразу заметив это, отложил важный факт в памяти, будто аккуратно положил ключик в потайное отделение мозга. Теперь он попытался внимательно осмотреть всех присутствующих: вдруг паника выдаст убийцу. Однако люди были на удивление спокойны и лишь терпеливо ждали, когда Кьюаро наконец спустится к ним. Эта коллективная безмятежность обожгла его, как вызов. Баронесса, стоявшая у камина, много и нервно помешивала ложечкой чай в маленькой чашечке. Ложечка мелко, раздражающе позвякивала о фарфор. «Странно», — отозвалось где-то в глубине мыслей Кьюаро, лёгким холодком тронув затылок. Он отчётливо помнил, что вчера во время допроса, когда она между делом предложила Эльпулю выпить этот чудесный напиток, выяснилось, что она пьёт чай без сахара. Детектив никогда ничего не забывал, откладывая даже мелочи в особый, патойной ящик своей памяти. «Я никогда ничего не забываю и даже самые маленькие мелочи откладываю в особый ящик своего мозга», — подумал Кьюаро и ещё раз зафиксировал в уме этот момент с ложечкой и чаем, словно сделал мысленную фотографию с яркой пометкой на полях: «ЛОЖЬ? ПАНИКА?».

Граф Тракула, старинный друг барона, сидел на самом краю изящного дивана, будто боялся измарать его своим дорогим чёрным костюмом. Он не сидел, а скорее висел на сантиметре бархата, прямая и неудобная линия. Кьюаро внимательно осмотрел этого высокого, худого и непостижимо бледного мужчину средних лет. Бледность его была нездорова, воскова, будто кожа никогда не видела солнца. Он отчётливо помнил, как сегодня ночью, во время опроса, граф сказал, что они с бароном дружили уже очень давно. «"Очень давно"… Что бы это могло означать?» — зашевелилось в голове Эльпуля, запуская тихий шелест ассоциаций. Могло ли это означать, что они знакомы с детства? Но барон был стар, очень стар, а граф выглядел от силы на сорок пять. Странно. Всё это очень странно. Надо запомнить и этот факт. Очередной кричащий диссонанс в, казалось бы, стройной мелодии фактов.

И тут же взгляд детектива упал на горничную. Вроде ничего необычного — симпатичная молодая девушка в форме. Она стояла у стены, опустив глаза, идеально играя роль слуги. Но что-то встревожило Кьюаро, тончайшая нота, не вписывающаяся в общую симфонию. Точно: от неё исходил лёгкий, едва уловимый аромат, будто она только что вышла из объятий возлюбленного — смесь дорогого мужского одеколона, табака и ночного воздуха. Не такими духами пахнут горничные в пять утра. Этот запах был свидетельством иной, ночной жизни, у нее явно был секс.

Лишь дворецкий, стоявший у входных дверей, нервно пытался оттереть красное пятно с рукава своего камзола. Его пальцы судорожно терли ткань, движение было навязчивым, почти истеричным. Этот пожилой, но крепкий мужчина постоянно отводил глаза, стараясь не встретиться взглядом с Кьюаро, будто сам воздух в зале был для него невыносим. «Странно», — снова заработали маленькие серые клеточки в мозгу детектива, набирая обороты, как мотор. — «Вчера дверь мне открыла баронесса, она же и вызвала меня. Дворецкого я вчера и вовсе не видел, хотя мне сказали, что он где-то в доме и никогда в жизни не отлучается с рабочего места. А потом я просто забыл его допросить — единственного из присутствующих. Странно. Это очень странно». И эта забывчивость, собственная оплошность, защемила в нём сильнее любого внешнего подозрения.

«Кровь», — пронеслось в сознании Эльпуля холодной, отчётливой вспышкой, и наконец он сделал последний шаг вниз, ступив в зал полноправным хозяином положения, каким и должен быть детектив в такой момент. Пол под ногами ощущался твёрдым и окончательным. Гости, замершие прежде в тишине, с общим, едва слышным гулом облегчения вздохнули, словно спектакль, наконец, начинался.

— Итак, — начал он, и его голос, поставленный и чёткий, разрезал тяжёлый воздух зала, — до пяти утра осталось ровно семнадцать минут и тридцать семь секунд, и тогда я назову имя убийцы.

Слова прозвучали громко и пронзительно, как удар колокола, отмеряющего последние мгновения перед приговором. Он рассчитывал на психологический ход, надеясь, что убийца не выдержит этого тикающего давления времени, не вынесет леденящего спокойствия в его тоне и сам во всём сознается, сломавшись под весом отсрочки. Но гости лишь замерли ещё неподвижнее. Они просто ждали кульминации, как избалованная публика в дорогом театре, уверенная, что билет куплен на грандиозное шоу. Слух о великом гении расследований Эльпуле Кьюаро шёл далеко впереди него, обрастая легендами, поэтому баронесса, вчера вызвала для этого дела именно его, а не начинающего сыщика Шмерлока Хамса, как советовали ей остальные гости. Теперь они смотрели на Эльпуля с холодным, почти академическим интересом, ожидая его триумфа.

