Эпоха Хмеля

Сознание возвращалось не как вспышка света, а как удар тупым предметом в затылок. Тягучий, липкий кошмар отступал неохотно, цепляясь за нейроны остатками бреда, пока реальность не заявила о себе первым и самым страшным аргументом.

Запахом.

Это был не просто запах. Это была сложная, многослойная архитектура вони, настолько плотная, что её, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Пахло прокисшей капустой, давно не стиранным бельем, въедливым, сладковатым духом гниющей древесины и чем-то еще — резким, аммиачным, животным. Так пахнет в клетке с больной обезьяной, которую забыли почистить.

Валентин попытался сделать вдох, но легкие обожгло. Воздух здесь не пили — его жевали.

Вторым чувством, вернувшимся из небытия, стало осязание. Спина горела. Жесткие, необструганные доски впивались в позвоночник даже через ткань. Холод — сырой, подвальный — пробирался под одежду, заставляя мышцы сокращаться в неконтролируемой дрожи. Но хуже холода было движение.

Оно было везде.

Сначала показалось — мурашки. Обычная реакция вегетативной системы на переохлаждение. Но мурашки не имеют лапок. Они не кусаются.

По шее, за воротником, в паху, под мышками — тысячи микроскопических точек жили своей суетливой жизнью. Зуд накатил волной, от которой захотелось содрать кожу.

Глаза открылись.

Темнота. Не абсолютная, но мутная, серая, разбавленная лишь слабым, болезненным светом, просачивающимся откуда-то сверху, словно через грязную марлю. Потолок — низкий, давящий, в черных пятнах копоти или плесени, нависал всего в полуметре от лица.

Валентин моргнул. Резкость не наводилась. Мир расплывался в импрессионистское пятно.

— Очки... — хрип вырвался из горла с трудом, связки были сухими, как пергамент. Голос чужой. Скрипучий, слабый, срывающийся на фальцет.

Рука — рефлекторно, по памяти, вбитой десятилетиями, — потянулась к тумбочке. Пальцы встретили не полированное дерево прикроватного столика, а шершавый край нары и чью-то волосатую, теплую ногу.

Нога дернулась и издала недовольное мычание.

Валентин отдернул руку, как от огня. Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле, гулко, панически. Где он? Больница? Плен? Последствия корпоратива в честь запуска новой линии розлива, вышедшего из-под контроля? Нет, на корпоративах «Балтики» не подают такой букет ароматов.

Он начал шарить вокруг себя, стараясь не касаться дергающегося соседа. Солома. Какая-то ветошь. Пустая бутылка. И, наконец, спасительный холод стекла и металла.

Очки лежали у самого края нары.

Дрожащими пальцами он поднес их к лицу. Левая дужка болталась на честном слове, правая была грубо, по-варварски примотана к оправе ржавой медной проволокой. Стекла заляпаны жиром.

Валентин нацепил конструкцию на нос. Проволока царапнула переносицу, дужки больно впились за ушами. Но мир обрел четкость.

И лучше бы он оставался слепым.

Это был склеп. Огромный, длинный подвал со сводчатыми потолками, уходящими в бесконечность полумрака. Вдоль стен, в два яруса, тянулись нары — бесконечные ряды деревянных полок, заваленных тряпьем. И на этом тряпье, вповалку, как мешки с мусором, лежали люди.

Сотни людей.

Храп стоял такой, что вибрировали зубы. Кто-то кашлял — лающим, надрывным звуком, выплевывая легкие. Кто-то стонал во сне. Где-то в углу слышался звук льющейся воды и облегченное кряхтение — кто-то справлял нужду прямо на пол.

Валентин медленно, боясь спровоцировать головокружение, сел. Голова гудела, словно внутри работал неотбалансированный центрифужный насос. Он посмотрел на свои руки.

Это были не его руки.

У Валентина Скворцова, главного технолога завода, руки были инструментом. Ухоженные, с аккуратно подстриженными ногтями, пахнущие дорогим антибактериальным мылом. Кожа, привыкшая к латексу перчаток.

Эти руки принадлежали мертвецу.

Тонкие, жилистые запястья, на которых выпирали костяшки. Кожа желтовато-серая, сухая, покрытая цыпками и ссадинами. Ногти... Под ногтями чернела траурная кайма — спрессованная грязь, смешанная с кровью расчесов.

Он поднес ладонь к лицу, рассматривая её как чужеродный объект. На фаланге указательного пальца — синее пятно от чернил. На запястье — след от веревки или нитки.

