Энеида Дидоны. Том I

Злая забота меж тем язвит царицу, и мучит

Рана, и тайный огонь, разливаясь по жилам, снедает.

Мужество мужа она вспоминает и древнюю славу

Рода его; лицо и слова ей врéзались в сердце,

И благодатный покой от нее прогоняет забота…

Вергилий, «Энеида», книга IV

Изобильные, невозделанные равнины земли англов гнулись и жухли под ветрами рано наставшей осени. Не на одну, не на две версты чрез них протянулось единым конвоем трехсотенное войско по исстари проторенной тропе. Возднятые кверху, над главами шествующих, развеваясь, десятками перемежались две хоругви: одна с орнаментом золотого дракона, что сродни змею вился узлом, на зелёном полотне, другая — одним лишь черным латинским крестом, на белом.

В тылу долгую колонну замыкало полсотни безоружных жен и стариков, с ними разом брел еще немало кто: горнисты, нагие пленные, рыбари из Люнденвика, что оставили Темзу перед заморозками. Младые девы, достаточно потерявшие, чтобы идти со всеми остальными, поганили себе осанки грузными корзинами, натирали непорочные рамена́ и груди бечевами. Их бывалые предшественницы — супружницы вояк с мозолистыми дланями и обветренными ликами — пособляли им, чем могли. Старцы непрестанно стенали от натертых пят и поили себя из сыромятных фляг; пленникам было нечего пить вовсе.

“Поперёд колонны мост!” — с грубым средиземным выговором пробасил Агафинос для направлявшихся за ним пилигримов и клириков. Как и все они, он был бос и облачён в мантию на голое тело. Безвласая седобородая голова смуглого грека так и просилась стать запечатленной в мраморе.

“Мы покидаем Энглаландию! ¹” — так же предупредила женщин за собой тёмно-рыжая Брунгильда.

Ратный поход переправлялся по ту сторону безбрежной, в окоем упиравшейся бескрайней реки по имени Сéверн. Фризские наездники и аквитанские застрельщики поторапливали своих лошадей, избивая копытами обветшалый булыжник моста и обгоняя претыкающихся, изнуренных пехотинцев.

— Чужане с Большой земли… верха́ми на своих скотинах, — жаловался один пеший сакс пешему англу, — а мы шагаем без продыху вторые сутки.

— Конница Фридесвиды Милосердной это, — просветил отвечающий. — За два только года они изловили всех душегубцев да лиходеев на юге Мерсии и в Уэссексе. Толки ходят, прозвание она себе такое получила, жертвуя всё серебро монастырям и вдовам да не раз бескорыстно выручая простой люд. Чужаки эти въяве не без проку покинули за́ морем отчизну, дабы к ней примкнуть.

— Их стяг тот, что с крыжом, поди?

— Выходит так.

Ве́ршников бок-о-бок вели за собой Регинхард и Бодо: первый — фризов, второй — аквитанов. Мужчины были немногословны. Поодаль от них, урвавшись от конвоя, на холм, что преграждал путь, верхом неспеша взбирались две человеческие фигуры. Покуда отчаявшийся Регинхард ехал свесивши нос и почти не глядя вперед, Бодо не сводил очей с далекого, интересовавшего его затылка, заблуждавши в думах.

Визигот всё терзался сомнениями в том, насколько справедливо не так много лун назад обошелся со своим возглавителем — а что куда важней, сердечным другом. Оттого что всё чаще Фридесвида разделяла общество королевского брата и других элдорменов, возможность обсудить с ней произошедшее ему доставалась всё реже и реже; с момента, как начался текущий поход — на выдержку — им не удалось обменяться и словом, отчего ее белёсая глава и казалась ему сейчас такой недосягаемой, точно сделалась частью иного мира. Того, ход в который был дозволен лишь единичным избранным.