Кьюаро резко развернулся к двери, фрак его взметнулся, и он засеменил быстрыми, отрывистыми шагами к дворецкому, отчётливо постукивая тростью по каменному полу. Каждый стук отдавался в звенящей тишине зала сухим, как удар костяшек счётов, звуком. Он заметил, как тот напрягся, увидев приближающегося детектива, — плечи подтянулись к ушам, а пальцы бессильно разжались. Казалось, вспыхнувшее ярко-алым лицо дворецкого вот-вот взорвётся от нарастающего изнутри давления. Не укрылось от цепкого взгляда Эльпуля и то, что дворецкий начал судорожно прятать за спину руку в рукаве камзола, на котором кричало, пульсируя в такт его учащённому дыханию, ярко-алое пятно.

— Это вы убили барона! — воскликнул Эльпуль, подходя ближе и останавливаясь в двух шагах, чтобы ткнуть тростью в лоб дворецкого. Движение было резким, точным, как удар рапиры.

Глаза слуги сначала скосились, инстинктивно глядя на острый набалдашник трости, нацеленный между глаз, а затем округлились, словно два чайных блюдца, залитых чистым, животным ужасом. Все гости ахнули единым, приглушённым выдохом, видя, как тот оседает на ватных, подкашивающихся ногах, выпуская панический, свистящий выдох, похожий на звук сдувающегося шарика.

— Нет! — выкрикнул дворецкий, казалось, на последнем вздохе, и в его голосе зазвенела хрустальная нота отчаяния. — Это не я, я не убивал барона…

Эльпуль внимательно ловил интонации его голоса, каждую вибрацию связок, каждый скачок тона. Он знал, как скрипят под давлением лживые истории. Он знал, что преступник никогда не признает правду сразу.

— Я знаю, что настоящий преступник никогда не признается сразу, — хитро, не отрывая пронзительного взгляда от дрожащего, как в лихорадке, дворецкого, произнёс Кьюаро. Слова текли плавно, ядовито, словно стекающий с лезвия яд.

Он также знал, что настоящий преступник — хороший актёр и может замаскировать свою панику под испуг.

— И я знаю, что настоящий преступник может маскировать свою панику под страх. Так что это вы убили барона. Дело раскрыто!

С лёгкой, почти неуловимой улыбкой, игравшей в уголках его тонких губ, детектив ещё раз коротко, демонстративно ткнул тростью в воздух в сторону сидящего на полу дворецкого, ставя в разговоре жирную, окончательную точку. В его жесте была холодная театральность триумфа.

— Позвольте! — выкрикнула с ужасом, застывшим в широких зрачках, баронесса. Пальцы её сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Вы не имеете права обвинять человека без доказательств!

Она, словно птица, бросившаяся на защиту птенца, быстро метнулась к дворецкому, и её тонкие руки, несмотря на видимую хрупкость, решительно подхватили его под локоть, помогая подняться.

— Берримор — очень хороший человек! Он работает у нас уже много лет и не мог убить своего хозяина. У него не было для этого причины! — Её голос дрожал, но не от страха, а от праведного гнева, нарушавшего все условности траура.

Эльпуль медленно приподнял свой круглый котелок и почесал затылок. Кожа под пальцами казалась горячей от напряжения. Действительно, для убийства нужна была причина. Основа. Мотив. Но что могло связывать этого старого, преданного слугу и древнего барона? Любовь? Слишком мелодраматично. Ревность? Абсурдно. Нет, всё не то, всё скользило по поверхности, не цепляясь за логику. «Думай, Кьюаро, думай. Это твоя работа...» — прошептал он мысленно, чувствуя, как стены зала начинают медленно, но верно сжиматься вокруг него.

— Вчера вечером, — начал свой рассказ Кьюаро, вынужденно возвращаясь к хронологии, — когда баронесса позвонила и сообщила мне об убийстве, я сразу же бросил все дела и примчался как только мог. Дверь мне открыла сама хозяйка дома, в то время как слуга, обязанный это делать, отсутствовал. Я тут же разослал всех вас по комнатам, исключая возможность сговора перед очной ставкой. Но дворецкого нигде не было. Это могло означать лишь одно: в это время он прятал труп барона — ведь тело мы до сих пор не нашли. — Он сделал паузу, давая этой ужасной мысли повиснуть в воздухе. — А ещё... трубка телефона. — Он резко указал тростью на стационарный телефон, лежавший на кофейном столике, будто наводя на цель. — Она перевёрнута и лежит на аппарате другой стороной, не так, как вчера вечером, когда я только приехал. Знаете ли, я замечаю всё. Каждую мелочь и запоминаю это. — Он и правда замечал всё, каждую мелочь, и запоминал это, и сейчас эта деталь горела в его памяти, как предостерегающий сигнал. — Но так как единственный, кто мог прикасаться ночью к телефону — это слонявшийся по дому дворецкий, то тут становится всё кристально ясно. Преступник звонит своему сообщнику, тот приезжает на машине, они прячут труп в багажник, увозят как можно дальше в лес. Там, используя тазик и цемент, бетонируют ноги трупа, утяжеляя его. Затем засовывают труп с искусственным камнем на ногах на заднее сиденье — так как в багажник он уже не влезает — и вывозят к Темзе, где удачно, под покровом ночи, и скидывают с моста, похожего на Бруклинский. А улика — это кровь барона на его рукаве. Тут всё логично, — с гордостью, но уже с едва уловимой хрипотцой заявил детектив, всё ещё пытаясь в уме найти истинную причину убийства и отчаянно затягивая время, которое текло сквозь пальцы, как песок.