Он перевел взгляд ниже. На нем была надета серая, застиранная до дыр рубаха, когда-то, возможно, белая. Поверх — остатки шинели, превратившейся в лохмотья. Штаны, подвязанные веревкой вместо ремня. Из прорехи на колене торчала острая, худая коленка.

— Это сон, — прошептал он. — Это очень детализированный, сенсорный сон. Гиперреализм подсознания.

Валентин зажмурился и ущипнул себя за бедро. Боль была острой и настоящей. Он открыл глаза. Картинка не сменилась. Вонь не исчезла.

Вши продолжали жрать его заживо. Одна, особо наглая, выползла на манжет рубахи — серая, налитая кровью тварь.

Валентин с визгом, недостойным мужчины тридцати пяти лет, стряхнул насекомое.

— Тихо ты, холера! — прорычали справа.

Груда тряпья зашевелилась. Из-под драного тулупа показалось лицо — опухшее, красное, заросшее клочковатой седой бородой. Глаза соседа были заплывшими щелочками, в которых плескалась мутная злоба похмелья.

— Чего возишься, гнида интеллигентская? Спать давай, или вали отсюда.

Валентин замер. Язык прилип к нёбу. Аналитический ум, привыкший решать задачи по оптимизации ферментации и логистике поставок, буксовал. Входных данных было слишком много, и все они кричали о катастрофе.

Нужно успокоиться. Паника — враг. Паника повышает уровень кортизола, учащает сердцебиение, снижает когнитивные способности.

Нужен анализ среды.

Валентин глубоко вздохнул носом, стараясь абстрагироваться от отвращения, и включил режим газоанализатора.

Так. Состав воздуха.

Основа — азот и кислород, стандарт. Но примеси...

Аммиак (NH_3) — концентрация запредельная. Источник: продукты распада мочи, гниющие органические отходы. Токсично, но при кратковременном воздействии не летально. Вызывает раздражение слизистых.

Сероводород (H_2S) — следовые количества. Кишечные газы.

Этанол (C_2H_5OH) и ацетальдегид (CH_3CHO). Пары перегара. Выдыхаемый тысячей глоток спирт, окисляющийся в организмах. Концентрация такова, что можно захмелеть просто от дыхания.

Масляная кислота (C_3H_7COOH). Запах пота. Очень старого, прогорклого пота.

Это не сон. Мозг во сне не может генерировать такие сложные обонятельные галлюцинации. Для этого нужен внешний раздражитель.

Сердце забилось быстрее. Тахикардия. Сто сорок ударов в минуту. В груди разрастался холодный ком ужаса. Стены склепа, казалось, начали сжиматься. Воздуха не хватало.

Это паническая атака. Классическая. Сейчас начнется гипервентиляция, затем парестезия конечностей, затем обморок.

Нельзя в обморок. Здесь сожрут. Или обворуют. Хотя воровать нечего.

— Структурировать хаос, — прошептал Валентин, хватаясь руками за голову, чувствуя под пальцами жирные, спутанные волосы. — Нужна система. Точка опоры.

Таблица.

Священный грааль порядка.

Он начал раскачиваться из стороны в сторону, бормоча вслух, сбиваясь на ритм:

— Водород. Аш. Один. Один и ноль ноль восемь. Самый легкий. Гелий. Хелиум. Два. Четыре и ноль ноль три. Инертный. Не вступает в реакции. Счастливчик. Литий. Литиум. Три. Шесть и девять четыре. Щелочной. Активный. Бериллий...

— Ты чо, молитву читаешь, студент? — голос соседа стал не просто злым, а угрожающим. — А ну заткнись. Башка трещит.

Валентин не слышал. Он цеплялся за атомные веса, как утопающий за спасательный круг.

— Бор. Пять. Десять и восемь один. Углерод. Карбониум. Шесть. Двенадцать и ноль один. Основа жизни. Основа этой грязи, этих вшей, этого дерьма... Азот. Нитрогениум. Семь...

Удар прилетел внезапно. Тяжелый, грязный сапог врезался ему в бедро.

Валентин охнул и свалился с нары на пол. Благо, было невысоко — нижний ярус. Он приземлился на что-то мягкое и склизкое. Земляной пол был покрыт слоем утоптанной соломы и грязи.

— Сказано тебе — пасть закрой! — сосед свесился с нары. Его лицо, похожее на печеную картофелину, перекосило. — Ишь, разорался. Химик хренов. Щас как дам в рыло, сразу забудешь свои заклинания.

Валентин, тяжело дыша, поправил сбившиеся очки. Боль в бедре отрезвила лучше, чем нашатырь.

