Энергетическо-эзотерический кризис

Уведомление от ангелоида-коллектора пришло в тот момент, когда Эйфель наконец-то наладил газ и с аппетитом доедал третью варёную картофелину с огурцом. На экране планшета загорелась знакомая красная иконка, и бес, вздохнув, открыл сообщение.

«В связи с переходом повелителя на усиленный режим питания, — гласил текст, составленный с обычной бюрократической бессмысленностью, — всем хозяйствующим субъектам надлежит в срок до 25 числа текущего месяца сдать 150 единиц „чистого счастья“ по форме Э (Энергия)-14. Неисполнение влечёт принудительное подключение к излучателю с обратной связью».

Эйфель перечитал последнюю фразу и почувствовал, как щупальца сами собой обвили ножки стула. Принудительное подключение к излучателю с обратной связью означало, что с него возьмут не энергию тагаев, а будут качать его собственную. До полного истощения. Говорили, что после такой процедуры бесы превращаются в овощи.

Говорили также, что овощами их потом кормят других бесов, но это уже были слухи, которые Эйфель предпочитал не проверять.

— Сто пятьдесят единиц, — пробормотал рептилоид. — Где я возьму сто пятьдесят единиц чистого счастья? Ко мне в ломбард ходят только несчастные тагаи, которые продают последние вещи, чтобы купить картошку. Или предлагают картофель, за эти же самые вещи.

Он оглядел подвал. Старые предметы, конфискованные планшеты, пара амулетов сомнительного происхождения — всё это не вызывало у клиентов ничего, кроме тоски. Даже когда он отдавал вещи бесплатно (а такое случалось с особо жалкими посетителями, лишь бы забрали), те благодарили с таким выражением лица, будто их только что похоронили и откопали -нехрена прохлаждаться.

Эйфель попробовал представить себе «чистое счастье». Белый свет, улыбки, смех. Почем у он, а не ангелоиды? Наверно потому, что он опытнее… Но бес не видел ничего подобного с тех пор, как вывесил свою знаменитую светящуюся вывеску — и то там была скорее гордость за рукотворную красоту, а не эйфория.

Эйфель нехотя набрал номер Управления по сбору энергоресурсов. Трубку взял знакомый ангелоид с ванильным лицом.

— По вопросу выполнения плана? — осведомился тот тоном, не предполагающим альтернатив.

— По вопросу его реализации, — осторожно сказал Эйфель. — Видите ли, мой профиль деятельности не предполагает массового производства положительных эмоций. Я ломбардщик. Ко мне приходят за вещами, а не за счастьем. Его отдают, а не дают.

— Счастье можно производить искусственно, — отрезал ангелоид. — У вас есть подвал. Организуйте культурно-досуговое мероприятие. Привлеките местных тагаев. Используйте одобренные методические материалы.

Планшет пиликнул, и на экране появился документ под названием «Сборник одобренных шуток (версия 7.4)».

— Шутки… Вы что… шутите?! — Эйфель не знал что сказать.

Эйфель открыл первую страницу, прочитал: «Почему тагай не любит работать? Потому что работа — это не отдых! Ха-ха-ха!» (смех в зале) — и закрыл.

— Это… это не смешно, — сказал бес.

— Смех не обязателен, — парировал ангелоид. — Достаточно улыбок. Улыбки тоже дают энергию, хоть и низкого качества. Но для выполнения плана сойдут.

— У меня нет артистов…

— Найдите. Вам выделяются средства в размере… — ангелоид сделал паузу, сверился с чем-то, — пятидесяти фрэйкелей.

— Пятьдесят фрэйкелей? — возмутился Эйфель. — На эти деньги можно нанять только тагая, который будет изображать пень.

— Вот и наймите, — ангелоид отключился. — пень это тоже смешно, над чурками постоянно смеются.

Эйфель посидел в темноте, обдумывая ситуацию. Пятьдесят фрэйкелей — это примерно три ведра картошки. За три ведра картошки можно получить о-го-го что, но вряд ли это будет качественное счастье. Бес вспомнил, что у соседки есть племянник, который в свободное время поёт под гитару, но тот поёт такие грустные песни про войну, что после них даже у бесов портится настроение.

На следующее утро ломбардщик повесил на дверь ломбарда объявление, нацарапанное на клочке бумаги: «Требуется специалист по организации досуга. Оплата — по договорённости. Справки внутри».