— Это не кровь, — пискляво, но пытаясь звучать уверенно, произнёс поднимающийся дворецкий. Голос его был похож на скрип несмазанной петли. — Это кетчуп... Я вчера кушал шашлык на кухне, когда вы приехали. Раздался звонок, я поторопился закрыть банку, неаккуратно задел её и испачкал рукав. Когда я выскочил в холл, госпожа уже сама открыла вам двери, и мне стало стыдно, что не выполнил свою работу. Поэтому я и не вышел, обдумывал, как заглавить свою вину. — Дворецкий говорил уже более уверенно, выстраивая слова в аккуратный ряд. Эльпуль видел, что тот смотрит ему прямо в глаза, не мигая, и не понимал — это гениальная, отрепетированная театральная игра или блистательная, отчаянная импровизация, что, по сути, для лжеца одно и то же.

— Простите... — донёсся тихий, неуверенный голосок горничной, стоявшей в углу и робко тянувшей руку, словно школьница на уроке, боясь вызвать гнев учителя. — Простите, это я... Я вчера вечером выходила, мне было страшно, и я решила немного развеяться и прибраться. А трубку я нечаянно неправильно положила, вытирая пыль с аппарата.

Эльпуль видел эти чистые, сияющие, как утренние изумруды, глаза девушки. Её грудь с широким вырезом декольте вздымалась вверх-вниз в спокойном, мерном, но почему-то возбуждающем такте. Эльпуль не мог оторвать взгляд от этих глаз, от этого безмятежного, открытого лица. «Нет, она не может лгать. Только не ему... Только не этими глазами», — пронеслось в его голове, сметая все сомнения, как хлипкую плотину.

Эльпуль, с трудом отведя взгляд, снова повернулся к дворецкому, пытаясь вернуть нить рассуждений.

— Хорошо. Но кто может подтвердить ваше алиби? Кто докажет, что у вас на рукаве кетчуп, а не кровь барона?

Сказав это, он уловил лёгкую, мгновенную панику на лице дворецкого, будто под маской уверенности что-то дрогнуло, какая-то шестерёнка застыла в нерешительности, обдумывая последний ход.

— Да это... из доставки, «Весёлый шашлычник», — развёл руками слуга, и жест его был слишком широким, слишком демонстративным. — Они и кетчуп мне доставляют.

— Вызывайте. Проверим, — скомандовал Эльпуль, видя, как дворецкий уже со всех нор, с внезапной прытью, бежит к телефону, снимает трубку и начинает лихорадочно набирать номер.

— Только знайте, — он окинул тяжёлым, испытующим взглядом всех присутствующих, пытаясь восстановить свой пошатнувшийся авторитет, — я ведь за версту чую ложь, и у меня на неё аллергия. — Он и правда за версту чуял ложь, и у него была на неё самая настоящая, физическая аллергия. В подтверждение своих слов Эльпуль громко, срывающимся звуком, чихнул.

– Что ж, – Кьюаро неторопливо, с нарочитой медлительностью хищника, подошёл к гостям, заставляя их нервничать одним лишь скрипом своей обуви, – если у дворецкого есть алиби, значит, виноват кто-то другой. И это – вы!

Он резко, словно выпуская пружину, повернулся к вернувшейся к камину баронессе и указал на неё прямым, как шпага, пальцем. Все тут же, с открытыми от изумления ртами, прильнули взглядом к хозяйке дома, видя, как та, смертельно бледнея, теряет последние краски на лице, и из её ослабевших пальцев выскальзывает, падая в пустоту, только что взятую в руки чашка с чаем. Чашка, упав на каменный пол, разлетелась вдребезги с коротким, пронзительным звоном, запятнав пространство вокруг баронессы острыми, злыми осколками, которые подпрыгнули и рассыпались в разные стороны.

– Да что вы себе позволяете! – почти визжала она, и её голос сорвался в высокую, истеричную ноту, – Вы вообще отдаёте себе отчёт, с кем разговариваете?..

