Емеля Булыга и Дая из Старого леса

Давно это было все. Люди сказывают, еще Старый лес велик был, до самых небес высился, и жило в нем зверья видимо-невидимо, да птиц пестрых тьма-тьмущая, а уж какие там цветы произрастали — никто не опишет. А еще жили в том лесу чудины: росточка малого, со светлыми глазами, хитрые да ловкие, зверя били из луков, рыбу сетями брали, мед добывали у диких пчел с помощью дымокуров — словом, жили и не тужили нимало.

Возле Старого-то леса, вестимо, Двуглавая гора стоит испокон веков. Тамотко нынче завод медный работает, дымищи да грязищи от него — страсть, сколько. И городишко шумит, округ крепости военной выстроенный. А тогда не было ничего, ни завода, ни крепости.

Случилось все, как в сказке, да только быль тут. Удалой воевода Иван Кармыш весной далекого года привел на поселение отряд в сорок душ, не считая Емелюшку Булыгу. Почему не считая? Это, братцы-сестрицы, особливый разговор...

Емелька, стало быть, родом из новгородских-то сказывался. А откель на самом деле, того уж и не спознать. Один-одинешенек парняга скитался, может, сам из рода утек, а может, и выгнали вон из хаты. Отчего выгнали-то? Да вы погодите, не спешите, не толкайте старика Ефимыча, сейчас все поведаю, только хлебну чайку крепкого... Да.

Так вот, Емелюшка — он хоть и крепок был, что твой горный валун, но глупенек до невероятия, а к тому ж и неловок. Бывало, только шагнет с топором дровишек порубить за копеечку — а сам же и поранится, и завопит со страху на весь крещеный мир. Умок словно у дитятка пятилетнего, одно благо — добрая душа, коли увидит нищего аль сиротку, последнее рубище с себя сымет да накинет на того, кому еще хуже пришлось. И по головке погладит, и сухарика аржаного сунет, на-кось, помочи в водице да пожуй, болезный. В церкву божью он почти не ходил, а как заглядывал, столько наводил суматохи, что старухи-богомолки не выдерживали и гнали его на двор, откупаясь пирожком али леденцом на палочке. Страсть как Емелька любил сладенькое, точно как балованное дитя. Так вот, посасывая дареный петушок-леденец, стоял дурачок на дворе церковном да как мог молился: «Троица святая, помогай хлебушка добыть и ныне и присно и во веки веков, аминь!». Больше он молитв не знал, не держались в его глупой кудрявой головушке.

Странствовал Емелюшка по городам и весям долго, и набрел наконец на Ивана Кармыша и его солдатиков. «Пусти, — сказал ласково, — в отряд, пригожусь, ей-ей, пригожусь!». Ну, удивился Кармыш такому попутчику, хотел было сперва отказать, но после присмотрелся и махнул рукой, пущай остается дурачок, на удачу.

И точно, с приходом Емельки в отряд удача повернулась к Кармышу лицом, да не простым, а разрумяненным и улыбчивым. И еду добывали мигом, и башмаков не рвали по острым камням, да еще песни начали петь веселые, как и положено в нелегком походе. Булыга сам в запевалы рвался охотно, все мотивы изучил изумительно быстро, и как рявкал во всю луженую глотку: «Эх, да любо нам шагать по сотню верст, как бы путь нам не казался вдруг непрост!..», так весь строй и подхватывал, и шагать вслед за повозками с поклажей становилось не в пример легче.

И дошли они с божией помощью до нужного места, приблизились к подножию Двуглавой горы. Оглядел воевода местность, вздохнул, размашисто перекрестился и послал часть солдатиков лес валить, другую часть — землянки-времянки копать, а третью — за водой и растопкой для большого костра. Накануне ливень прошел, и хоть успели путники найти укрытие на ночь, все же потом пришлось месить непролазную грязюку, штаны да чулки все мокрые, рубахи да кафтаны тоже хоть выжми.

Как загорелся костерок и люди сушиться стали, пошли разговоры о том, о сем: кто о жене с детками вспоминает да печалится, как они там управляются с хозяйством, кто трубочку курит задумчиво, кто шуточки отпускает разрядки ради. Емелюшка же посидел, пожевал сухарика с кусочком сальца, почесал буйную головушку и решил наведаться в Старый лес. Все равно, думает, ребятушкам-лесорубам помощь нужна, авось пригожусь.

