Эпоха крова. Хроники Линга

Трава здесь росла серая.

Не потому что больная — просто земля на границе с Элтарис не давала соку. Северные эльфы говорили, что это люди высасывают из почвы жизнь своим неумелым хозяйством. Люди говорили, что это эльфы прокляли землю, когда уходили в леса.

Правду знали только камни. А камни молчали.

Деревня называлась Край. Три десятка домов, вросших в холм, как старые зубы. Трактир. Кузница. Амбар. И маленький дом на отшибе, где жила вдова Лира с сыном.

Лингу шёл седьмой год, и он уже знал: он не такой, как другие.

— Мам, — спросил он однажды утром, глядя, как мать месит тесто. — Почему надо мной смеются?

Лира замерла на мгновение, потом продолжила месить.

— Смеются над теми, кого боятся, — ответила она тихо. — А боятся того, чего не понимают.

— Чего во мне бояться?

Она не ответила. Только подошла, вытерла руки о фартук и погладила его по голове. Ладонь у неё пахла хлебом и травой.

— Ты просто другой, сынок. Сильный. А сильное всегда пугает слабых.

Линг не понял. Он не чувствовал себя сильным. Он чувствовал только, что внутри него иногда что-то *шевелится*. Как будто там живёт зверёк, который просыпается, когда Линг злится или радуется слишком сильно.

Вчера, например, он рассердился на соседского петуха, который всё время на него кидался. Петух вдруг замер, вытаращил глаза и рухнул замертво. Гликерия, старая хозяйка петуха, потом полдня орала на всю деревню, что это «порча» и «сглаз».

Линг не хотел убивать петуха. Он просто *сильно подумал*, чтобы тот отстал.

В полдень пришёл Корней.

Староста был толстым, красномордым, с глазами как у хорька. В дом он вошёл без стука — уже плохой знак.

— Лира, — начал он без предисловий. — Говорить надо.

Мать стояла у печи, не оборачиваясь.

— Говори.

— Гликерия жалуется. Петух её издох. Говорит, твой опять мимо проходил.

— Петух старый был.

— Старый не старый, а дыхнул в тот момент, когда твой на него посмотрел. — Корней переступил с ноги на ногу. — И кузнец Стоян вчера видел, как у твоего во дворе дрова сами порубились. Без топора. Просто — хрясь! — и лежат поленницей.

Мать обернулась. Лицо у неё было спокойное, но Линг видел, как дрожат пальцы.

— И что ты хочешь, Корней?

— Я хочу, чтобы ты с ним что-то сделала. — Староста понизил голос. — Магия — оно, конечно, дело житейское. У каждого второго в деревне дети искрят. Но чтобы *так*... Чтобы без контроля, на раз-два... Это опасно, Лира. Сегодня петух, завтра человек.

— Он ребёнок, — тихо сказала мать. — Научится.

— А если не научится? — Корней шагнул ближе. — Ты видела, что в столице делают с теми, кто не умеет контролировать? В Башню забирают. На опыты. Я не хочу, чтобы до нас доехали маги-надзиратели. Поняла?

— Я поняла, — голос матери стал твёрдым. — А ты понял, что это мой сын? И что я не дам его в обиду?

Корней хотел что-то сказать, но передумал. Только махнул рукой и вышел, хлопнув дверью.

Мать долго стояла, глядя на закрытую дверь. Потом опустилась на колени перед Лингом, взяла его лицо в ладони.

— Сынок, — сказала она шёпотом. — То, что ты умеешь — это дар. Самый сильный дар, какой я видела. Но дар без контроля — это проклятие. Ты должен научиться прятать его, когда рядом люди. И выпускать только тогда, когда один.

— А если не получится прятать? — спросил Линг.

— Получится. — Она поцеловала его в лоб. — Ты сильный. Я в тебя верю.

Ночью Линг не спал.

Он лежал на своей лежанке и смотрел в потолок. Луна светила в окно, рисовала на полу бледные квадраты. Где-то за стеной ухала сова.

Потом стало холодно.

Не как от сквозняка — холод пришёл *изнутри* дома. Воздух вдруг стал плотным, колючим, запахло морозом и сухой листвой. Хотя на дворе был разгар лета.

Линг сел.

Дверь открылась сама.

На пороге стоял эльф.

Линг никогда не видел эльфов, но узнал сразу. Высокий, с лицом, выточенным изо льда, и волосами белыми, как снег на вершинах. Серая мантия струилась, хотя ветра не было. Глаза — цвета зимнего неба — смотрели прямо на Линга.

— Ты чувствуешь меня, мальчик? — спросил эльф. Голос звучал как треск льда.

Линг кивнул. Он чувствовал. Холод, силу, древность — и ещё что-то, от чего хотелось спрятаться под одеяло.

— Ты не такой, как другие люди, — сказал эльф. — Ты знаешь это?

— Знаю.

Эльф чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Меня зовут Линг, — ответил он. Голос не дрогнул.

— Линг, — повторил эльф, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Запомни этот холод, Линг. Меня зовут Аэлмар. Мы ещё встретимся.

Он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя запах мороза и тишину.

Линг сидел, вжавшись в подушку, и не мог пошевелиться.

В комнату вбежала мать — разбуженная холодом, с перекошенным лицом.

— Линг! — она подлетела к нему, схватила в охапку. — Что случилось? Что за холод?

Линг прижался к ней, дрожа.

— Он приходил, — выдохнул он. — Эльф.

Мать замерла.

— Эльф?

— Да. Высокий, белый. Спросил, как меня зовут. Я сказал. Он назвался Аэлмаром. Сказал, что мы ещё встретимся.

Мать молчала. Линг чувствовал, как её сердце колотится — быстро, испуганно.

— Ты знаешь его? — спросил Линг.

— Нет, — ответила она тихо. — Не знаю. Но эльфы не приходят просто так.

Она прижала его крепче, гладила по голове дрожащей рукой.

— Тихо, сынок. Я здесь. Никто тебя не тронет.

Она села на край лежанки, прижала его к себе, начала тихо покачивать, как когда он был совсем маленьким.

— Спи, — шептала она. — Я рядом. Всю ночь буду рядом.

Линг закрыл глаза. Холод постепенно уходил, таял под материнскими руками. Запах мороза ещё витал в воздухе, но рядом был другой запах — знакомый, родной, пахнущий хлебом и травой.

Он уснул, чувствуя, как мать гладит его по голове и тихо напевает что-то древнее, грустное и очень тёплое.

Где-то в лесу снова ухнула сова.

А вопрос, который теперь будет жечь его всегда, остался висеть в холодном воздухе:

Кем был его отец?