– Конечно, – безмятежно, почти лениво ответил Кьюаро, наслаждаясь бурей, которую посеял. В этот момент он ясно видел все эмоции на её лице, как на карте: шок, гнев, паническую растерянность, проступавшие сквозь трещины в мастерице светского спокойствия. – С убийцей. Позвольте мне объяснить.

Он медленно и театрально уселся на диван, откинувшись на спинку в нарочито удобной, даже развязной позе, сложив руки на животе.

– Барон был стар, очень стар, но вполне себе здоров и не собирался умирать. Вы же, будучи легкомысленной и меркантильной дамой, никак не могли дождаться его естественной кончины, чтобы получить наследство. Вы явно мечтали найти себе – или даже уже нашли – молодого любовника, под стать себе, который мог бы удовлетворять вас физически, чего в силу возраста барон сделать уже не мог. Сговорившись с любовником, который должен был ждать вас у дверей на машине, вы, когда дворецкий ушёл культурно кушать шашлык, пробрались в спальню мужа и тихо убили его во сне. Затем забетонировали ему ноги, чтобы труп не всплыл, когда вы намеревались сбросить его с моста. Но вы просчитались и не смогли протащить мужа с бетонным грузом на ногах до дверей. Поэтому из последних сил выволокли его на балкон и оттуда скинули. Вашему любовнику пришлось в срочном порядке перегнать машину от дверей к балкону, где он и подобрал труп. А вы тем временем пошли спокойно звонить мне.

Эльпуль сидел расслабленно, пальцы его постукивали по набалдашнику трости, и он искренне наслаждался силой мысли своего гениального ума, той безжалостной логикой, что складывалась в такую ясную, пусть и чудовищную, картину. Это дело оказалось не столь трудным, как казалось изначально в бессонную ночь.

– Что… – протянула баронесса, и её лицо, будто надуваемое невидимым насосом, опухало от злости, сосуды на висках проступили синими червячками. – Что вы несёте, детектив? Да, моему мужу было 83 года, но я всего на год младше его! И титул, и всё это богатство он получил как приданое от моих родителей, когда женился на мне!

– Ох, – сорвалось с губ Эльпуля коротким, оглушённым выдохом, когда он резко, как ошпаренный, соскочил с дивана. – Простите меня, мадам, но вы сами виноваты. Сегодня ночью, когда я опрашивал вас, вы утаили от меня эту информацию, — произнёс он, чувствуя, как почва ускользает из-под ног, а его блестящая конструкция даёт первую трещину.

Эльпуль видел, как тяжело, с хрипом, дышала баронесса. Эта худощавая, сгорбленная старушка, постоянно греющая свои старые косточки у камина, казалась совершенно безобидной, хрупкой. Слишком хрупкой, чтобы волочь труп.

– Скажите, баронесса, может быть, вы ещё что-то утаили от меня? Любая мелочь сейчас важна. Вспомните, может, вчера вечером было ещё что-то необычное? — спросил он, уже не обвиняя, а выпытывая, пытаясь зацепиться за новую нить.

Баронесса отставила прочь свои ходунки и, медленно, с гримасой боли держась за сердце, опустилась на диван, будто все силы её покинули.

– Да, – начала она тихим, усталым голосом, глядя в пустоту перед собой. – В тот вечер он хотел перебрать свою библиотеку, выкинуть старые книги, которые ему не нравились. Это было примерно без четверти пять. Я хорошо запомнила время, потому что это было время вечернего чая, добываемого на наших высокогорных плантациях в Индии. Так вот, я пошла на кухню и краем глаза заметила что-то странное: тёмную фигуру, волочащую что-то тяжёлое и бесформенное по коридору. Я резко повернулась и увидела, что это всего лишь наш дворецкий выносит мусор в огромном чёрном мешке, который он даже поднять не мог, так и волок его по полу, оставляя на паркете слабый, грязный след. Я тогда ещё подумала: откуда у нас столько мусора накопилось? Да и чёрных мусорных мешков у нас никогда не было. Мы постоянно пользуемся простыми пакетами из-под продуктов, купленных в «Файвтёрочке», специально просим для этого зелёные – они покрепче.

Она на мгновение замолчала, и в тишине было слышно лишь потрескивание поленьев в камине. Затем её лицо будто окаменело, маска светской дамы сползла, обнажив холодное, медленно просыпающееся понимание. Она осторожно, почти механически повернула голову в сторону дворецкого. Эльпуль уже видел раньше такие выражения лиц – будто человека озарило, будто до него наконец-то дошло страшное, невыносимое знание. Он тоже осторожно, поворачивая лишь голову, посмотрел на застывшего в испуге, похожего на загнанного зверя дворецкого, затем обратно на баронессу. Её лицо не менялось, застыв в неподвижном ужасе. Она явно что-то поняла. Что-то ужасное. Но что? Теперь это требовалось понять самому Кьюаро.

