Эпитафия

Ветер на Крайнем Севере не воет. Он скрипит. Как несмазанная шестерня в гигантском, забытом механизме. Мой дед, старый помор Игнат, слышал в этом скрипе не звук, а смысл. Он говорил: «Оно не злое, внучек. Оно просто работает. А мы - стружка в его тисках. Нам больно от того, что мы это понимаем».

Я помню его руки на моих висках. Шторм закручивал мир в своих ледяных тисках, и я плакал не от страха, а от внезапной, дикой догадки, что за этим давлением нет ни зверя, ни духа - только бесконечный, равнодушный ход. Дед прижал мою голову к своему тулупу, и его ладони, пахнущие солью и вечностью, закрыли мне уши.

- «Не думай об этом, Лёшенька, - прошептал он прямо внутрь всего меня. - Думай о хлебе. О том, как завтра будем чинить сеть. Это наше. Это важно».

Тогда я думал, что он спасает меня от страха. Теперь я знаю, он спасал меня от понимания. Он накладывал первую, любящую повязку на зияющую рану сознания.

Дед умер в психушке Архангельска. В диагнозе значилось: «шизофрения, осложненная метафизическим бредом». Врачи так и не поняли, почему его электроэнцефалограмма в шторм синхронизировалась с геомагнитными бурями, вычерчивая идеальные, пугающие узоры. Его мозг не бредил. Он понимал.

Я, Алексей Игнатьев, нейробиолог, потратил жизнь, чтобы доказать, что мой дед не был сумасшедшим. Я преуспел. Я доказал, что сумасшедшими были все мы. Просто наше безумие было настолько глобальным, системным и единственно возможным, что мы называли его здравым смыслом.