Мерным шагом два ездовых пони поднимали в гору на своих спинах самого могущественного человека во всём Уэссексе и безродную девушку, плечом к плечу с ним. Казалось бы, двоих разграничила сословная, материальная и исторически, впрочем, сложившаяся пропасть, но вот — они как ни в чём не бывало прохаживались в одном направлении, сплотив позади себя свои воинства, якобы на равных.

Э́телинг Альфред — младший сын короля Этельвульфа и кровный брат бретвальды Этельреда — был снаряжен как всегда достойно: хауберк его был сплетен плотной кольчугой и расписан, через ра́мя — картинно переброшена лисья шкура, а на коротко стриженной голове сидел англосаксонский шелом с отторгнутым позолоченным наносником; утяжеленный щит, что был обтянут зелёной кожей с начертаньем змия, окованный бронзой, окаймленный сталью и, судя по виду, ни разу еще не отведавший супостатской зброи, глядел с его спины зеницей умбона взад.

На той, однако, которую от Ирландского до Северного морей нарекали Милосердной, не было ничего, кроме подранного гамбезона серебряных тонов и тонкой туники под ним, перевязанных у пояса; свой щит — сшитое белоснежное колесо из потрескавшихся, давших просветы досок с крестом посерёд — она везла точно так же, продев плечи в шлеи, чрез которые наискось просунуто было еще погнутое копье. Заместо шлема ее макушку украшал венец из заплетенной ободом косы, в то время как отпущенные волосы вольно колыхались на горном ветру.

Кое-что общее всё-таки имелось у клятвенных вассалов королевства: оба были одинаково молоды для свершений, в которых преуспевали. Обоих заклятые враги были склонны недооценивать.

— Мы перешли в правобережье Северна. Пред нами Вáллис, леди, расторгнутый, как никогда прежде.

— Как скоро, на твой взгляд, мы прибудем в Дин-Бих ² отсель? — глас ей чудом оставался едва не так же мягок, каким был с пелен, вопреки началу над сотенным полком.

— Коль продолжим держаться межи Брихейниога с Гливисингом, я сказал бы, не поздней су́мерок.

— Чудно, Альфред, — попутчица ответила ему, словно вела молву с приглядевшимся мальчуганом.

— Не позабудь, Фридесвида, хоть я и дал согласие проводить тебя до воплощения некоего плана, напрасные жертвы и истощение моих людей чуть что останутся на твоей совести. Я поверну свои силы вспять, лишь стоит мне решить, что ты злоупотребила моим доверием.

— Я и не обратилась бы к тебе, не устраивай меня такие условия, — ее грамотно воспитанный тон сделался еще глубокомысленней. — Не питай мы первостатейной преданности к своим бойцам, отколе у них взяться той же к нашим притязаниям?

— Такой преданности тебе не стоит жалеть, скорей, моему брату, нашему с тобой сюзерену, — юный полководец до сих пор способен был улыбаться, как дитя, ведомое отроческой негой, но одну лишь эту тему всегда воспринимал с убийственной строгостью; и поделом, ибо всякая клятва такой заслуживала, — но и сказать, что ты не права, я не могу.

— Преданность благу превыше всех прочих, — верующая дева приперла кулак к груди, чувствуя биение сердца. — Этельред навечно стали моими бретвальдой, ты навечно стал моим этелингом… но Христос по сий день остается моим спасителем, а Фритусвита Оксфордская святою покровительницей.

Противоречие озадачило его должным образом. Да, не одну сотню лет уэссекская Корона и почти всё ее окружение уже были обращены в новоявленную веру по стопам Старого континента и покорствовали Святому Престолу. Едино что не так лояльно, как во́лям своего островного монарха, и, скорее, даже условно: для многих титул крестившегося лорда оставался сугубо символическим, покамест некоторым божья заповедь взаправду стала нерушимее вассальной клятвы. Собеседник ее на ходу потер пробивавшиеся под носом усы, что кантовали ему «подковой» губы, на коих не обсохло еще молоко.

