ЕМЕЛЯ

Глава 1

Вероятность того, что лопасти старенького Ми-8 отвалятся прямо в воздухе над карельской тайгой, я оценивал ровно в 0,3%. Математика — дама суровая и в высшей степени беспристрастная: она не знает жалости, зато обожает точность, граничащую с занудством.

Я привык доверять цифрам больше, чем людям, и уж точно больше, чем интуиции. Но в тот день статистика ушла в бессрочный отпуск, а жалкие три десятых процента внезапно перевесили всю логику Вселенной.

Вероятность того, что моя жена соберет чемоданы и променяет наш интеллектуальный союз на общество фитнес-инструктора, составляла не более 2%. Но жизнь и тут внесла свои коррективы, доказав: на личном фронте переменные не подвластны сухому анализу. Скрытые мотивы, накопленные обиды и тихие предательства не укладываются в стройные уравнения нелинейной динамики.

Я слишком часто отсутствовал. Слишком привычно отделывался дежурными байками о симпозиумах и конференциях, пока за моей спиной, в стерильном вакууме нашего дома, прорастала чужая, абсолютно автономная жизнь.

Официально я — профессор, доктор физико-математических наук, аналитик с лицом, не обремененным лишними эмоциями. Неофициально — оперативник ГРУ, чей функционал заключался в том, чтобы управляемый «Хаос» случался именно там, где его инициировало государство. Студенты шептались, что за моей ледяной выправкой скрывается тайный агент. К истине они были близки так же, как к зачету по матанализу — то есть вплотную, но без понимания сути.

Я детально просчитывал вероятности глобальных угроз, но, как последний дилетант, просмотрел катастрофу в собственном тылу. Стратег, годами дирижировавший хаосом на шахматных досках целых регионов, я с позором проиграл генеральное сражение в кулуарах собственной квартиры. Пока мой разум возводил бастионы национальной безопасности, фундамент моей личной жизни подтачивала тихая эрозия равнодушия.

Моя жена блестяще освоила искусство одиночества вдвоем: она научилась искренне смеяться над чужими шутками, засыпать без привычного тепла на соседней подушке и быть абсолютно счастливой в мире, где меня больше не существовало. Я стал для нее функцией, приходящим призраком, чья настоящая, пульсирующая жизнь принадлежала другим координатам.

— Да расслабься ты, Емеля! — прокричал мне в ухо Серега, перекрывая надсадный рев движка. — Запомни: бабы приходят и уходят, легенды меняются, а боевые братья остаются. Так что к черту драму!

Он ухмыльнулся — широко, по-медвежьи — и протянул свою армейскую фляжку, поцарапанную еще в горах Гиндукуша.

— В кои-то веки летим не адреналин жрать под пулями, а тайгу слушать! Скалы, озера, ни связи, ни начальства. Выдохнем порох, закинем удочки. Твоя же мечта, Емеля.

— Точно, командир, — сидевший напротив Макс чиркнул зажигалкой, на мгновение осветив свое лицо, иссеченное шрамами. — Вспомни Алеппо. Ты нас тогда из такого ада вытащил... по формулам, не иначе. А тут — просто разбежались. Поверь моему опыту: вернется еще твоя мамзеля. Гора мышц тренера не равна потенциалу нейронов его головного мозга. Хочешь, мы этому поганцу ноги из таза выдернем? Чисто профилактически?

Я сделал глоток обжигающей жидкости, чувствуя, как спирт обволакивает гортань. Не ответил.

Эти парни были моей единственной подлинной семьей. Они знали: если Емеля сказал «ложись», значит, нужно врастать в землю, не задавая лишних вопросов. И если Емеля вдруг захочет лезть в холодные пещеры изучать сталактиты — они молча наденут каски и полезут следом, предпочтя эту вылазку ледяному пиву в питерском баре.

К своим сорока пяти я выработал иммунитет к физическому риску и чужой лжи, но оказался совершенно безоружен перед лицом тихого, будничного предательства. Математика Хаоса безупречно предсказывает поведение макросистем, но она бессильна, когда вдребезги рушится твой собственный микромир...

