Ему было девяносто пять лет

Ему было девяносто пять лет, и Леся догадалась сразу: живёт один, и обстановка однокомнатной квартирки только подтвердила её догадку.

В мелких соринках большой советский ковёр на полу пылесосился разве что старой «Ракетой», стоявшей в углу за креслом, накрытым узорчатой занавеской. Через стекло резного гарнитура на неё смотрели чайный сервиз, огромная хрустальная салатница и набор праздничных бокалов, которые давно не доставались, судя по скопившемуся тонкому слою пыли. Между приборами стояли чёрно-белые бумажные фотографии: свадьба, юбилей, роддом, а вот и сам хозяин: в военном мундире и фуражке за накрытым праздничным столом, посередине салатница и бутылка шампанского.

Этот самый стол, накрытый затёршейся скатертью, стоял сложенный у подоконника, и чего здесь только не лежало: игольная подушка и несколько мотков тёмных ниток, треснутый футляр из-под очков и сами очки в роговой оправе, пожелтевшие газеты и кроссворды, книга послевоенного издания с заложенной между страниц пустой конвалюткой, коробка с разложенными в ней упаковками таблеток, пиалка с леденцами, стакан в советском подстаканнике и высохший чайный пакетик, лежавший тут же на газете.

Увидела Леся и телефонную книгу, которой никто сейчас не пользовался, и решила, что у хозяина вряд ли есть сотовый, но он её удивил, когда в сломанный футляр, на дне которого оказались клочки бумаги с выцветшими номерами, он положил красный кнопочный телефон. Потрёпанный, как и всё в его комнате, но ещё исправный. На экране стояла картинка с котёнком, играющим розовым клубком ниток.

Пока хозяин, шаркая тапочками, располагался на просевшем диване, укрытом шалью, Леся позволила себе заглянуть в кухню. Она оказалась маленькой, но уютной: несколько резных шкафчиков с откалывающимся лаком, беленькая плита, на которой дымилась кастрюля приготовленного соседкой супа, чайничек, заварник, микроволновка, накрытый скатертью стол, придвинутый к стене, да два стула с белыми салфетками на спинках. На столе стояла вазочка с сиренью. Её нежный аромат едва-едва перебивал противный запах обжаренного лука и сваренной говядины. Леся знала: соседка вряд ли принесла бы в квартиру цветы, лепестки которых скоро облетят.

Через открытую форточку влетал июньский ветер, раздувал парусом ажурную занавеску и приносил с улицы шум большого города. Хоть и окраина, а всё ж таки бесконечным потоком носятся по улицам машины да автобусы. Вот простучали колёса трамвая, завизжали мигалки «скорой» и на красный свет снова зарычал двигатель какого-то лихача…

— Не шумно вам здесь? — спросила Леся, возвращаясь в комнату и присаживаясь на краешек кресла. На подлокотниках лежали неотглаженные рубашки, а сбоку стояла этажерка с комнатными растениями.

— А, чегось гутаришь, доца? — спросил её гостеприимный хозяин, надевая свои очки на острый, точно клюв коршуна, нос.

— Не шумно, говорю? — погромче крикнула Леся и сама испугалась того, каким противным вышел у неё голос. Будто она — эта едкая соседка, что сварила невкусный суп. — Машины вон постоянно ездят, газуют…

— А, Господь с ними, я всё равно глухой. — Он рассмеялся с хрипотцой. — Скоро десятый десяток разменяю, ничего не слышу! Да ты не стесняйся, подсаживайся ко мне, доца, тут погутарим. Леденец-то бери, для гостей держу!

Поколебавшись, Леся всё-таки пересела к нему и, не зная, куда деть руки, спрятала их между колен, украдкой разглядывая хозяина. От него шёл терпкий запах увядающего человека, который оказался не таким неприятным, как она себе представляла. Сам он был чист, выбрит, поседевшие до белизны волосы причёсаны. Рубашка с застёгнутыми манжетами, шерстяная рубашка, да домашние штаны с аккуратной заплаткой на колене составляли его сегодняшний наряд. Гостей он ждал, было видно.

— Вот пустая голова, чаю-то не поставил! — только сев, тут же подскочил старик с неожиданной живостью и прошаркал на кухню быстрее, чем Леся успела ответить. — Леденец-то, леденец бери!

Из вежливости пришлось выудить один. Оказался лимонный. Положить обратно и поменять на красный или зелёный она не решилась, хоть хозяин и шумел чайником на кухне. Пришлось морщиться от противной кислоты и сжимать фантик в вспотевшей руке.

Леся ещё раз осмотрелась, подмечая новые детали. Люстра с одной отсутствующей лампочкой покрывала комнату желтоватым светом, из-за которого всё здесь казалось ещё старее, чем есть. На одной стене висел ковёр с лесом и медведями, похожий на тот, что недавно они с родителями увезли на дачу. Раньше он висел у бабушки, и Леся вспомнила, как водила по причудливым вензелям пальчиком, рисуя затейливые фигуры. Хорошее было время, детство…

Сейчас ей уже было двадцать пять, и за плечами остались четыре года университета и два года бакалавриата на историческом факультете, а впереди — трудная дорога к кандидатской. Ей очень хотелось стать доцентом на кафедре, чтобы наравне с великими умами страны изучать сложные исторические феномены и разбираться в загадках прошлого.