— Что же, друг, будь по-твоему. Кто из нас на деле десной, рассудит только время. Лишь бы моему брату за твоей праведностью не примерещилось вдруг обиняка измены, вот, что тревожит меня! Тут и всего моего доброго слова о тебе, боюсь, может не хватить.

— Верится с трудом, яко его на что-то не хватило бы, мой лорд, — прельстилась она, поминая день, когда поведала ему свою историю, в пору минувшего лета.

Этелинг меж делом положил глаз на долгие ножны норманнского труда под ее стеганным подолом, а также на приметные куцые, что скромно выглядывали подле.

— Гляжу, лангсакс Рагнара тебе прижился вдосталь. А меч этот ульфбертов, ни ярлу ли он прежде причитался?

— В бою мне всё одно не частит прибегать к чему-то, кроме щита. И ума.

— Слова труса, Фридесвида, подвластно твоим устам обернуть в рассудительный довод. К чему ж тогда не повручать сих клинков гези́там али не выручить на них серебра, на худой конец?

— Рагнар Судьбознамённый держал в страхе все побережья Северного моря, кинжалом этим он и сыновья его после него покоряли реки Большой земли, Эриу, Альбу, Ист-Энглу, Нортумбрию… до пор тех, поколе не вручили его мне, признав свое первое поражение, в Сноттингеме. Я верю, пришла череда направить его условную силу во благо, возвратить да пуще прежнего оберечь утраченные нами владения, а начать то, покончив раздоры меж здешними королевствами.

— Инако молвя, изъявить превосходящее господство Уэссекса и Мерсии взятием Дин-Биха на двадцать лун.

— Ровно так. Что о втором клинке, ульфберт, само собою, подложен и принадлежал не ярлу, а херсиру, Олвиру Беловолосому, старшему брату Свена Бычьей Шеи. С одним из моих гезитов, Бодо… — и тут она преткнулась о свой же слог.

— Моя леди?.. Я помню о нём, визиготской наружности, посол из Астурии, кому было вверено письмо, что мы решилися до поры не обсуждать…

— …С ним мы оговорили, что последним, кто падет от меча Олвира, будет его же кровь, сам Свен. Бодо обязался предо мной убить его, мща за всё раз и навек. Опосля клинок спустится на дно тех же вод, в которых дважды летошним генварём потонул «Воден Рик».

— Трезвó и достойно твое решение самою пренебречь мздой за-ради того, что важно поистине. Низвержение датского права, спасение твоей матери…

— Паче не будем об этом теперь, — понурила главу бывшая монахиня.

Предметы их диалога менялись совокупно с неблагоприятными, горными ландшафтами окрест. Всецело пересекши реку, походный конвой всё шел за предводителями следом.

— Альфред, мне занятно дознаться у тебя. Так, меж прочим… Подумываешь ты о том, абы укрепить свой дом брачным союзом, подобно отцу при жизни?

— Фридесвида… я обвенчан с Эльсвитой, дщерью люнденвицкого элдормена, от дважды летошнего февраля.

Она отворотилась от него вбок, запылавши ланитами. Подспудный властитель Уэссекса звонко и по-ребячьи расхохотался.

— Постой-ка, Этельред Муцель ей отец? Разве она не ребенок всего пятнадцати годов была?

— Никак иначе унии с Мерсией было не заключить, — вздохнул он смиренно, — а значит, и перемирия с сынáми Рагнара в Сноттингахаме, как бы ты ни потщи́лась.

— Брак по принуждению… — тут только ее догнало осознание, как мало личного престолонаследник скупился жертвовать во имя общего; тревоги его оказывались гораздо шире, гораздо глобальней приземленных забот растущей в силах мореплавательницы.

— Да, пускай именно ей представилось хранить очаг в моем медусельде и вынашивать для меня преемников. Но повел бы я вовек, задумайся, двух сотен воинов за нею? — бодрил он. — Задаток ли то грядущего величия, я вижу в тебе ровню, Фридесвида Милосердная. Вижу ее на зло обычаям, венчаниям и ти́тлам и не буду поражен, ежели мы вырастем с тобою иль в непобедимых союзников, иль в неодолимых друг для друга противников, но ни во что другое помимо. Поколь наши интересы сопрягаются, будем же готовы отдать один за другого жизнь!