К вечеру никто не пришёл. Эйфель уже начал подумывать, не нарядиться ли ему самому в костюм скомороха, когда в дверь постучали.

На пороге стояла женщина. Невысокая, смуглая, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в косу. Обычная тагайка, каких много. Но что-то в ней было не так — может, взгляд, слишком внимательный для случайной прохожей, может, запах. Эйфель принюхался — пахло от неё влажной землёй, прелыми листьями и чем-то ещё, неуловимым, знакомым — соком? Вареньем?

— Вы ищете артиста? — спросила она. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой.

— Специалиста по организации досуга, — поправил Эйфель. — Вы умеете делать людей счастливыми?

— Умею, — она улыбнулась, и в улыбке мелькнуло что-то хищное. — Меня зовут Элиан. Я из южных районов, там, где джунгли. Мы… в общем, мы умеем веселиться.

— Рекомендации есть? — Уныло поинтересовался Эйфель.

— Могу прямо сейчас показать, — она сделала шаг вперёд, и Эйфель почему-то не стал её останавливать.

А Элиан тем временем осмотрела подвал, покрутила головой, принюхалась.

— Тесновато, — подытожила она. — Но для начала сойдёт. Нужен свет. Много света. И музыка. И чтобы люди пришли.

— Люди придут, если будет еда, — мрачно заметил Эйфель. — У меня есть картошка. Раньше работало.

— Картошка — это хорошо, — кивнула Элиан. — Картошка объединяет. А ещё нужны барабаны.

— Барабаны? — Эйфель почувствовал, что теряет контроль над ситуацией. — Откуда у меня барабаны? Вы принесете?

— Сделаем, — отмахнулась она. — Из кастрюль, вёдер, чего найдётся. Главное — ритм. Ритм — это душа веселья.

Через день подвал Эйфеля превратился в нечто, что он сам определял как «нестихийное бедствие». Элиан обошла всех соседей, и теперь в ломбард собирались не только те, кому нужно было что-то продать или купить, но и просто любопытные. Женщина навесила на стены какие-то пёстрые тряпки, развесила светильники из консервных банок и, что самое удивительное, организовала барабанную установку из старой бочки, трёх кастрюль и крышки от мусорного бака.

— Это будет наш ритм-центр, — объяснила она, отбивая дробь щепками. — Под такой ритм даже самый грустный тагай начнёт танцевать.

Эйфель смотрел на это безобразие и думал, что его точно посадят за нарушение санитарных норм. Тараканов оно привлекало больше чем людей. Но план горел, и он махнул щупальцем.

Первое мероприятие назначили на пятницу. Эйфель разослал приглашения (устно, через соседку), наварил три кастрюли картошки, выставил банку солёных огурцов и бутыль сока.

К восьми вечера подвал был забит битком. Тагаи сидели на ящиках, на свёрнутых коврах, на полу. Дети карабкались по лестнице, взрослые перешёптывались, поглядывая на импровизированную сцену — пустой деревянный поддон, на котором Элиан разложила свои тряпки.

— Начинаем, — сказала она, и свет в подвале погас.

Эйфель дёрнулся было к рубильнику, но Элиан щёлкнула пальцами, и в темноте вспыхнули огоньки — маленькие, разноцветные, развешанные по стенам. Они горели ровно, без дыма, без запаха, словно живые.

— Это наше, джунглевое, — шепнула она Эйфелю, проходя мимо. — Не бойтесь, магии тут нет. Химия.

Женщина вышла на поддон и заговорила. Голос её звучал иначе, чем днём — глубже, певуче, словно она не говорила, а напевала:

— Добрый вечер, соседи! Давно вы собирались вот так — все вместе? Давно вы смеялись, забыв про войну, про долги, про холодные плиты?

В подвале стало тихо. Эйфель заметил, как тагаи замерли, слушая.

— Сегодня мы будем праздновать, — продолжала Элиан. — Праздновать то, что мы живы. Что у нас есть картошка, есть крыша над головой, есть те, кто нас ждёт дома. А всё остальное — не важно.

Элиан картинно взмахнула рукой, и барабанщики — двое подростков, которых она обучила за два дня — ударили в свои кастрюли. Ритм был простым, завораживающим. Элиан начала танцевать.

