Емеля Книга 2

Обычно после нескольких спецопераций, о которых даже в секретных отчетах пишут коротко: «Информация утрачена», человек либо постигает дзен в ледяном окопе, либо наглухо перестает удивляться изменчивости бытия. Я в свое время выбрал второе. Имея за плечами восемьдесят боевых выходов и сотню командировок в места, не отмеченные на туристических картах, я был абсолютно уверен, что мой внутренний «удивлятор» выгорел дотла, оставив после лишь пепел прагматизма.

Ошибался. Жестко. Сокрушительно.

Как оказалось, для окончательного краха системы ценностей не нужно было попадать под залп американских «Томагавков» где-нибудь на Ближнем Востоке. Нужно было просто десантироваться в преддверии Императорского бала в тело восемнадцатилетнего аристократического недоразумения.

Шестое отделение Академии техномагии выстроили в центральном пролете казарменного блока ни свет ни заря. На повестке дня стояла задача стратегической важности: генеральная инспекция парадной формы перед вечерним десантом в высший свет. Нам предстояло мелькать перед очами Государя, и делать это нужно было ювелирно. Требовалось не просто не набить Его Величеству оскомину, а, напротив — умаслить взыскательный императорский взор безупречным, доведенным до автоматизма артистизмом светского лоска.

Казарменный блок в этот час напоминал филиал элитного чистилища. Здесь не проверяли магазины на перекос патрона и не инспектировали чистоту затворов; здесь священным граалем был зеркальный блеск пуговиц и девственная, почти слепящая белизна лайковых перчаток. Мы готовились не к бою, а к масштабной постановке, где любая лишняя складка на мундире могла быть расценена как нарушение протокола, а значит — как тактическое поражение.

Лично мне этот бал был нужен как волкодаву — здрасьте, а кобыле — пятая нога. Но устав Империи плевать хотел на мои тактические предпочтения. Что ж, если системе угодно, чтобы хищник на вечер прикинулся кроткой овечкой, хищнику остается только поглубже спрятать клыки и прижать хвост. Главное — не зарычать раньше времени.

— Емельянинов! — рык Саввы, нашего бессменного инструктора, заставил вздрогнуть даже антикварные канделябры.

Сегодня Савва был монументален. Его обветренное лицо, иссеченное морщинами, как тактическая карта горного перевала, венчали легендарные усы — две седые, идеально напомаженные горизонтали, напоминающие застывшие в прыжке сабли. Инструктор замер в десяти сантиметрах от моего носа. От него пахло жженым кофе, махоркой и едким «эфирным скипидаром».

— Вы почему стоите с такой кислой миной, Емельянинов? Будто в рот вам по ошибке полыни пук запихнули ? — Савва прищурился, и в глубине его зрачков я увидел отражение собственных пуговиц. — Если тварь из Разлома решит ненароком сожрать вас сегодня, она сдохнет от изжоги, не успев прожевать ваши фамильные амбиции! Меняйте выражение лица, курсант! Иначе прибывшие на бал барышни будут обходить вас стороной, как прокаженного, и никакая звучная фамилия не спасет, ежели рожа — что коровье вымя по весне!

Савва на секунду отвлекся, переводя тяжелый взгляд на стоящего рядом Романова. Тот вытянулся в струнку, сияя выправкой.

— Вот, поглядите на Романова! Хорош, подлец, что тот гусь вытянулся за ягодицу щипнуть! И не скажешь по его сиятельству, что большой любитель по чужим коленям из дуэльных пистолей палить. Брызжет безмятежностью, как новый целковый!

Я нехотя разомкнул челюсти, чувствуя, как под тугим сукном мундира протестующе перекатываются мышцы, привыкшие к весу брони, а не к этой крахмальной удавке.

— Виноват, Савва Саввич. Пытаюсь привести фасад к общему знаменателю: чтобы и устав не плакал, и полонез колом в горле не встал. Маскировка это... тактическая.

— Бросьте вы эти маневры, Емельянинов, — Савва вдруг понизил тон, и в его глазах проступила странная, почти отеческая горечь. — Надышитесь этим праздником, курсант. Пейте этот воздух, пропитанный озоном и духами, как осужденный пьет последний глоток воды перед эшафотом. Скоро фанфары смолкнут. Начнутся серые будни. И там, в Разломах, вместо хруста французской булки вы будете слушать хруст собственных костей, а вместо оркестра вам споет первородная Тьма. Сегодня вы — цвет нации, золотые мальчики в эполетах, а завтра — безымянный расходный материал Империи. Так что соизвольте выглядеть так, чтобы Тьма подавилась, когда придет ваше время.

Старый вояка слишком часто видел, как быстро пудреные парики сменяются кровавыми бинтами. Он выдержал паузу и добавил:

— Глядите мне, Емельянинов. Кровь отстирать можно, а позор — въедается намертво. Постарайтесь сегодня их не перепутать.

Савва еще не успел отойти, как тяжелые, монументальные шаги за спиной заставили строй курсантов напрячься еще сильнее. Подошел Иван Громов — Батя. Он остановился напротив, сложив мощные руки на груди. Его взгляд сканировал меня, как рентген.

— Ну что, «герой»? — Громов усмехнулся, но глаза его оставались холодными. — Гляжу, отмыли тебя, причесали. Орел, да и только! Только помни, Емельянинов: я за тобой весь вечер приглядывать буду. Лично. Чтобы ты лишнего на грудь не принял и Академию перед Государем не опозорил — ты на это дело виртуозно заточен. Будешь у меня по струнке ходить. Шаг в сторону к буфету без закуски — и завтра в Разломе будешь за монстрами горшки выносить. Понял меня?

Внутри всё вскипело. Опять этот тон, будто я проклятый элемент на коротком поводке. Тот факт, что все — от Бати до лакея — держали меня за лоха и беспробудного пьяницу, бил по самолюбию оперативника ГРУ сильнее, чем любой дисциплинарный выговор.

— Так точно, товарищ старший инструктор, — процедил я сквозь зубы. — Буду трезв как стекло и скучен как устав караульной службы.

Громов лишь хмыкнул.