Она молча притянула свою чалую, под стать доспехам, лошаденку чуть тесней к его.

“На отрез даю десницу, ты и своей леди эту Эльсвиту не называешь”, — ехидно помыслила военачальница, которая в силу своей флегматичной сдержанности вслух такого вымолвить не умела.

Солнце спускалось под мирные воды залива, что звался валлийцами-старожилами «Морем от Северна». Вдали, близ крутояру, завиднелась всё ж невеликая крепость, приличествуя своему имени. Войсковая толчея́ с двумя ровесниками во главе строилась рядами у горного подножья, покуда зрячие дозорные Дин-Биха наскоро запирали его древесные ворота.

— Ну, и яко ступишь да́лей? Чем, поборница моя храбрая, итожится твой замысел?

— Дай приказ людям временить с наступлением, — наказала Фридесвида Альфреду, огладивши по гриве жеребца, что выдохся в пути, — но не пропадать и́з виду, держаться недалече.

Родич бретвальды без колебаний прочистил глотку и поворотился к обеим дружинам, понарошку как будто правился волей вассалки, покамест безземельной.

“Слушай меня, воины! Держи здесь позицию! Не стреляй и не мечи из пращей! Сохраняй прежний строй!” — с могучим эхом огласил тот на близлежащую околицу. Обменявшись с ним кивками, леди-воевода погнала свою лошадь вперед.

— Дукс! — окликнул ее некто, выступивший из конной дивизии.

— Останься, Бодо, — вернулся тому пренебрежительный ответ.

Даже не оборачиваясь на него, Фридесвида не прервала лошадиного шага, сменившегося рысцой, а после поднявшегося в полный галоп. Вновь отдалявшийся от мужчины силуэт ее заслонил собой вдруг неторопливо двинувшийся этелинг Альфред. Невысокий и нескладный юнец всего десятка и десяти лет отроду на миг повстречался с плечистым уроженцем Кантабрии взором.

То был взор человека, чьи руки, казалось, тянули поводья не только конских удил, но и неподвластных смертному стихий самого мира, судеб отдельных королевств и целых народов. Лазурные очи его снисходили на Бодо с непостижимых высот, за коими ему не известен был никто сверх Эрудино и Господа Бога, откуда избранник был волен считаться всякой жизнью как несчастным пенингом ³; лазурные, они толком ничего и не пытались сказать, рассчитывая, что ему всё разумелось само.

Претендент на престол Уэссекса подбодрил игренего пони и в одиночку урвался вслед за своей приближенной, оставляя всю недюжинную рать позади. В этом его мимолетном, не сочувственном, но и нисколько не надменном взгляде прирожденный воин, густо заросший бородой, узнал взгляд и своего повелителя — Альфонсо, сына Ордоньо, что правил Астурией в Хиспании и был только годом старше Альфреда, своего саксонского единомышленника. Кровь многолетних династий зрела в братьях по переписке рано, словно ярица, мудрость предков струилась в их жилах и присуждала обоим грядущее величие. Одного лишь Бодо не знал: как много крови той было во Фридесвиде, что называлась Милосердной?