Это не двадцать первый век. Здесь не вызовешь охрану. Здесь нет прав человека. Здесь действует право сапога.

Он медленно поднялся, опираясь о край нары. Руки дрожали, но разум прояснился. Атомные веса отступили, уступив место инстинкту самосохранения.

— Я... прошу прощения, — голос все еще срывался, звучал жалко, интеллигентски-виновато. — Я просто... мне нужно выйти.

— Вали, — буркнул сосед, заворачиваясь обратно в тулуп. — И чтоб тихо мне. А то ботинки сниму. Хотя какие там у тебя ботинки... Опорки одни.

Валентин посмотрел на свои ноги. Действительно, опорки. Какие-то чудовищные ботинки, один из которых был явно больше другого, с привязанными веревками подошвами. Вместо носков — серые, грязные тряпки, намотанные на щиколотки. Портянки. Он знал это слово из книг, но никогда не думал, что ему придется ощущать их влажную, натирающую кожу фактуру.

Он сделал шаг. Ноги слушались плохо, словно центровка тела была нарушена. Центр тяжести сместился. Это тело было легче, слабее, выше, чем его собственное.

Балансируя, как канатоходец, он побрел к выходу. Туда, где в конце длинного туннеля из человеческих тел и деревянных клетей виднелся серый прямоугольник света.

По пути он старался не смотреть по сторонам, но взгляд профессионала выхватывал детали помимо воли.

Вот лужа у стены — судя по цвету разводов и запаху, здесь кто-то разлил дешевый денатурат. Опасность отравления метилом.

Вот кусок хлеба, валяющийся в грязи, покрытый зеленой плесенью. Пенициллиум? Нет, скорее аспергилл. Токсично.

Вот ребенок... Да, ребенок, лет десяти, с лицом старичка, курит окурок, зажав его черными пальцами. Никотиновая интоксикация, задержка развития.

Валентин споткнулся о чью-то ногу, торчащую в проход.

— Смотри куда прешь, очкарик!

— Извините.

Он добрался до двери — тяжелой, обитой рваным войлоком. Толкнул её плечом. Дверь подалась со скрипом, впуская внутрь порцию холодного, влажного утреннего воздуха.

Валентин вывалился наружу.

Москва. 1922 год. Хитров рынок.

Если внутри был ад, то снаружи было чистилище.

Серый, моросящий дождь сыпался с неба, превращая мостовую в грязное месиво. Дома вокруг стояли обшарпанные, с выбитыми стеклами, некоторые заколочены досками крест-накрест. На стенах — слои оборванных афиш, декретов, воззваний, наслаивающихся друг на друга как геологические пласты времени.

«Всем! Всем! Всем!», «Борьба с тифом», «Сдай продналог».

Люди. Серые тени в тумане. Бабы с мешками, мужики в картузах, беспризорники, шныряющие под ногами как крысы. Грохот колес телеги по брусчатке.

Валентин прислонился к стене дома. Кирпич был холодным и мокрым.

Его тошнило. Желудок сжался в спазме, но исторгнуть было нечего. Только желчь.

Он поднял глаза. На противоположной стороне улицы витрина бывшего магазина была забита фанерой лишь наполовину. В уцелевшем куске стекла отражалась улица. И он сам.

Валентин шагнул к витрине, не веря своим глазам, хотя мозг уже сложил пазл.

Из мутного стекла на него смотрел незнакомец.

Молодой. Очень молодой, лет двадцати двух. Лицо узкое, скуластое, изможденное голодом. Глаза за стеклами очков огромные, воспаленные, обведенные темными кругами. Рот, искривленный в гримасе ужаса. На голове — мятая студенческая фуражка без кокарды. Длинная, нелепая шинель висела на плечах как на вешалке.

Это был не он.

Его диплом технолога, его квартира в новостройке, его машина, его кредиты, его подписка на Netflix, его стерильная лаборатория с хроматографами за миллионы рублей — всё исчезло.

Аннигилировалось.

Он был никем. Биологической единицей в эпицентре социального коллапса. Студентом-недоучкой, умирающим от голода и вшей в разрушенной стране.

— Нет, — прошептал Валентин, глядя в глаза своему отражению. — Это ошибка. Системный сбой. Я требую администратора.

Мимо проехал трамвай, звеня и сыпля искрами с проводов. На подножке висела гроздь людей. Кто-то смачно плюнул в сторону Валентина.

— Буржуй недобитый, — донеслось сквозь шум.

Валентин медленно опустил взгляд на свои руки. Грязь под ногтями раздражала неимоверно. Это было неправильно. Это нарушало базовые принципы существования материи. Энтропия победила. Порядок был разрушен.