– Ну что ж, спасибо, баронесса, за дополнительную информацию, но, пожалуй, ничего важного вы не сообщили. – Эльпуль произнёс это с деланным безразличием, отмахиваясь от нависшей тени понимания в её глазах, как от назойливой мухи. Ему нужно было вернуть контроль. – Мне придется продолжить допрос присутствующих. – Он прищурил глаза, сузив их до двух буравящих щелочек, и перевёл взгляд на графа. Тот, понимая, что пришла его очередь, покрылся мелкой, блестящей испариной на лбу и с нервным рывком расстегнул тугой воротник рубашки, будто ему не хватало воздуха.

– Я вчера вам уже рассказал всё, что знал! – быстро затараторил граф, видя приближающегося к нему детектива. Слова вылетали пулемётной очередью, сбиваясь друг с друга.

Эльпуль отметил пронзительную нервозность в его поведении. Он всегда, с животной точностью, замечал, когда люди нервничали, – это был особый запах страха, вибрация в воздухе.

– Хочу сразу предупредить вас, граф, – начал уверенно, почти певуче Кьюаро, складывая руки за спиной, – что я заметил: вы нервничаете. А это, в моей практике, означает лишь одно: вам есть что скрывать. Советую вам признаться во всём добровольно. Это смягчит картину.

– Что? В чём признаться? – граф откинулся назад, будто от удара. – Не пытайтесь даже обвинить меня беспочвенно, это вам не сойдёт с рук, Кьюаро!

– Ну что вы, граф, – покачал головой детектив, и в его голосе зазвучали медовые, смертоносные нотки, – у меня уже собралась целая уйма доказательств, что вы – и есть настоящий убийца барона.

Эльпуль заметил, как и без того мертвенно-бледное лицо графа становится ещё белее, восковее, приобретая оттенок старого пергамента. «Надо давить сильнее, и тогда он наверняка расколется, как спелый орех», – молниеносно сообразил Кьюаро и, сделав шаг вперёд, продолжил.

– Итак, граф. Так как вы являетесь вампиром, в тот роковой вечер вы явно испытывали сильнейший, неконтролируемый голод. Вы жаждали свежей крови как никогда, но, поскольку подходящую, молодую жертву найти не могли, не удержались и накинулись на своего старого друга барона, опустошив его, как опустошают кружку ледяной воды под палящим солнцем пустыни. Наконец, утолив свою жажду, а барон, высушенный досуха, лежал неподвижным мешком на полу своей комнаты, вы осторожно спустили его безжизненное тело вниз, в сырой подвал, где и забетонировали его ноги в старом тазике. Затем вам нужно было избавиться от трупа, и вы расчленили барона на мелкие, аккуратные кусочки и сожгли их в огромной, пылающей адским жаром печи отопления замка. Но вы, увы, просчитались, не учли одну простую вещь: то, что забетонированные в тазике ноги не сгорят в печи, как бы вы ни старались. Вам срочно потребовалось избавиться от этой дьявольской улики, и вы под покровом ночи вынесли этот зловещий бетонный кусок на улицу, где вас уже ждал… чей-нибудь любовник на автомобиле. Ваш сообщник. С кем вы и вывезли этот странный груз к Темзе, где и скинули его с моста в тёмные, неспешные воды.

Эльпуль щурил глаза, явно наслаждаясь картиной, видя, как глаза графа буквально лезут из орбит на лоб, становясь всё шире и круглее, полные немого ужаса перед этой бредовой, но столь детально прописанной фантасмагорией.

– А-а-а! – закричал граф, хватаясь обеими руками за свои жидкие волосы и судорожно пытаясь выдернуть целые клочки. – С чего вы взяли, что я вампир?.. Это же абсурд!

Эльпуль спокойно и довольно сделал такое снисходительное лицо, будто это понятно даже младенцу.

– Ваша фамилия – Тракула. А это, простите, ведь известная румынская фамилия, наводящая на определённые ассоциации…

– Вообще-то, я болгарин! – выкрикнул граф, не давая Кьюаро договорить, явно с ужасом понимая, на что тот клонит.

Эльпуль замолчал, резко обрезав себя на полуслове. Раздражённо хмыкнув, он начал осторожно, как маятник, ходить по залу в глубоких, театральных раздумьях, то и дело постукивая тростью в такт отбивающим на стене секунды старинным часам. Тик-так. Тик-так. Звук заполнял звенящую паузу.

– Хорошо. Отбросим сверхъестественное. Тогда такая, более приземлённая версия, – заговорил он снова, останавливаясь перед графом. – Вы – азартный игрок и задолжали барону неприлично крупную сумму денег, которую к сроку отдать не смогли. Вы под покровом ночи пробираетесь к спящему, ничего не подозревающему барону и хладнокровно убиваете его. Затем вы, чтобы замести следы, бетонируете его ноги…

– Извините, детектив, – неуверенно, но настойчиво влезла в разговор баронесса, её бровь нервно подёргивалась, – почему вы постоянно, в каждой своей версии, упоминаете это… это бетонирование ног? Вы где-то нашли конкретные улики? Мешки с цементом? Следы раствора?