Хоть в езде с ним и с отрочества никто в том, что уцелело от аглинской Гептархии, не тягался, сверстницу юноша нагнал уж только у самых врат обетованной тверды́ни. По-над невысокой стенкой ее из дерева, что была скруглена с каждого боку и, подобно иным окрестным укреплениям, вкопана в почву, выстроилась во всеоружии сплошная шеренга гарнизона. Объезжавши форт кельтов кругом, Фридесвида насчитала чуть меньше ста бриттов Гвинеда — низкорослых гологрудых воителей, наготове сжимавших точеные сулицы и вытаращивших копия меж небольших, но крепких щитков. Взирая теперь из-под ворот Дин-Биха на его тёмно-зелёное знамя с характерным кельтским узором-свивкой, наездница согнала со лба светлую прядь и, не спешиваясь, что имела в себе мочи завопила:

“Цравода́йтай! Ру́ы’н го́вын ам драво́дайт!” ⁴

Промеж ряда из щитов выбился вперед самый коренастый бритт, сложил руки на выбритой груди и без слов строптиво покосился вниз на Фридесвиду и ее припоздавшего спутника, что неприметно встал по-за ней.

— Аугры́мав эйхь бод ын и́лдио ак ын га́дайл Ы Дин, ни выз вы мы́зин ын эйхь кы́фурз ак ын эйхь галио́ги и энкили́о. ⁵

Упрямые, воинственные обитатели Валлиса, начиная с верховода гарнизону, по очереди заражали один другого диким, зверьим хохотом. Вдоволь насмеявшись, вождь ткнул когтистым, неостриженным персто́м на подножье горы, откуда переговорщики и прискакали.

— Нид ы́дым ын эйхь крэ́ды хи, гуэ́зу ляу́эн Эйнгл-Саксо́найз. Быз эйхь кэфы́лай ын дал и фы́ны гы́да ни ар ыну́айт, а быз эйхь сайту́ыр ын ымо́сод ын лехю́райз, ⁶ — молвил он.

— Бы́зай’н у́эль гэ́нным ни, Ы Кы́мры, ва́ру ын амзи́фын эйн ка́рцрэв, на хяйл эйн ляз ын эйхь трап мэ́ун гу́арт, ⁷ — подсобил ему другой кельт.

И вот тогда она вынула кинжал из куцых ножен скандинавского пошива и вознесла его над головою. Заходящее светило озарило пурпуром руническую гравировку в доле его обоюдоострого лезвия. По ширящимся глазам вожака было ясно: тому не понадобилось много времени, чтобы узнать в ее кисти легендарный лангсакс.

— Ду́и’н а́зо урт Э́ну Ра́гнар а́'и зисгыны́зойн ы бы́зухь хи’н а́рос ын зо́йгел. Ду́и а́нген Ы Дин, нид гу́айд! Ру́ы’н гу́ртод эйхь црэ́хи мэ́ун бру́ыдр ануа́сцад, гадэ́ухь ын хэзы́хьлон хэзи́у хэб гыуи́лыз, а дэ́ухь ын о́ол ы́гайн ле́йад ын зиуэза́рахь гы́да гры́мойз му́ы. ⁸

Некоторое время наверху слышались косноязычные переговоры бриттских копейщиков. Одна за другой зазубренные пики возвращались из боевого положения в поднятое острием кверху. Минуту спустя врата Дин-Биха стали медленно отворяться.

— Иному валлийское наречие давно б язык изломило, — хвалил Альфред, глядя вослед удалявшимся на север, в золотившиеся леса, кентуриям кельтской инфантерии; строевые обычаи римских легионов они заимствовали испокон веков.

— Моя мать была бриттской народности. Ее кимра́йг укладывал меня ко сну с малых лет.

— Будем надеяться, что она до сих пор есть, Фридесвида.

Проходя мимо собеседников, в двери обезлюдевшего форта щемилась доля Милосердной от их общих войск — всё та же череда самого разномастного люду: пешего и верхоконного, чернявого и светлокудрого, мужчинского и женского, младого и преклонного. Диковинные орнаменты кельтов знаменосцы завешивали на стенах белыми полотнищами с черными длинными крестами.

— Почему твои дружинники не рушат строя? — допыталась она у этелинга.

— Не так давно, как мне передали, гонец принес весть от элдормена Вульфхера, маршала моего брата. Последний оплот Корнва́ллиса всё никак не покорится осаде.

— Так значит, ты не останешься? — удивилась Фридесвида немногим расстроенно.