Распахнутое настежь окно перетягивала сетка из старой марли, защищая от мушек и комаров. Летний ветерок, играя ей, принёс с собой запах выхлопных газов. Леся с тоской подумала, что хочет быть сейчас не здесь, в пыльной квартире старика, а в деревне. Душистый сладкий запах скошенной травы, пение птиц, прячущаяся под листками лесная клубника, качающие головками невзрачные и оттого родные сердцу цветы, а ещё краюшка серого хлеба да холодный квас, укрытые дедом в тени.

«Ну-кась, Леська, а ну давай кормушку неси, притомился я!» — говаривал дед, когда уставал махать косой и усаживался на завалинку. А она, спеша со всех ног, неслась к нему с завязанным в ситцевую косынку обедом.

Рассасывая невкусную конфету, Леся подошла к полкам, на которых в аккуратных рамочках стояли фотографии. Столько разных лиц, молодых и старых, цветных и черно-белых. Были среди них и фотокарточки, для которых не нашлось рамки — размера подходящего не было. Старичок ещё хозяйничал на кухне, и она позволила себе взять одну, где возле молодого военного стояла девушка в платье в горошек. На обратной стороне выцветшая надпись каллиграфичным почерком: «июнь 1945, папа вернулся домой».

Василию Тарасовичу было девятнадцать лет, когда он вернулся с фронта с медалями «За оборону Сталинграда», «За отвагу» и Орденом Красного Знамени. С войны его дождалась его жена Клавдия Петровна, работавшая ткачихой на производстве: шила форму для фронта. Вместе они нажили пятерых детей, которые сейчас жили в разных уголках страны. Леся не знала, поддерживали ли они с Василием Тарасовичем связь, но глядя на свадебные и детские фотографии ей хотелось верить, что дети и внуки хотя бы иногда наполняют его квартиру шумом и смехом.

Леся вернула фотографию на место, прошла чуть дальше, заглядываясь на книжные полки. Старые издания с шершавыми страницами и минималистичными обложками и растрепавшимися корешками ей нравились больше, чем только что отпечатанные. В этих книгах была история: сколько у них было читателей, несчесть…

Как-то незаметно исчез под языком леденец, и Леся взяла ещё один, в этот раз клубничный. Оставив сумку с блокнотом и ручкой на полу возле дивана, она заглянула снова на кухню и увидела, что Василий Тарасович уже заварил чай. К запаху сирени примешался запах ромашки и мяты. Суп сняли с плиты и убрали на подоконник. И правильно, подумала Леся, этим запахам самое место на улице, хулиганов отпугивать.

— Не стоило, Василий Тарасович, что вы, — повысив голос, сказала Леся.

— Ишь какая, — ответил он, — кудой спешишь-то так? Уже наскучил дед тебе старый?

Щёки загорелись, обожженные стыдом и смущением. Как он так понял, что хочется ей сейчас не для курсовой информацию собирать по старым хрущёвкам у стариков, которые порой не помнят как за собой ухаживать, а на скошенном сене лежать и от солнца кепкой глаза закрывать? Была невежлива или заносчива?

— Вот молодёжь пошла, всё спешуют да спешуют, а как остановиться да посмотреть кругом, и минутки свободной не найдёте, — распекал её Василий Тарасович, но не как брюзга-учитель, а так ласково, по-отечески.

— Так было бы на что останавливаться да смотреть, — взмахнула Леся руками.

— Таки ты не глазами смотри, а душой, душой, доца! Там в шкапчике достань печенье.

— Спасибо, я уже леденцы поела, да и нельзя мне…

— А чего, болеешь что ли?

— На диете я, Василий Тарасович, худею вот… — Она зачем-то показала на свои щёки.

Василий Тарасович разлил чай, посмотрел да и взмахнул сухими ладошками.

— Моду-то взяли, диеты да диеты, здоровы, а как хворые едят! — Он сам открыл шкаф и достал печенье. — Ешь, пока рот свеж, доца, скокмо отмерено Господом, больше всё равно не отобьёшь.

Непосредственность старика её рассмешила. Леся помогла ему унести всё в комнату и постаралась как можно аккуратнее расчистить место для кружек и тарелки с печеньем. Пока всё переставляла, то думала, как бы начать разговор о войне, о том, что он видел, где был…

Но взглянув на причмокивающего чаем старика, спросила совсем о другом:

— У вас часто гости бывают?

— Гости-то? Да бывают! То Светик вот забежит поесть приготовит да подметёт, бывают и внуков привозят, — рассказывал Василий Тарасович. — Токмо не люблю, когда они ко мне приезжают. Что вот у меня здеся делать, скажи, мил человек? В телевизор да в мобильник ихний глазами лупать? Им бы на природу, в деревню. Говорю я всё старшому, Никитке, забери меня отседова, я ж мешать не буду, по хозяйству где подсоблю, а он всё — сиди, батя, в городе, тут и врачи, и обследования ближе, а на кой они мне! — взмахнул он руками. — Вот выйду я вечерком вот туда, на лавочку да на берёзку посмотрю, сиренью подышу, таки и сердце не болит, и душа радуется!