Эйфель видел много танцев. Тагаи танцевали на свадьбах, ангелоиды — на церемониях, бесы — когда выпьют лишнего сока. Но такого он не видел никогда. Элиан двигалась так, словно была частью земли, воды, воздуха и огня. Её руки извивались, как лианы, ноги притопывали, выбивая дробь, а волосы летели по сторонам, как змеи.

Тагаи смотрели заворожённо. Потом кто-то встал и начал повторять. За ним — второй, третий. Скоро весь подвал двигался в такт барабанам. Даже дети, даже старики. Эйфель заметил, как соседская старуха, которая ещё утром жаловалась на радикулит, выкидывает такие коленца, что любой молодой позавидует.

А потом Элиан запела.

Слова были непонятными — может, на старом наречии, может, выдуманными. Но мелодия проникала куда-то глубоко, заставляя улыбаться даже тех, кто давно разучился. Эйфель поймал себя на том, что его щупальца под сюртуком тоже начинают пританцовывать. Он с трудом заставил их замереть. Но ритм отбивать не переставал.

К полуночи тагаи разошлись. Уставшие, но счастливые. Эйфель замерил уровень энергии — планшет показал рекордные сорок три единицы за вечер. Ещё два таких мероприятия — и план выполнен.

— Вы гений, — сказал он Элиан, когда они остались вдвоём. — Откуда вы такая взялись?

— Из джунглей, — повторила она, и в голосе её промелькнула тень. — Там, знаете, тоже есть те, кто хочет быть счастливым. И те, кто им мешает.

— А… кто мешает?

— Те, кто считает, что счастье можно дозировать, нормировать, собирать в баночки и отправлять наверх, — она посмотрела на него в упор. — Вы не находите это странным?

Эйфель промолчал. Ему показалось, что разговор сворачивает куда-то не туда.

Второе мероприятие прошло ещё успешнее. На этот раз пришли не только соседи, но и люди из соседних кварталов. Слух о «подвальном веселье» разлетелся по рукам. Элиан танцевала, пела, рассказывала истории — смешные, трогательные, всегда с хорошим концом. Тагаи смеялись до слёз, обнимались, делились едой. Энергия зашкаливала.

На третьем мероприятии Эйфель заметил неладное.

Элиан закончила танец и вдруг сказала, обращаясь к залу:

— А знаете, что я заметила? Вы улыбаетесь. Вы все сегодня улыбаетесь. А ведь ещё неделю назад у вас были такие лица, будто вы похоронили всё, что любили. Что изменилось?

— Вы пришли! — крикнул кто-то из толпы.

— Нет, — покачала головой Элиан. — Я просто напомнила вам то, что вы и так знали. Что вы можете быть счастливы. Что никакой анунак, никакой глаз с лучами не сделает вас счастливее, чем вы сами. Что энергия, которую он от вас забирает, — это ваша жизнь, ваша радость, ваше право.

В подвале повисла тишина. Эйфель почувствовал, как его щупальца похолодели.

Она говорила ПРАВДУ. За это могли наказать.

— Счастье не продаётся и не покупается, — продолжала Элиан, и голос её звучал теперь твёрже, жёстче. — Его нельзя отдать по приказу. Его можно только украсть. Или вернуть себе. Выбирайте.

— Элиан, — сказал Эйфель, выходя вперёд, — может, не надо об этом? У нас культурно-досуговое мероприятие, а не…

— А не что? — она повернулась к нему, и в глазах её горел зелёный огонь. — А не митинг? А не бунт? Вы боитесь, что я скажу правду?

Эйфель отступил на шаг.

— Что ваш анунак сосёт из людей жизнь, а взамен даёт картошку и светящиеся вывески? — Продолжила Элиан.

Тагаи молчали. Кто-то отвёл взгляд, кто-то, наоборот, смотрел на Элиан с интересом. Эйфель заметил, как двое мужчин в углу переглянулись и кивнули.

— Элиан, — повторил бес, стараясь говорить спокойно, — я вынужден попросить вас…

— Не надо меня просить, — она усмехнулась. — Я сама уйду. Но запомните, соседи: вы сильнее, чем думаете. И счастливее, чем вам разрешают.

Женщина спрыгнула с поддона, прошла к выходу, и на пороге обернулась. На секунду Эйфелю показалось, что её лицо изменилось — кожа стала зеленоватой, глаза — жёлтыми, а из-за одежды выглянуло что-то, похожее на чешую.