— Эта победа, друг милый, твоя от и до, еще и первая на моём веку, ради которой не пострадало ни единой души. Я лишь сделал тебе приятельское одолжение, сопроводив до сюда, всё остальное уже твоя заслуга. Тебе и предстоит, как мы договаривались, поставить в Дин-Бихе гарнизон на двадцать следующих суток. А мне, уж прости, не стоит терять здесь времени.

— Береги себя, Альфред, — она было потянулась кистью к его сыромятной рукавице, но молодой полковник, не обратив на то вниманья, спешно тронулся.

— По истечении двух недель бретвальда Этельред будет ждать нас обоих на симбеле ⁹, у себя, в Чиппенхэме, — он напоследок обернулся, с ребяческой улыбкой. — Там и повстречаемся, Фридесвида Милосердная.

“Там и повстречаемся…” — вздохнула она, провожая его печальными глазами.

* * *

Стемнело по-осеннему скоро. Внутренний двор крепости, что сдалась сегодня без боя, освещали под хмурым, безлунным небом четыре людных кострища — на столько же частей поделилась численность гарнизона, оставшаяся в нём бодрствовать. Так, на невыкорчеванных пнях и бревнах, распиленных вдоль, — отдельно, каждый у своего огня, — усадилось десятка этак по два фризов, англов, аквитанов и саксов.

Старики, измученные в походе, в то время безмятежно спали в бараках — все, опричь Агафиноса, что, сидя один, выискивал на небосводе звёзды. Солдатские жёны согревали постели всех маститых и матерых бойцов-англосаксонцев — пораньше заодно с ними легла и вдовевшая, можно сказать, Брунгильда, — поэтому на улице сейчас в основном суетились юные девушки, разнося пивные кружки и миски с варевом от костра к костру и любезно знакомясь с последними, «предпоходными» новобранцами. Еще зелёные саксонские ополченцы из мещанских слоев, пожизненно откупленные Фридесвидою от элдорменской барщины, быстро и бестолково хмелели от кельтского эля, что прежние хозяева оставили в погребах после себя. Первая опустошенная бочка питья покатилась по земле от чьего-то пинка, с полым, глухим стуком.

— Старче, в небо глядишь, опяти за свое возьмешься?

— А что он?

— Да на привале прежде толковал нам, мол, твердь у нас под ногами круглая на самом деле, коли помню верно.

— Круглая! Прям что, как сыру колесо, поди?

По двору раскатился пьяный гогот двух усатых саксов. Лысый выходец из Византии с тяжестью вздохнул, нечто пробубнив под нос — кому, неизвестно.

— Отчего полковник не с нами? — поинтересовался один из них так громко, чтоб его было слышно и у других кострищ; смешки заметно притихли, а девицы, никого не обделившие напитком и кушаньем, присаживались со всеми.

— Они наедине днесь, в фортовых покоях, — ответил женский голос.

— Всё окстя́тся да молятся опять, почитай, — проворчал другой саксонский пехотинец, Ке́влин; с ватагой он был уже несколько месяцев и добился признания своих соплеменников. — Что за главарь такой, который не пьет со своими людьми? Того кроме, сколько ни служим мы с братьями в ее рати, а всё шатаемся по Уэссексу, продаем в поля рабов-беспризорников да провожаем к берегам купцовские караваны. Две луны мы шли до сюду безо сна, а всё к чему? Чтоб отпустить грязных бриттов живьем, без всякого бою? Эти трусы переправятся на остров Англси, обо всём донесут рию ¹⁰ Гвинеда, и он явится сюда сам, помяните мое слово.

— С кельтами Британнии у Фридесвиды был уговор, — поправил Агафинос, — они вернутся сюда с подкреплением не раньше, чем лишь через двадцать суток.