Ему нужно было умыться. Срочно. Немедленно. Иначе он просто сойдет с ума.

Если он не может смыть этот мир, он должен хотя бы смыть его следы со своей кожи.

Он огляделся в поисках источника воды. Взгляд упал на водосточную трубу, под которой стояла ржавая, переполненная дождевой водой бочка. Вода в ней была темной, маслянистой, с плавающими листьями и окурками.

Но это была вода (H_2O). Растворитель.

Валентин бросился к бочке, расталкивая локтями воздух, словно боялся, что она исчезнет.

Вода в бочке напоминала бульон, сваренный из осенней листвы, окурков и городской тоски. На поверхности радужной пленкой переливался бензин — след проехавшего грузовика. Для обывателя — грязь. Для химика — раствор, насыщенный органикой и тяжелыми металлами, но всё же раствор на водной основе.

Руки, эти чужие, костлявые манипуляторы с траурной каймой под ногтями, погрузились в ледяную жижу. Холод обжег кожу, заставил сморщиться подушечки пальцев. Плевать. Главное — смыть этот слой. Смыть ощущение чужого тела, прилипшую к ладоням скверну ночлежки. Мыла не было. Взгляд упал на кучу мокрого песка у водостока. Абразив. Диоксид кремния. Пойдет.

Горсть песка скрежетнула по коже. Боль была отрезвляющей. Трение сдирало грязь вместе с верхним слоем эпидермиса. Красные полосы на запястьях наливались кровью, но чернота отступала. Прохожие косились. Какая-то дама в шляпке с облезлым пером брезгливо поджала губы, обходя сумасшедшего по широкой дуге, словно он был чумным. Красноармеец с винтовкой на веревке вместо ремня сплюнул семечную шелуху прямо под ноги, но ничего не сказал.

В этом городе чистота считалась подозрительной. Если моешься на улице в +5 по Цельсию — либо тифозный, сбивающий жар, либо сумасшедший, либо шпион, смывающий кровь.

Нужно было умыть лицо. Стекла очков запотели от дыхания. Снял, положил на край бочки — рискованно, но деваться некуда. Зачерпнул ладонями воду. Запах тины и ржавчины ударил в нос. Плеск. Ледяные струи стекли за шиворот, заставляя зубную дробь усилиться до стаккато. Еще раз. И еще. Тереть щеки, лоб, шею, до красноты, до онемения. Словно под этим слоем грязи можно найти прежнее лицо, прежнюю жизнь.

Резкое движение сбоку. Тень метнулась к бочке. Инстинкт, животный, незнакомый, сработал быстрее мысли. Рука дернулась к очкам, накрывая их ладонью за долю секунды до того, как цепкие, маленькие пальцы успели бы их смахнуть.

Перед глазами — мальчишка. Лет двенадцать, но лицо старое, сморщенное, как печеное яблоко. Беспризорник. Ватник на три размера больше, из дыр торчит грязная вата. В руке — не нож даже, а заточенный кусок напильника. Глаза — две черные бусины, в которых нет ни страха, ни жалости, только голодный расчет.

— А ну, дядя, делись стеклышками. Или пальто сымай.

Голос хриплый, прокуренный. Лезвие напильника описало в воздухе восьмерку перед носом.

Страха не было. Был холодный анализ ситуации. Физическое противостояние невозможно: мышечная масса тела реципиента критически мала, навыки рукопашного боя отсутствуют. Бегство исключено: гипогликемия, слабость. Остается психологическая атака. Использование биологического фактора.

Валентин не отшатнулся. Наоборот, подался вперед, прямо на лезвие. Лицо исказила гримаса, которую не пришлось даже играть — легкие, раздраженные сыростью подвала, сами запросили разрядки. Он набрал в грудь воздуха, смешанного с дождем, и выдохнул — тяжело, с хрипом, прямо в лицо маленькому грабителю.

— Палочка Коха... — прошептал зловеще, выпучивая глаза. — Открытая форма. Кавернозный туберкулез легких. Кровохарканье. Инкубационный период — три дня. Хочешь?

И закашлялся. Натурально, надрывно, с присвистом, брызгая слюной. Тело сотрясали спазмы. Это был кашель умирающего, кашель, который в 1922 году звучал страшнее выстрела.

Беспризорник отпрянул, как от огня. Жажда наживы мгновенно сменилась животным ужасом перед невидимой смертью.

— Чумной! — визгнул пацан, пряча заточку в рукав. — Тьфу на тебя! Чтоб ты сдох!