– Ох, мадам… – Кьюаро, обернувшись, увидел странную, искажённую гримасу на лице баронессы, нечто среднее между полным непониманием и нарастающим глухим раздражением. – К сожалению, я нигде в замке не нашёл ни грамма цемента. Более того, – он развёл руками с видом человека, потерпевшего личную неудачу, – во всех строительных магазинах города он будто специально, назло мне, пропал. И это именно в тот самый момент, когда я собрался сделать небольшой, давно запланированный ремонт у себя дома, и он мне просто жизненно необходим. Вот я и подумал, – он посмотрел на графа, – что если убийца и правда бетонировал ноги барона, то, когда я наконец найду этого преступника, он мне хотя бы скажет, где ему удалось раздобыть этот чёртов цемент. – Эльпуль развёл руками в красноречивом жесте, видя, как все вокруг застыли на какое-то время в полной прострации, с неопределёнными, остолбенелыми выражениями лиц. В воздухе повисла густая, неловкая тишина. «Странно. Всё это очень, очень странно», – промелькнуло в голове у Кьюаро, и он, откашлявшись, снова вернулся к графу, будто ничего не произошло.

Тот лишь тихо заохал, схватился руками за голову, как будто та вот-вот лопнет, и начал бешено качать ею, прежде чем плюхнуться на диван, словно его ноги внезапно превратились в две тряпичные верёвки.

– Хватит! Я расскажу! Я всё расскажу! – заистерил граф, и его голос сорвался на визгливый фальцет. А по лицу Эльпуля, как солнечный зайчик по стене, пробежала быстрая, едва заметная, но безмерно довольная улыбка.

– Да, мы с баронессой – любовники. Уже лет двадцать. Но мы никогда и не думали убивать барона! Клянусь! Мы просто всё это время мечтали сбежать, но никак не решались сделать этот шаг. Да и барона жалко – он всё-таки мне старый друг, а баронессе вообще муж, можно сказать, родной человек!

– Граф, молчите, ради всего святого!.. – истерически, срываясь на крик, закричала баронесса, закрывая лицо руками.

– А что я мог поделать? Он давил на меня, выжимал, как лимон! – оправдываясь, захлёбываясь словами, залепетал граф. Его лицо выражало такую мучительную скорбь и одновременно дикое облегчение, будто он только что сбросил в пропасть непосильную, двадцатилетнюю ношу.

Теперь замер, окаменев на месте, сам Эльпуль. Его маленькие глазки начали медленно, неотвратимо округляться, становясь похожими на монеты, а рот, напротив, бессильно опускаться всё ниже и ниже, обнажая в безмолвном «о» ряд ровных зубов. Но внутри, в самой своей глубине, он нисколько не удивился этой информации. Он был всегда ко всему готов, и ничто, даже признание в двадцатилетнем адюльтере, не могло застать его, великого Эльпуля Кьюаро, врасплох.

– Я… я ни капли не удивлён этой информацией, – произнёс Эльпуль пересохшим, скрипучим горлом. – Меня невозможно застать врасплох. Ни при каких обстоятельствах. – И, резко выдернув из вазы на столе пучок увядающих гладиолусов, которые тут же беспомощно полетели в камин, шипя на углях, он припал к горлышку вазы и принялся жадно, большими, шумными глотками, пить из неё застоявшуюся воду, пытаясь смочить внезапно пересохший комок в горле.

– Так… – дико отдышавшись и с глухим стуком ставя на стол пустую, теперь уже бесполезную вазу, продолжил Эльпуль, – если вы больше не хотите мне ничего сказать, тогда я, с вашего позволения, граф, продолжу свои умозаключения.

Кьюаро медленно, словно совершая ритуал, достал из нагрудного кармана шелковый носовой платок и тщательно вытер вспотевший, блестящий лоб, на котором отпечатались морщины напряжения.

– Погодите! Я… я ещё кое-что вспомнил! – вдруг оживился граф, вскочив с дивана, будто его ударило током. – Вчера днём, примерно в половину первого, во время обеденного чаепития, именно того чая, который добывают на высокогорных плантациях Цейлона, вы понимаете, я как раз шёл на кухню, когда заметил чуть приоткрытую дверь в кабинет барона. Мне показалось это странным, и я решил заглянуть, узнать, в чём дело, что там происходит, ибо явно слышал шум, доносящийся из кабинета. Я приоткрыл дверь на пару дюймов и… и увидел человека с огромной, бесформенной спортивной сумкой, стоящего спиной ко мне возле полок с баронским, семейным родовым серебром. Барон всегда говорил, что это самое важное, что есть в его жизни, и он готов даже умереть, защищая своё богатство. Затем этот человек, услышав, что я открыл дверь, обернулся. Это был…

Все вокруг затаили дыхание, замерли в своих позах, боясь даже шевельнуться, чтобы не пропустить ни единого звука, ни единого слова.