— Тем ли не паче, грек? Сидеть нам тут без малого месяц да чахнуть, слабеть от безделья и пьянства. Стоило нам, братья-земляки, остаться с войском этелинга да настоящей мужской брани вкусить, в Корнваллисе. Если б не он, паче того, со всем своим людом, бритты Дин-Биха и не сдались бы нам вовсе.

Остальные саксы вокруг огня засоглашались с ним солидарным гомоном. Все другие воины оставались молчаливы и спокойны — лишь Регинхард, что отчужденно разглядывал в костре фризов тлеющие угли, без слов сжал кулаки. Один фризский всадник рядом с ним отставил в сторону свои пищу с кружкой и сложил морщинистые кисти меж колен, наклоняясь вперед. Лики его невысоких, малосильных на первый взгляд единоземцев были суровее и холоднее камня. Глаза их повидали уже немало поражений, немало тех, кто приходил и так же скоро уходил.

— Ни о чём больше Фридесвида Милосердная так не печется, как о крове, достатке и сохранности тех, кто за ней следует. Собираясь отбыть из Фризии к исходу позапрошедшей зимы, когда были мы еще ничтожным крестьянским ополченьем, каждому из нас она пожаловала свободный выбор, вернуться в родные деревни или поплыть вместе с ней. За чем бы ни гналась она, ввек наша спасительница, кеннемерская предательница, не принизит цену человеческой жизни, жизни невинного и угнетенного, ведь сама была однажды лишена всего, кроме искренних веры и надежды. В каждом из нас ей удалось развидеть силу и решимость дать датским недругам отпор, которых сами мы в себе никогда бы не сыскали. Мало кто тогда отказался плыть, а те, кто в сий час здесь, не жалеют, что оставили свои дома и семьи.

— Заручившись доверием мерсийских элдорменов, — продолжил пехотинец-англ, — Фридесвида вербовала нас в бу́ргах и городах. Почти сразу она сделалась нам всем не столько главарем, сколько кровной сестрой, если уж не родной матерью. Кого-то вечерами обучала чтенью, кого-то согревала ко сну в февральскую вьюгу. У костра она сказывала нам преданья о былом, о благородных чудесах Христа, о кельтских поверьях, о Риме… Едва ль не всю минувшую годину мы берегли местные деревни и монастыри от напастей, росли в достатке и силе. Но даже когда число наше превысило половину сотни, а с фи́рдом нашли прибежище осиротевшие жёны и христианские проповедники, она всё одно ни от кого не отстранилась, а стала только ближе. Фридесвида, которая в ту пору уж прослывала кое-где Милосердной, скорее, легла бы спать в голоде, чем недоплатила б кому полагавшийся пенинг, недоглядела бы за раненным. В ночь перед первым отплытием из Мерсии, в начале февраля, она устроила для нас пир в медовых залах Люнденвика, сказав, что любому, кто не пожелает отправиться с ней утром, позволит остаться на прибежище в Кукхемском аббатстве и дождаться возвращения ее судов в Энглаландию. Остались в тот раз лишь девы и монахи. Месяц спустя, перед вторым отплытием, не осталось на суше уже никого.

— Все мы родом из разных племен и земель, — с народно-латинским говорком довершал за ним загорелый аквитан, — но одно лишь единит нас так, как ни одному правителю не под силу. Вера. Пускай Фридесвида не рвется в каждую битву заедино с нами, а отдает приказы стылу, она знает, что за сила таится в слове. Она знает, что славнейшие империи строились не кровью, а благодатью, что не жестоким убийцам давалось сохранить их воедино, а искусным ораторам. Всякий, кто уверовал в Христа, найдет место под ее благою хоругвью, как и всякий, кто нашел под нею место, в Того уверует. Пока она жива и цела, нам будет толк касаться плечами в одном строю. У нас будет мочь, чтоб одолеть викинга.

Последнее слово, казалось, разом придушило в округе весь звук, помимо треска в кострах. Худо-бедно убежденные откровением ветеранов, недовольные саксы поутихли. Один только Кевлин заложил руки за голову и упрямо усмехнулся.