Маленькая фигурка метнулась в подворотню, скользя по грязи. Психологический раунд выигран. Но победа не принесла облегчения. Желудок скрутило спазмом такой силы, что пришлось согнуться пополам, уперевшись лбом в холодный, ржавый бок бочки. Глюкоза в крови на нуле. Организм начал переваривать сам себя. Если не забросить топливо в топку метаболизма в ближайшие полчаса, последует гипогликемическая кома.

Нужны деньги.

Руки начали лихорадочно ощупывать карманы шинели. Дыры, дыры, табачные крошки, какая-то пуговица... Внутренний карман. Пальцы нащупали бумагу. Много бумаги. Мятой, ветхой.

Вытащил на свет божий ком. Совзнаки. Миллионы. Целое состояние, на которое в прошлом веке можно было купить поместье, а сейчас — разве что коробку спичек. Розовые, синие, зеленые бумажки с расплывшимися печатями. Инфляционный мусор.

Хватит ли этого?

Ноги сами, на автопилоте, понесли прочь от бочки, вдоль по улице, туда, где воздух был плотнее от запахов еды. Нос работал как хроматограф, вычленяя из городской вони нужные молекулы: пиролиз жиров, денатурация белков, дрожжевое брожение.

Ларек на углу. Сколочен из ящиков, крыт ржавым железом. Очередь — три человека. У прилавка — тетка в белом, но засаленном фартуке, с руками толщиной в ляжку борца сумо. На прилавке — гора пирожков, блестящих от масла, и бочонок. Над бочонком — кривая надпись мелом: «ПИВО СВЕЖЕЕ».

Рот наполнился слюной мгновенно, болезненно.

Валентин встал в хвост очереди. Впереди стоял извозчик, пахнущий лошадиным потом и махоркой. Он купил два пирожка и кружку, отошел в сторону, с шумом втягивая пену.

Подошла очередь. Валентин вывалил на прилавок ворох мятых миллионов. Тетка смерила его взглядом, в котором читалось профессиональное презрение работника торговли к интеллигенции.

— Один с ливером. И кружку.

— Посуда своя? — гаркнула тетка.

— Нет.

— Залог за кружку — пять лимонов. Или пей тут, не отходя.

Валентин кивнул. Тетка смахнула деньги в ящик, не пересчитывая. Грязной пятерней, которой только что брала деньги, схватила пирожок и шлепнула его на кусок газетной бумаги. Затем подставила щербатую глиняную кружку под кран бочонка.

Струя ударила в дно. Жидкость была мутной, желтовато-серой, пены почти не давала — лишь грязные пузыри, которые тут же лопались, оставляя на поверхности маслянистые разводы.

Валентин схватил еду. Пирожок обжигал пальцы. Первый укус. Тесто резиновое, тяжелое, пропитанное прогорклым хлопковым маслом. Начинка... Анализ вкусовых рецепторов выдал тревожный результат: субпродукты низшей категории, хрящи, возможно, легкое, щедро сдобренное луком, чтобы отбить запах несвежести. Но голод был сильнее брезгливости. Углеводы и жиры начали поступать в кровь. Эндорфины слегка притупили чувство реальности.

Теперь питье.

Он поднял кружку. Запах ударил в нос еще на подлете. Кислый. Резкий. Запах недоброда и дикой микрофлоры.

Это не пахло хмелем. Это не пахло солодом. Это пахло ошибкой. Технологическим преступлением.

Сделал глоток. Жидкость омыла ротовую полость.

Рецепторы взвыли.

Вкус был чудовищным. Смесь квасной кислинки, затхлой воды, дрожжевого автолиза и отчетливого привкуса тряпки. Карбонизация почти нулевая. Градус? Едва ли полтора процента. Это была брага, которую забыли перегнать, разбавили водой из Яузы и подкрасили жженым сахаром.

Валентина передернуло. Профессиональная гордость, которая спала где-то глубоко под слоями голода и шока, вдруг проснулась и, расправив плечи, ударила кулаком по столу.

Он не мог это проглотить. Это было физически невозможно для человека, который знал разницу между лагером и элем, который мог по оттенку вкуса определить температуру затирания.

— Это что? — спросил он тихо, глядя в кружку.

Тетка, уже обслуживавшая следующего, недовольно повернула голову.

— Чего?

— Я спрашиваю, что это за субстанция? — голос окреп, налился металлом. Очки сползли на нос. — Вы называете это пивом?

Очередь затихла. Извозчик перестал жевать.