– Это был… – граф резко, почти механически, повернул голову и уставился в сторону входных дверей, на оседающего, как подкошенный, на ватных ногах дворецкого, – это был дворецкий. А потом, позже, я узнал, что всё то самое семейное серебро… пропало… – наконец выдохнул он, чувствуя, как все присутствующие сначала выдохнули единым гулом, а потом снова напряглись, уставившись на дворецкого, который уже сидел на полу, опустошённый, прислонившись спиной к массивной двери, будто ища в ней последнюю опору.

Эльпуль лениво почесал тыльной стороной ладони подбородок, затем пренебрежительно, кончиком трости, повернул застывшее в каком-то оцепенении лицо графа к себе, словно регулируя прибор.

– Граф, мы сейчас расследуем убийство барона, а не кражу драгоценностей, – произнёс он с явным раздражением. – По этому поводу вызывайте меня завтра, хотя, должен огорчить, это заранее провальное дело. Кто знает, где сейчас может быть вор? Может, он уже давно пересекает границу с Шотландией в потрёпанном фургоне. Нужно было раньше, вчера, рассказать мне об этом.

Эльпуль опять, краем глаза, заметил этот странный, тяжёлый, недоумевающий взгляд присутствующих, направленный прямо на него. Он всегда с филигранной точностью замечал, когда люди смотрят на него таким взглядом — смесью страха, надежды и растущего неверия. Но в этот раз он проигнорировал это, не стал озвучивать свои мысли вслух. Вместо этого он медленно повернулся к горничной. И снова, как наваждение, его обдало этим запахом: дорогой табак, стойкий мужской одеколон с нотками кожи и бергамота… А ещё этот манящий, тёплый, животный запах секса, едва уловимый, но неоспоримый. Странно. Всё это очень, до головокружения, странно.

– Это не я! – закричала горничная, инстинктивно закрывая лицо тонкими пальцами. Её глаза, эти бездонные, огромные рубины, мгновенно наполнились кристально чистыми, крупными каплями слёз, похожими на маленькие алмазы, скатывающиеся по персиковым щекам. Она чуть приподняла свою упругую, полуоткрытую грудь, поправила краешек мини-юбки униформы, которая была настолько коротка, что едва прикрывала молодые, упругие бедра девушки, обтянутые тонким нейлоном. Её униформа вообще была ей мала на несколько размеров и силой обтягивала тело, подчёркивая и без того идеальные, вызывающие формы. Но ошеломлённый, сбитый с толку Кьюаро смотрел только в эти прекрасные, полные слёз глаза.

– Что вы, мадемуазель! – воскликнул он, и голос его смягчился. – Я ни в коем случае и не собираюсь обвинять вас. Полагаю, всем присутствующим в этом зале… – он широко обвёл всех рукой, замечая их напряжённые, усталые лица, но твёрдо продолжил, – всем и так ясно, что столь нежный, хрупкий цветок не мог совершить столь ужасное, кровавое преступление.

Вдруг, разрезая тишину, раздался тяжёлый, механический удар, а за ним — чистый, металлический звон. Большие напольные часы в углу зала начали отбивать пять утра. Глухой, размеренный бой: раз… два… Все присутствующие непроизвольно, будто марионетки, повернули головы к часам, а затем, синхронно, перевели взгляд на замершего Кьюаро. Тот немного постоял, впиваясь взглядом в циферблат, подумал, снова, медленно и торжественно, посмотрел на каждого из собравшихся, встречаясь с ними глазами, и затем медленно, с достоинством, отошёл на несколько шагов к центру зала. Рука его скользнула во внутренний карман пиджака и вынула оттуда холодные, блестящие стальные наручники, которые он держал перед собой, как священный символ.

– Итак, вот и прошли семнадцать минут и тридцать семь секунд. Время – ровно пять утра, – произнёс он, и его голос приобрёл низкие, судьбоносные вибрации, – и я, как и обещал… – а он всегда держал свои обещания, это было его кредо, – да, я всегда держу свои обещания, это моё кредо – сейчас я назову имя убийцы.

Примечание от автора:

Дорогой и многоуважаемый читатель!

17 минут 37 секунд — ровно столько времени ты потратил на чтение моего рассказа. Могу я попросить тебя об одном одолжении?

Остановись сейчас, перед самой кульминацией.

Прежде чем прочитать окончание, напиши в комментариях, кто, по-твоему, убийца. А потом сверься с развязкой. Совпало или нет?

Для меня это очень важно — я впервые пробую себя в жанре детектива.

Заранее благодарю и желаю приятного чтения!

В зловещей, давящей тишине, нарушаемой лишь биением собственных сердец, раздались тихие, волочащиеся, но совершенно недвусмысленные шаги наверху. Все присутствующие, будто подчиняясь единой команде, подняли головы, уставились на тёмный проём межэтажного балкона и обомлели, застыв в немых гримасах неверия. Старый барон, живой, медленно, нехотя, словно выходя из самой тени смерти, спустился на одну верхнюю ступеньку изящной лестницы, связывающей этажи, и опёрся на перила костлявой, но твёрдой рукой.