Внезапно вой за бортом сменился оглушительным, утробным скрежетом. Вертолет резко провалился в воздушную яму, и желудок подпрыгнул к горлу, словно пытаясь эвакуироваться раньше тела. Свет в кабине мигнул и погас. В иллюминаторе полыхнула ослепительная, ветвящаяся дуга неестественно-зеленого света, ударившая прямо в корпус, точно разряд божьего гнева.

Ми-8 дернулся, будто наткнулся в пустоте на невидимую бетонную стену. Несущий винт захлебнулся воем, превращаясь в бесполезную железяку, и тайга в иллюминаторе встала дыбом. Мы падали. Озеро внизу блеснуло темным, равнодушным стеклом. Прямо по курсу хищно ощетинилась скальная гряда — три секунды до финала.

— Сбросить рюкзаки! По моей — в воду!

Я выдернул фастекс, рывком распахнул дверь. Ледяной воздух ударил в лицо, вышибая остатки рефлексии. Рефлексы сработали быстрее страха.

— Емеля, стой! — заорал Макс, но я одним мощным, выверенным рывком выбросил его в проем, навстречу черной воде. Следом отправил Серегу, намертво вцепившись в багажные стропы, чтобы не улететь самому раньше времени.

Грохот разорвал реальность на лоскуты.

Ожидаемой вспышки боли не последовало. Вместо нее пришла абсолютная невесомость и слепящий, холодный белый свет, выжигающий саму память о земном тяготении. Я закрыл глаза и... словно сцена в киноленте перемоталась, открываясь с ракурса, доступного лишь мертвецам или богам.

Бескрайняя тайга, подернутая сизым туманом. Искореженный фюзеляж Ми-8, дымящийся среди острых камней и поваленных сосен, похожий на тушу забитого доисторического зверя. Внизу, у самой кромки озера, копошатся две мокрые, жалкие фигуры. Серега. Макс. Живые. Кашляют, выплевывая озерную воду. Неловко поднимаются с колен и тут же, скользя по мокрым камням, отчаянно карабкаются вверх, к пылающим останкам кабины. Туда, где должен был быть я.

— Емеля-а-а! — крик Макса долетел до меня словно из-за толстого слоя ваты.

Я хотел крикнуть им, что я здесь, что всё в порядке, что расчеты оказались верны — мы выжили. Но вместо слов из моего горла вырвался лишь странный, вибрирующий звук, не имеющий ничего общего с человеческой речью.

Я опустил взгляд вниз, желая увидеть свои руки, привыкшие к клавиатуре ноутбука и рукояти ПМ. Но рук не было. Вместо них я увидел ослепительно-белую, полупрозрачную ладонь, сквозь которую просвечивали чужие, незнакомые звезды. Воздух вокруг меня вибрировал, отзываясь на каждое мое движение.

— Где я? — подумал я, и пространство мгновенно отозвалось россыпью данных, которые не укладывались ни в одну известную мне физическую модель.

Под ногами не было земли. Под ногами расстилался мир, сотканный из золотистых нитей, и по этим нитям, словно по венам, пульсировала энергия такой мощи, что мой «аналитический аппарат» едва не закоротило от восторга и ужаса.

Я обернулся на звук — резкий, властный, не терпящий возражений.

— Курсант! — прогремел голос, от которого задрожали верхушки вековых сосен. — Ты собираешься стоять здесь вечность или соизволишь явиться на распределение? Шестое отделение не будет ждать, пока ты оплачешь свою никчемную прошлую жизнь!

Я вздрогнул. Перед глазами всё поплыло. Карельская тайга начала растворяться, как плохой мираж. Фигуры Сереги и Макса подернулись дымкой и исчезли. Вместо них из тумана проступили очертания величественного замка с парящими в небе шпилями, а прямо передо мной возник человек из марева в странном мундире, расшитом вязью. И смотрел он на меня с таким презрением, какое я обычно приберегал для двоечников на первом курсе.

Я в изнеможении закрыл глаза.