— Пиво как пиво, — буркнула тетка. — Свежее, вчера привезли. Не нравится — вали.

— Свежее? — Валентин почувствовал, как внутри поднимается волна праведного гнева. — У вас здесь уксуснокислое брожение в терминальной стадии! Вы чувствуете этот запах? Это диацетил! Это продукты распада мертвых дрожжей! Вы продаете трупный яд под видом напитка!

Он поднял кружку, как улику в суде.

— Посмотрите на мутность! Это не коллоидная взвесь, это грязь! Вы нарушили температурный режим, вы не дали суслу осветлиться, вы, вероятно, заразили его дикими штаммами еще на этапе охлаждения! Это биологическое оружие, а не пищевой продукт!

Тетка побагровела. Её маленькие глазки сузились.

— Ты чего орешь, очкарик? Самый умный, да? Пей, давай, пока не вылили!

— Я не буду пить помои! — Валентин со стуком поставил кружку на прилавок, расплескав мутную жижу. — Я требую соблюдения ГОСТа... то есть, санитарных норм! Вы травите пролетариат! Это саботаж! Это вредительство! Как технолог пищевой промышленности, я заявляю...

Слово "вредительство" в 1922 году имело магический, но опасный эффект. Толпа зашумела. Кто-то хихикнул, кто-то выругался.

— Ишь, барин выискался! Пиво ему не то!

— А может, и правда травит? У меня вчера живот крутило...

— Бей буржуя!

Тетка, поняв, что ситуация выходит из-под контроля, заорала дурным голосом:

— Милиция! Хулиганы! Грабят!

Из-за угла ларька, словно материализовавшись из воздуха, возникла фигура в серой шинели с красными петлицами. Милиционер. Фуражка с красной звездой сдвинута на затылок, в руке — деревянная дубинка. Лицо усталое и злое.

— Что за шум, граждане? Почему нарушаем общественный порядок?

Тетка ткнула в Валентина пальцем-сарделькой:

— Вот этот! Антисоветчину разводит! Кричит, что пиво советское — яд! Деньги платить отказывается! Буянит!

Милиционер шагнул к Валентину. От него пахло тем же кислым пивом и дешевым табаком.

— Документы, гражданин.

Валентин замер. Документы. У него не было документов. У него не было даже имени в этом мире, кроме того, что он сам себе придумал, глядя в зеркало. Он попытался включить логику.

— Товарищ милиционер, я лишь указал на грубое нарушение технологии производства... Биохимия процесса ферментации подразумевает стерильность, а здесь...

Милиционер не стал слушать лекцию о биохимии. В его простой картине мира человек в очках и рваной шинели, орущий у пивного ларька, подпадал под категорию "классово чуждый элемент" или "пьяный дебошир".

Дубинка взлетела и опустилась. Не сильно, для острастки, но метко. Удар пришелся по плечу, туда, где кость была прикрыта лишь тонкой тканью.

Боль вспыхнула сверхновой. Рука отнялась.

— Ах ты ж... — выдохнул Валентин.

— Пройдемте в отделение, там разберемся с вашей технологией, — милиционер потянулся к воротнику героя.

Инстинкт самосохранения, отключивший на секунду интеллект, завопил: "БЕГИ!".

Валентин дернулся, уходя от захвата. Милиционер, не ожидавший прыти от доходяги, поскользнулся на мокрой брусчатке.

Валентин рванул с места.

Ботинки скользили. Опорки шлепали по лужам, разбрызгивая грязь. Сердце колотилось где-то в горле. Сзади слышался свисток и топот сапог.

— Стой! Стрелять буду!

Вряд ли он станет стрелять из-за кружки пива. Патроны дорогие. Но проверять не хотелось.

Валентин нырнул в первую попавшуюся подворотню. Затем в другую. Проходные дворы, лабиринты, заваленные мусором, бельевые веревки, бьющие по лицу мокрыми простынями. Он бежал, задыхаясь, чувствуя, как горят легкие, как пульсирует ушибленное плечо.

Химия тела работала на пределе: адреналин сжигал остатки глюкозы, молочная кислота забивала мышцы.

Он выбежал в какой-то тупик, заставленный штабелями дров. Упал на колени, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Очки съехали на кончик носа, одно стекло треснуло, добавив паутину к картине мира.

Тишина. Погоня отстала.

Он сидел в грязи, прислонившись спиной к поленнице. Дождь усилился. Вода текла по лицу, смешиваясь с потом.

Пирожок, съеденный всухомятку, встал комом в желудке. Но вкус... Этот отвратительный, кислый вкус во рту не давал покоя. Он перекрывал даже страх ареста.