— Я тоже по деревне скучаю, когда на каникулах у деда жила, — призналась тут и Леся, садясь рядом. Печенька сама собой оказалась во рту и растворилась сладкими хлопьями в терпком травяном чае. Сладкое она давно не ела. — Скоро сенокос начнётся, клубника пойдёт…

— А чего в городе сидишь? Работа не даёт? — Леся закивала, жуя печенье, и Василий Тарасович с пониманием повздыхал. — А я вот из-за Клавушки в город уехал, заболела она у меня сильно…

— Чем? — с осторожностью спросила Леся. — Рак?

— Шо ты, доча, хондроз проклятый жизни не давал, по хозяйству никак не могла она управляться, вот дети и увезли нас сюда. — Василий Тарасович прихлебнул чая, швыркнул с удовольствием и покивал. — Уж как двадцать семь лет один я, без Клавушки. Добрая жинка была, как готовила, нечета Светику, а как цветы любила! Палисадник отобрали, так она здеся оранжерею устроила! Вона глянь, оставила мне головную боль!

Он рассмеялся, а Леся ещё раз взглянула на этажерку с комнатными цветами и только сейчас обратила внимание: ни одного больного или сухого листочка. Рядом стояла леечка с тонким носиком и несколько бутылок из-под «Карачинской» с отстоявшейся водой.

— Сам ухаживаю, — подбоченился Василий Тарасович. — Ты ещё-то печенье бери, не стесняйся! Старику только в радость накормить да напоить! Ты, доца, историком давно устроилась?

— Сразу после университета, хочу вот работу написать про Великую Отечественную, — расправила сразу плечи Леся, почувствовав, что появилась возможность перевести разговор в нужное русло. — Про битву под Сталинградом написать хочу.

— А писать про меня то бишь собираешься?

— И про вас, и про других ветеранов, — кивнула Леся, подумав о том, как мало по теме ей удалось узнать от стариков, список которых дал ей научный руководитель. Или не помнили, или не хотели вспоминать, они всё больше толковали о другом, находя в ней доброго слушателя.

— Плохое дело — война, тёмное, — поморщился Василий Тарасович. — Всё роетесь, роетесь в ней, аки в белье грязном крыса рыщет, а по-другому надо, чтобы не было её больше.

— Так и учим её ради этого и помним… — попыталась объяснить Леся.

— Мало таких, доца, войну-то больше за великое дело считают, а по мне так великое дело — мир построить. — Он поставил чай на стол и раскрыл ладони, будто держал что-то круглое. — Этот-то мир изучать надо да в школе о нём рассказывать, мож и войн поменьше будет. Мир, чтобы и детки росли, и внуки, и дома целые, да урожаи полные… Вот помню случай был у нас с Клавушкой, это уже Никитка родился, а Димкой она брюхатая ходила…

— … Ему было девяносто пять лет, — закончил вслух чтение Леонид Аркадьевич и, сняв очки, откинулся на спинку стула, скрипнувшую под его грузным телом.

В руках он держал свежеотпечатанные листы, которые принесла ему Леся. Сама она стояла напротив под его строгим взглядом и теребила край юбки. Кондиционер, включенный, чтобы разогнать духоту профессорского кабинета, дул прямо на неё, но ей не столько холодно было от него, сколько от взгляда научного руководителя.

— Это максимум, что вы смогли узнать? Из целого списка? — спросил он, бросая бумаги на стол. Свистнули, точно хлыст ударил. — Ваша курсовая называется «Живые легенды битвы за Сталинград», а не их жизнеописание.

— Я… — начала она неуверенно, а потом собралась с духом и закончила: — Я решила изменить название.

— Не понял, — прищурился Леонид Аркадьевич, наклоняясь вперёд. Угрожающе заскрипел под ним офисный стул. — Как это, изменить? На что?

— «Июнь сорок пятого», — ответила Леся. — Тема: жизнь бойцов Сталинграда после войны. Как они строили семьи, страну восстанавливали…

— Да урожаи сеяли… — дёрнул бровями Леонид Аркадьевич. Она это движение знала, сколько раз видела его на парах да лекциях во время учёбы. — Олеся Игоревна, мы ведь уже наметили план, цели…

Но в этот раз его брови да скептичный взгляд, нависающий над ней, точно коршун над добычей, её не испугали. Леся выдержала, и Леонид Аркадьевич со вздохом откинулся назад. Взял бумаги, ещё раз пробежался по страницам глазами, поднял их на Лесю, переставшую теребить юбку и сложившую ладони в замок перед собой, и, пожевав губами, протянул их ей.

— Работайте, Олеся Игоревна. Через два дня жду от вас план исследования.

Леся улыбнулась, поблагодарила и с разрешающего кивка пулей вылетела из профессорского кабинета. Автобус подъедет через двадцать минут, времени хватит, чтобы в местном супермаркете взять апельсины и печенье Василию Тарасовичу. Сегодня он ждал её на чай.