– Барон! Вы живы! Слава всем святым! Как же я рада! – всхлипнула баронесса, и глаза её мгновенно наполнились крупными, искренними слезами облегчения и радости. Но пронзительный взгляд Эльпуля уловил в них и вспышку другой, потаённой эмоции — горькую печаль и глубокую, леденящую тревогу. Граф Тракула с сухим стуком костей в своём худощавом теле плюхнулся обратно на диван и схватился дрожащей ладонью за грудь, где сердце колотилось, как птица в клетке. Он лишь тихо прохрипел, задыхаясь: «Я так рад, мой старый друг…» — и тело его неестественно обмякло в обмороке. Эльпуль отметил про себя и это наигранное, театральное притворство графа, и то, как молодая горничная с кошачьей ловкостью бросилась к нему, доставая из походной аптечки, висевшей у камина, склянку с нашатырным спиртом. «Странно, – пронеслось в голове у Кьюаро, вновь запуская шестерёнки подозрений. – Это очень странно».

Старый барон гневно, испепеляюще посмотрел на всех присутствующих сверху вниз и начал, словно разгневанный Зевс, мечущий молнии своим низким, хриплым от сна голосом:

– Вчера вечером я перебирал свою библиотеку и выкидывал дурацкие, бездарные книги вроде абсурдных детективов Петлявина. Их у меня накопилась целая куча. Я попросил своего верного слугу и товарища, дворецкого Берримора, сходить в магазин и купить большой чёрный мешок для мусора. Я знал, что на вечер он заказал себе шашлык, и не стал его сильно напрягать работой — лишь поручил собрать всё моё любимое семейное серебро и отнести ювелиру на чистку, а затем вытащить этот самый мешок с книгами на помойку. После я дал ему выходной до утра, а сам, решив немного отдохнуть, задремал в глубоком читальном кресле в библиотеке, где удачно и проспал до данного момента. Вернее, – барон сурово нахмурил брови, – я уже семнадцать минут нахожусь здесь, наверху, и успел узнать, что моя дорогая, любимая жена на протяжении двадцати лет изменяет мне с моим «лучшим другом». Я даю вам развод, мадам, и не желаю ни вас, ни этого ничтожного графа больше видеть в моём замке. А вас, дорогая моя горничная, я увольняю. Мне надоело, что вы постоянно воруете у меня дорогие кубинские сигары и щедро брызгаетесь моим французским одеколоном. А ещё этот постоянный, раздражающий запах из вашей комнаты… Я всегда чувствовал в нём что-то знакомое, что-то противное, давно забытое, но не мог понять что именно. И сейчас, пока вы все развлекались здесь, я зашёл в вашу комнату и нашёл вот это!

Он со злостью и отвращением швырнул вниз, в центр зала, огромный, ярко-розовый искусственный фаллоимитатор. Тот, вращаясь, сделал несколько неприличных сальто в воздухе и с глухим шлепком приземлился липучкой прямо на каменный пол, весело и вызывающе покачиваясь от переданной энергии.

Барон продолжил, переводя взгляд на дворецкого, и его голос смягчился, в нём зазвучали нотки усталой благодарности:

– Остаётся лишь мой верный слуга Берримор, который всегда чётко и преданно исполняет мои указания, даже когда я сплю.

По лицу барона, изборождённому морщинами, покатилась скупая, одинокая слеза, и он посмотрел на дворецкого, который уже поднимался с пола, и чьё панически-белое лицо постепенно набирало живой цвет, озаряясь даже робкой, счастливой улыбкой.

Эльпуль, почуяв финал, демонстративно покрутил наручниками на указательном пальце, привлекая всеобщие, растерянные и опустошённые взгляды, и громко, театрально заговорил, с ловким жестом убирая ненужные теперь наручники обратно в карман:

– А я вам говорил, милостивые государи и государыни, что назову имя убийцы ровно в пять часов утра. И если я этого не сделал, — он развёл руки, изображая искреннее удивление, — значит, убийцы никакого и нет в помине! Я всегда держу своё слово, не будь я великим и знаменитым детективом Эльпулем Кьюаро!

Последние слова он произносил с особой важностью и кристальной чёткостью, даже с неподдельной гордостью, выпрямив спину и вскинув подбородок. Но на самом деле, под дорогим пиджаком, его мелко трясло от нервной дрожи. Ведь он до самого последнего мгновения не имел ни малейшего понятия, кто же убийца, и это неожиданное, чудесное появление барона подарило ему желанное, головокружительное облегчение, сохранив в целости и сохранности его честь и незапятнанную репутацию. Он всё ещё оставался, и теперь это было неоспоримо, самым великим и непогрешимым детективом в мире.

Конец.