— Раз предводитель не ведет, а прячется за воином, то и не предводитель он воину вовсе. Как по мне, вдова-вдовой веселой ваша «милосердная», едино что на коне лишь.

Не выдержав, с озлобленным воплем Регинхард вскочил со своего бревна и зарядил тому со всей силы по рыжебородому лицу. Женщины разом охнули. Ошарашенный, Кевлин свалился под пень в мешанную с пеплом грязь.

— Да ты-то что можешь знать о ней?! — вопил фриз со слезами на глазах. — Никого милосерднее и добрее, никого отзывчивей и сочувственней Фридесвиды-то в мире этом треклятом нет! Ей-то не стоит ничего позабыть даже самой подлой измены, простить такому даже ничтожеству, как… как, чёрт подери, мне! Мне-то простить!

Он присел обратно, утирая наголо скобленные щёки. Предательский грех мучил его и по сей день, со времен летнего Тинга, что собрался этим июнем во владеньях под маркою данов, по тот берег моря.

— И всё же, раз на то пошло, — комментировал Агафинос сдержанно, — нельзя не заметить, что последние недели наш гегемон и страти́г заметно к нам всем холодеет.

Услышав эти слова, Бодо, что безучастно за всем наблюдал из кострища аквитанов, со вздохом повесил бородатую голову.

— В чём дело-то, Бодо? — упокоившийся Регинхард, казалось, начинал что-то прознавать. — Ты к тому как-то причастен?

Кантабриец оставался безмолвен. Кевлин лежа потирал расквашенную губу, а византийский архитектор опять что-то пробубнил. Подобно бриттским королевствам Валлиса, доверенные компаньоны Фридесвиды Милосердной пребывали в раздоре.

Сноски:

¹ Энглаландия — "земля англов" (др.-англ. Ængla land).

² Ди́н-Бих — "Малая Крепость" (валл. Dinbych), "Дин Буч" (игровой транслит с оригинального Din Bych), "Денби" (англ. Denbigh).

³ Пе́нинг — монета, один пенни (др.-англ. pening).

⁴ "Переговоры! Я прошу переговоров!" (валл. Trafodaethau! Rwy'n gofyn am drafodaeth!)

⁵ "Я предлагаю вам сдаться и покинуть Крепость, моё войско не тронет вас и позволит отступить." (валл. Awgrymaf eich bod yn ildio ac yn gadael Y Din, ni fydd fy myddin yn eich cyffwrdd ac yn eich galluogi i encilio)

⁶ "Не верим мы тебе, веселая вдова-англосаксонка. Твои лошади сразу же догонят нас, а лучники нападут из засады" (валл. Nid ydym yn eich credu chi, gweddw llawen Eingl-Sacsonaidd. Bydd eich ceffylau yn dal i fyny gyda ni ar unwaith, a bydd eich saethwyr yn ymosod yn llechwraidd)

⁷ "Уж лучше мы, кимвры, падём, защищая свой дом, чем будем с позором убиты в твоей западне" (валл. Byddai'n well gennym ni, Y Cymry, farw yn amddiffyn ein cartref, na chael ein lladd yn eich trap mewn gwarth)

⁸ "Клянусь именами Рагнара и его потомков, что вы останетесь целы. Мне нужна только Крепость — не кровь! Я отказываюсь побеждать вас в неравном бою, мирно уйдите днесь без позора и вернитесь сюда через двадцать лун уже с новыми силами." (валл. Dwi'n addo wrth Enw Ragnar a'i ddisgynyddion y byddwch chi'n aros yn ddiogel. Dwi angen Y Din, nid gwaed! Rwy'n gwrthod eich trechu mewn brwydr anwastad, gadewch yn heddychlon heddiw heb gywilydd, a dewch yn ôl ugain lleuad yn ddiweddarach gyda grymoedd mwy)

⁹ Си́мбел — пир, праздник (др.-англ. symbel).

¹⁰ Рий — правитель (валл. rhi).