Пошел он на стук топоров, только вот незадача — не успел ступить ста шагов, как наступила тишина. И такая прозрачная, что даже птичек не слыхать, а они по весне обычно заливаются, как певчие на Пасху. Что за притча такая? Пожал плечами Емелюшка и побрел наугад, то следы на земле выцеливая, то поглядывая на чащобу дикую.

А и впрямь дика и глуха стояла та лесная чащоба: все поросло кустарником, переплелся он с деревьями намертво, и куда ни сверни — всюду ждут дива дивные.

Но вот вышел Емелюшка на полянку малую и узрел такое, что дух занялся у него. На мягкой мураве стояла девица с льняными волосами, в простом наряде и незабудковом веночке, и гладила по загривку огромнейшего бурого медведя. А тот, будто котеночек, млел и таял под ее руками, то так повернется, то эдак, и даже глаза сощурил от удовольствия.

Попятился Булыга назад, спрятался за сосну и стал подслушивать речи девицыны.

— Батюшка Урман, что ж такой худой стал после спячки? Иди погрызи травки молодой, покатайся по муравке лесной, потешь себя. Сходи к озеру, рыбки со мною полови, а? — ворковала она со зверем лютым.

Открыл пасть мишка косматый при этих словах, да как взревет во всю ивановскую!

У Емельки кровь в жилах застыла, чуть портки не обмочил, а девица только усмехнулась да пуще стала напарника своего чесать по шерсти. И как закончила, встряхнулся мишка и пошел вперевалочку прочь, а она — за ним, как младшая сестрица, только на двух ногах.

Хоть испужался Булыга до полусмерти, но любопытство взыграло в нем. Поплелся за парочкою, как нитка за иголкою, стараясь шибко не шуметь и держаться против ветра, чтобы не учуял его косматый хозяин леса.

У озера большого благодатно было — гладь воды чистая, безмятежная, кругом ни души, никто не тревожит пришедших. Медведь и впрямь пошел на мелководье, лапой рыбку на бережок вытаскивать, а девица отошла в сторонку да скинула с себя веночек, рубаху да юбку, а потом кинулась в воду и захохотала, как дитя малое.

Изнемог Емелюшка от разных чувств, истерзался. Девица уж больно хороша собою, век бы глядеть, не наглядеться на нее, да только рядом смерть ходит великая, не до красот девичьих вовсе... Залег парень сбоку, за камнями, подумал, что вот сейчас на минуточку только закроет глаза, и... Уснул как убитый.

Проснулся от толчка в бок, заморгал и протер глаза, и тут стало ему не до шуток. Ибо девица стояла над ним справа, уперев руки в боки, и глядела сурово, по-воински, а слева нависал бурый медведь с оскаленными клыками.

— Говори, что забыл на нашей полянке? — и девица снова ткнула дурачка в бедро. — Соглядатай, небось, али случайно попал сюда?

Отнялся у Емелюшки язык, только и замычал:

— Не... У...

Склонила девица головку, задумалась, а медведь тем временем стал нюхать Булыгины ноги — фух-фух-фух. Обмер бедолага, понял, что сейчас чувств лишится.

Но девица вдруг улыбнулась и стала краше солнышка ясного.

— Ой, прости, добрый молодец, спутала я тебя со злодеем, а батюшка Урман вон сказывает, что добер ты и милостив и ко зверям, и к людям простым. Вставай, иди с миром, куда шел.

Поднялся на ноги Емелюшка, да не пошел никуда, затоптался на месте, тоскливо на девицу глядя.

— Ох, не могу я уйти, — сознался он ей. — Ежели удалюсь от тебя, красная девица, умру с тоски и печали. Делай что хошь, твоя воля, только не гони силком. Уж и так всю-то жизнь мою горемычную люди гонят, а я все ж не тварь богомерзкая, тоже счастия хочу хоть капельку изведать. Скажи, как тебя звать-величать? И какого ты роду-племени?

Взглянула на него девица, и омыло Булыгу небом голубым, из очей ее выплеснувшимся. Покрылись ее щеки румянцем нежным, вздохнула она и молвила:

— Ин так тому и быть, следуй за нами, коли охота. А звать меня Даей, а роду-племени я чудского, все мои далее живут, там, куда нога пришлецов пока не ступала. Мы от башкирских всадников прятались, а ныне и от русских хоронимся, боязно — а ну как потащат к своим богам, а у нас свои, лесные да озерные...