Валентин закрыл глаза. Перед внутренним взором плыли формулы. Уравнения спиртового брожения. Схемы расщепления крахмала. Температурные паузы.

Мир вокруг был сломан. Разруха в клозетах, разруха в головах. Но самое страшное — разруха в рецептуре. Они испортили зерно. Они превратили дар природы в помои.

Это было личное оскорбление.

Его выкинули из уютного 2026 года в этот хаос не просто так. Он выжил не для того, чтобы умереть от тифа или милицейской пули.

У него появилась миссия.

Если он не может вернуть интернет и горячую воду, он вернет этому миру нормальное пиво. Чистое. Янтарное. С плотной пеной и правильным балансом горечи.

Он открыл глаза. Взгляд уперся в щель между кирпичами стены. Там, в грязи, пробивался зеленый росток какого-то сорняка.

— Я сварю его, — прошептал Валентин, вытирая мокрое лицо рукавом. — Я сварю нормальное пиво, даже если мне придется фильтровать его через собственные портянки. И вы у меня все узнаете, что такое настоящий лагер.

Он поднялся. Ноги дрожали, но теперь в этой дрожи была не только слабость, но и упрямство. Впереди был город. Огромный, грязный, опасный город, который нужно было завоевать. Или хотя бы напоить.

Изя и теория хаоса

Сухаревская площадь гудела, как растревоженный улей, в который залили скипидар. Это был не рынок — это было чрево Левиафана, переваривающее остатки империи. Тысячи людей, сотни повозок, крики, ругань, ржание лошадей, звон трамваев где-то на периферии — всё сливалось в единый звуковой вал, от которого вибрировала диафрагма.

Валентин стоял на краю этого людского моря, поправляя треснувшие очки. После спринта по подворотням прошло часа два. Адреналин выгорел, оставив после себя свинцовую усталость и холодную, расчетливую ясность.

Чтобы варить пиво, нужно сырье. Чтобы купить сырье, нужны деньги. Чтобы получить деньги, нужно продать что-то ненужное. А чтобы продать что-то ненужное, нужно сначала купить что-то ненужное, а у него денег нет. Замкнутый цикл.

Он шагнул в толпу.

Сухаревка торговала всем. Абсолютно всем. Здесь можно было купить совесть, продать Родину, обменять фамильные бриллианты на мешок гнилой картошки.

Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с навозом.

Справа бородатый мужик в тулупе держал в руках венский стул с гнутыми ножками.

— Стул! Стул из дворца! Сам граф на ем сидел! На дрова или для интеллигенции!

Слева бабка раскладывала на тряпице серебряные ложки, перемешанные с ржавыми гвоздями.

Чуть дальше — ряд «коммерсантов» с лотками, висящими на шеях. Папиросы, ириски, сахарин.

Валентин шел, сканируя пространство. Его мозг, привыкший к схемам логистики, пытался найти закономерности в этом броуновском движении.

Тут работали законы дикого рынка. Спрос рождал предложение мгновенно, прямо на глазах.

Взгляд зацепился за фигуру у кирпичной стены бывшей Сухаревой башни.

Молодой человек. Одет странно, но с претензией: клетчатый пиджак, явно с чужого плеча, подвернутые брюки, лаковые штиблеты, которые, кажется, держались на краске. На голове — кепка-восьмиклинка, сдвинутая на затылок, открывая высокий лоб и копну рано поседевших волос. Лицо подвижное, хитрое, с глазами, в которых светилась вся скорбь еврейского народа вперемешку с азартом одесского шулера.

Перед ним стоял здоровенный деревенский детина с окладистой бородой, тиская в руках шапку.

Молодой человек (Изя Кац, хотя Валентин этого еще не знал) вдохновенно вещал, поглаживая стоящий на ящике предмет.

Предмет был примусом. Но примусом странным: помятым, закопченным, с явно кустарно припаянной ручкой.

— ...Ты посмотри на этот металл, дядя! — голос Изи лился, как патока. — Это же не латунь, это английский сплав "викториум"! Из такого делают обшивку для дирижаблей! Он не горит, он поет! Этот примус варил кофе самому Ллойд Джорджу! А я отдаю тебе его за три пуда муки. Это же грабеж! Я граблю сам себя, но у меня сердце болит за твою семью, которой не на чем варить щи!

Детина чесал в затылке, недоверчиво косясь на "викториум".

— Дык... мятый он какой-то, барин. И горелка вроде кривая. Не ровен час, полыхнет.