— Передайте своему анунаку, — сказала она, — что джунгли помнят. И они ещё скажут своё слово.

Дверь захлопнулась. В подвале было тихо. Тагаи переглядывались, кто-то начал собираться, кто-то, наоборот, остался, будто ожидая продолжения. Эйфель стоял посреди всего этого и чувствовал, как его планшет в кармане вибрирует — пришло сообщение.

Бес со страхом открыл. Красный треугольник, иконка срочного вызова. Ангелоид с важным лицом смотрел на него с экрана с выражением, которое Эйфель мысленно окрестил «торжествующим всеведением».

— Эйфель, — констатировал ангелоид. — К нам поступил сигнал о проведении на вашей территории несанкционированной агитации. Личность организатора установлена. Она числится в розыске как агент джунглевых рептилоидов, ведущих подрывную деятельность против повелителя. Вы знали?

— Нет, — честно ответил Эйфель. — Она представилась специалистом по организации досуга.

— Вы не проверили документы?

— Она сказала, что из южных районов. Я… я думал, она просто тагайка.

— Тагайка, — повторил ангелоид с таким выражением, будто пробовал на вкус это слово. — Вам, Эйфель, придётся ответить за эту халатность. Ждите комиссию.

Связь прервалась. Эйфель опустился на ящик, чувствуя, как его щупальца безвольно расползаются по полу. Комиссия. Выговор. Может быть, даже понижение в должности. А может, и принудительное подключение к излучателю — если решат, что он действовал сознательно.

Бес сидел так минут десять, пока планшет не пиликнул снова. Эйфель открыл сообщение, готовясь к худшему.

«По результатам анализа собранной энергии за отчётный период, — гласил текст, — вами сдано 247 единиц „чистого счастья“ при плане 150. Перевыполнение составляет 97 единиц. Премия в размере 500 фрэйкелей зачислена на ваш счёт. Благодарим за добросовестный труд».

Эйфель перечитал три раза. Потом четвёртый. Потом достал картофелину, почистил и положил в кастрюлю. Так он выразил скрытый протест.

В дверь постучали. На пороге стояли двое ангелоидов с планшетами и знакомый бес из отдела контроля.

— Эйфель, — торжествовал бес, — вам объявлен выговор за политическую беспечность и допуск на территорию агента враждебного государства. Распишитесь.

Эйфель расписался. Щупальца дрожали.

— Однако, — продолжил бес, пряча планшет, — руководство отмечает ваши выдающиеся производственные показатели. Премию вы получили?

— Получил…

— Вот и хорошо, — бес кивнул ангелоидам, и они развернулись к выходу. — В следующий раз проверяйте документы. И не нанимайте подозрительных личностей из джунглей.

— А если они сами приходят? — поинтересовался Эйфель.

— Не пускайте, — бросил бес и вышел.

Эйфель закрыл дверь, прислонился к косяку и долго стоял так, глядя на пустой подвал. Кастрюля на плите закипала, картошка стучала о стенки. Ломбардщик подошёл, помешал ложкой, добавил соли.

— Политическая беспечность, — пробормотал он. — А премию-то дали.

Бес достал планшет, посмотрел на баланс. Пятьсот фрэйкелей. Можно купить новую плиту. Или заплатить за газ на полгода вперёд. Или…

Он вспомнил слова Элиан: «Счастье не продаётся и не покупается». Вспомнил, как танцевали тагаи, как смеялись дети, как даже старуха забыла о радикулите. И понял, что эти 247 единиц «чистого счастья» были, наверное, самыми честными из всех, что он когда-либо сдавал.

— Но больше так не делать, — сказал, ворча, бес вслух, обращаясь к газовой горелке. — Никаких агентов. Никаких подозрительных танцев. Только проверенные одобренные шутки из сборника. Где сидит жаба? На жены мэра. Ха-ха-ха.

Горелка пшикнула, словно соглашаясь. Эйфель достал вторую картофелину и вдруг улыбнулся. Улыбка получилась кривой, нервной, но всё-таки это была улыбка.

— Правящий класс, — процедил бес. — Выговор получил, премию тоже. И картошка на столе. Чем не счастье? А кризис… в этот раз из энергетического чуть не стал почти эзотерическим.