Тоже вздохнул Емелюшка, поник, не находя слов утешения. Так-то, подумал он, Богу все молятся всяко-разно, негоже силком тащить чудь к истине, пусть сами к ней придут, коли захотят.

— Идем к твоим, Дая, — ответил он, снова подняв голову. — Хочу мать и отца твоих повидать, спросить, не отдадут ли за меня кровинушку драгоценную.

Тут вовсе смутилась девица, укрылась от его взора влюбленного рукавом и пошла скорее к деревне лесной. А Урман и Булыга — за ней, как водится.

Ну что. Скоро сказка сказывается, да не скоро люди друг к другу приникают тесно. Отпросился Емелька у воеводы, посмеялся над ним Иван Кармыш — мол, чудинку грязную подобрал, так бери замуж, по Сеньке и шапка.

Мало-помалу родные Даи стали к Емеле, как к сыну родному относиться, и согласились на свадебку. Обвели их вокруг шеста с ленточками, пошептали наговоры на детишек крепких, вот и весь брачный союз по-чудски.

Жить бы молодым да поживать, но Старый лес манил всех пришлых, и вот посреди лета задумали башкиры добыть медведя для праздника Айыу туйы. Очень местное племя чтило хозяина леса и даже вело от него род свой, по преданию.

А в то же время Иван Кармыш достроил наконец крепостцу и захотел разведать поглубже непролазную чащобу, а заодно и поохотиться.

Стоит ли говорить, что в один несчастливый день две партии охотников столкнулись на той самой полянке, а целью их стал могучий Урман?

Стрела старшего охотника Бикмета медведя ранила, а стрела Кармыша — прикончила. Взревел медведь, падая наземь, и стал грызть зубами ненавистное человеческое оружие. А на зов его примчалась любимая хозяйка Дая и упала рядом, плача и проклиная охотников.

Увидели Кармыш и Бикмет красавицу, оба схватились за сердца — такой она им показалась милой и пригожей. И тут же, не сходя с места, вызвал Бикмет русского воеводу на поединок, оспаривая и медведя, и женщину.

Увидел это Емеля Булыга, спеша от озера, и оцепенел. Будто все злые духи в образе людей сошли разом на землю, гремя булатными клинками и выкрикивая оскорбления. А как взглянул на любимую жену, лежащую в обмороке у туши медведя, так и понял — нет у него больше человеческого сердца, а только звериное, страшное!

Взмолился он так:

— Урал-батыр, Михаил архангел, помогайте разом, век вам служить буду!

Когда Бикмет одолел воеводу и поставил на колени, Иван Кармыш изловчился и засапожным ножом достал врага — как молния снизу вверх ударила. Встал, торжествуя, воевода, и сказал мрачным башкирам:

— Забирайте зверя, а я бабу беру, моя она. И чтобы обиды меж нами не осталось — уплачу жене и детям покойного щедрую дань памяти. Идет?

Покачали головами башкиры, но согласились. Только не успели они ударить по рукам.

Дикий рев раздался из-под ближайшего дуба-великана: шел на людей такой медведь, какого никто из них даже в страшном сне не видывал ни разу. Гора с красными глазами и клычищами, каждый с саблю!

Ринулись все охотники в бой, да зверю тому все их удары — как комариные укусы, знай только лапой машет да валит их наземь.

Так и полегли бесславно те, кому жалость и доброта неведомы оказались.

Подошел медведь-великан к мертвому собрату, обнюхал, потом взвалил беспамятную жену на загривок и унес туда, куда не заглядывает даже златое солнце — в пещеру глубоко в Двуглавой горе. С ними ушла вся чудь белоглазая, схоронилась от чужих взоров.

И уснули чудины вечным сном, а когда проснутся, того сказать не могу, братцы-сестрицы, того срока никто, кроме Михаила архангела и Богородицы, не ведает, да еще Урал-батыра, который всего себя на благо людей отдавал.

На том и сказу моему конец, а кто слушал, тот пусть Ефимыча старого одарит ласкою да мягким пирогом, да чаркою зелена вина, как положено по обычаю.

Предкам нашим честь, хвала и слава, а уроки их пусть вам будут наукою!