— Мятый? — Изя всплеснул руками. — Это аэродинамическая форма! А горелка... Это специальный угол наклона, для экономии керосина. Наука!

Детина сомневался. Сделка была на грани срыва. Изя потел, чувствуя, как уплывает его гешефт.

Валентин остановился. Он посмотрел на примус. Обычная жестянка, явно с помойки, подкрашенная бронзовой краской. Теплопроводность корпуса нарушена, форсунка забита. Это не примус, это бомба замедленного действия.

Но в глазах Изи он увидел то, что узнал бы из тысячи: отчаяние игрока, который поставил всё на зеро. И еще — интеллект. Живой, изворотливый ум, который пропадал здесь впустую.

Валентин подошел ближе.

— Простите, что вмешиваюсь, коллеги, — произнес он своим скрипучим, интеллигентским голосом, поправляя очки.

Изя и детина уставились на него. Изя — с испугом (конкурент? легавый?), детина — с тупым интересом.

— Я не мог не услышать ваш разговор о термодинамике, — продолжил Валентин, глядя прямо на Изю, но обращаясь к детине. — Товарищ совершенно прав насчет угла наклона инжектора. Это классическая схема Вентури, позволяющая увеличить КПД сгорания топливной смеси за счет создания зоны пониженного давления в камере смешения.

Детина моргнул. Слово "Вентури" прозвучало как заклинание.

Изя замер с открытым ртом, но тут же захлопнул его, мгновенно оценив ситуацию.

— Вот! — взвизгнул Изя. — Слышал, дядя? Схема Вентури! Профессор подтверждает! Человек науки! Ты думаешь, я тебе туфту гоню? КПД сгорания! Это значит, ты стакан керосина нальешь, а гореть будет неделю!

Валентин подошел к примусу, провел пальцем по кривой горелке.

— Более того, — добавил он авторитетно, — судя по патине на корпусе, здесь применено анодирование, что предотвращает коррозию при контакте с агрессивными средами супов и каш. Уникальный экземпляр. Я бы сам взял, но, увы, моя лаборатория уже укомплектована немецким оборудованием.

Детина был раздавлен интеллектом. "Анодирование", "Вентури", "лаборатория". Сомнения пали под натиском терминологии.

— Ну... раз профессор грит... — мужик махнул рукой и полез за пазуху, доставая сверток с деньгами (муки у него с собой не было, но были керенки). — Ладно, давай свой агрегат. Три лимона и сала кусок.

— По рукам! — Изя схватил деньги быстрее, чем кобра кусает жертву. — Сало давай сюда. Держи аппарат, владей и радуйся. Инструкция устная: крутить осторожно, любить как жену!

Через минуту мужик растворился в толпе, прижимая к груди "английский" хлам.

Изя выдохнул, вытирая лоб клетчатым платком. Потом повернулся к Валентину. Его глаза, хитрые и умные, сканировали спасителя.

— Таки я не понял, — сказал он тихо. — Вы кто? Из ЧК? Или просто сумасшедший? Что это было за "Вентури"?

— Физика газов, — пожал плечами Валентин. — Принцип работы эжектора. Хотя конкретно этот примус взорвется через три дня эксплуатации. Прокладка там из резины, а не из кожи, она расплавится.

Изя побледнел.

— Ой вэй. Через три дня его уже не будет в Москве. Как и меня, надеюсь. Слушайте, профессор... Вы спасли мне жизнь. Этот жлоб меня бы удавил, если бы не купил. Я Изя. Илья Кац. Коммерсант широкого профиля.

Он протянул руку. Ладонь у него была мягкая, но рукопожатие цепкое.

— Валентин. Технолог.

— Технолог? — Изя хмыкнул, оглядывая рваную шинель Валентина. — Вижу, технологии нынче не в моде. Но язык у вас подвешен как надо. "Анодирование"... Красиво сказали. Аж сам поверил. Слушайте, Валентин, я человек честный, когда мне выгодно. С меня причитается. Пойдемте, тут недалеко есть чайная. Угощаю. Сало, кстати, свежее.

Валентин почувствовал, как желудок снова напомнил о себе. Сало. Жиры. Энергия.

— Пойдемте, Илья. У меня к вам есть деловое предложение. На миллион.

— Миллион? — Изя скривился. — Миллион сейчас стоит коробка спичек.

— На золотой миллион, — поправил Валентин.

Изя замер. В его глазах вспыхнул огонек. Он взял Валентина под локоть, бережно, как хрустальную вазу.

— Таки вы мне нравитесь все больше. Идемте. Только быстро, пока тот мужик не вернулся с ожогами.