Эпоха Разломов 7

Стена упиралась в лопатки, как упрямый каменный врач: живой, не живой? Проверим. Вперёд — пустота, приправленная гончей. Слева обрыв. Справа — тоже ничего радостного. Внизу — обсидиановый ёжик, мечта самоубийцы.

И между всем этим — я.

Гончая нависала так близко, что я чувствовал запах её дыхания. Горелой кости, крови и чего-то ещё, чему лучше не знать названия. Её лапы распирали площадку, когти выгрызали из камня глубокие полосы. Если она сделает ещё один рывок — меня просто раздавит о стену, а потом добьёт.

Огненный клинок в моей руке дрожал. Не от страха — от силы. Пламя тянулось к твари, как голодный зверь к миске.

«Отпусти, — шептал внутренний голос, слишком горячий, слишком довольный. — Отпусти меня. Я хочу больше».

Рукоять была раскалённой. Кожа давно обгорела, пальцы не чувствовали боли — только пульсирующее жжение, как будто держу кусок белого металла, только что вынутого из горна. Клинок ослепительно светился, а мне в какой-то момент стало… смешно.

— Ну что, песик, — хрипло сказал я, глядя в её слепые глазницы. — Как тебе наше свидание? По-моему, затянулось.

Гончая рыкнула мне в лицо. Глухо, глубоко. Пещера подхватила звук, умножила и вернула обратно. Лава где-то внизу отозвалась всплеском, словно тоже высказала своё мнение.

«Отпусти, — повторил огонь. — Я разорву её. Я разорву всё».

— Ничего ты не разорвёшь, — фыркнул я. — Сиди ровно.

Я не злился. Не паниковал. Где-то посередине между «сейчас умрём» и «интересно, что будет, если ещё поднажать». Слишком много огня внутри, слишком мало мозгов снаружи. Прекрасное сочетание.

Гончая чуть подалась назад, собираясь в идеальный бросок. Лапы впились в камень, мышцы под бронёй перекатились. Я чувствовал, как площадка под нами начинает трескаться по новым линиям — но это была её проблема, не моя.

Главное — не дёрнуться первым.

Я стоял, направив клинок на её шею, но не рвался вперёд. Просто держал. Огонь кипел внутри, бился, как зверь в клетке. Давил на мышцы, вены, кости. Второй пульс — пульс магии. Такой себе бонус к жизни.

«Слабак, — прошипел огонь. — Ты держишь меня в цепях. Я сильнее, чем был. Чувствуешь?»

Я чувствовал. Лезвие уже не просто горело — оно светилось белым. Пламя настолько плотное, что казалось металлом. Сила шла по руке, в плечо, в грудь. Чуть-чуть отпусти — и она сметёт всё.

— Чувствую, — согласился я. — Здорово. Потом разберёмся. Сейчас — работаем.

Я коротко хохотнул, сам удивившись звуку. Подземелье, лава, гончая, которая хочет меня съесть — а мне хорошо. Весело. Живой, значит.

Гончая рванулась.

Это был идеальный бросок. Лапы оттолкнулись от камня раньше, чем звук успел родиться. Тело вытянулось в одну линию, пасть раскрылась, зубы поймали воображаемую точку у меня на горле. Она вложила в этот рывок всё, что у неё осталось.

Я не пытался её остановить силой.

Я просто чуть сдвинулся.

На полшага. Чуть в сторону, чуть вниз, ровно настолько, насколько позволяла стена за спиной. И в тот момент, когда её передняя лапа шла вперёд за опорой, я опустил клинок.

Не замахиваясь. Без красивой дуги. Просто — движение. Белая линия.

Огненный клинок прошёл через броню, плоть и кость так, будто резал не живое существо, а мягкий воск. Не было характерного хруста, не было ощущения сопротивления. Только короткое шипение, как если бы раскалённый металл опустили в воду.

Лапа отделилась от тела.

Она ещё успела сделать шаг — инерция — и потом просто ушла в сторону, переворачиваясь. Когти вычертили несколько бессмысленных линий по камню, оставили глубокие борозды и застывший фантом движения.

Тело гончей завалилось на бок, не успев понять, что произошло. Тяжёлая масса ударилась о площадку, камень под ней треснул, заболтал щебнем. Тварь взвыла. Уже не низко и глухо — пронзительно, режуще, с металлическим оттенком, от которого хотелось зажать уши.

Она всё ещё была живой.

Но уже не охотницей.

— Ай-ай, — пробормотал я, наблюдая, как она судорожно пытается упереться оставшейся лапой и задними ногами. — Неудачный шаг.

Огонь в руке урчал, как довольный хищник.

«Чувствуешь? Чувствуешь?»

— Чувствую, — повторил я. — Ты стал сильнее.

Мысль сама всплыла в голове: это уже не тот огонь, что был раньше. Он плотнее, горячее, злее. Слишком легко режет то, что ещё недавно приходилось пробивать в несколько ударов.

И я… просто отмахнулся.

— Ну и отлично, — сказал я себе под нос. — Так даже веселее.

Заниматься философией в компании визжащей гончей на краю пропасти — не самое продуктивное действие.

Гончая пыталась подняться. Билась, дёргалась, царапала камень. Без одной передней лапы равновесия не было совсем. Её бросало то к обрыву, то обратно, к стене. Но она цеплялась. Упрямо.

Хороший зверь. На своём месте.

Я сделал шаг.

Осторожный.

Контролируемый.

Сначала проверил пяткой камень, потом перенёс вес.

Она услышала движение и дёрнулась в мою сторону. Оскалилась, пытаясь поймать в слепой пасти тепло. Остатки тела работали на чистой привычке — ещё один рывок, ещё одна попытка.

— Спокойно, — сказал я. — Танец окончен.

Я подошёл сбоку, так, чтобы не оказаться прямо перед пастью. Нога чуть скользнула по крошке, но усилие выровняло тело — мышцы, несмотря на усталость, ещё держали.

Наклонился.

Клинок лёг на её шею. Не с размаху, а мягко, как нож на верёвку.

Огненное лезвие прошлось одним, коротким движением.

Без театральных пауз, без пафоса.

Словно это привычная работа.

Голова гончей отделилась почти сразу. Её тело дёрнулось, один раз, второй, как сломанная кукла. Голова скатилась вперёд, ударилась о край площадки, перевернулась и замерла, уставившись пустыми глазами в сторону обсидиановой пропасти.

— Вот и всё, — сказал я.

Огонь внутри довольно зарычал.

Не требовательно — удовлетворённо.

«Хорошо. Так лучше».

Я усмехнулся.

— Не спорю.

Клинок всё ещё светился, но уже не ослепительно. Внутреннее давление начало спадать, пламя словно усаживалось поудобнее, занимая привычное место. Я чувствовал, как жар отступает от костей, как тело перестаёт дрожать.

Настроение поднималось так же быстро, как только что падало.

Я всё ещё жив.

Пять гончих — нет.

Счёт мне нравился.

Первым делом я погасил клинок.

Не сразу. Сначала просто заставил пламя сжаться, перестать изображать из себя кусок звезды. Белый свет сменился обычным — жёлтым, ровным. Потом уже аккуратно «засунул» огонь обратно, позволив рукояти раствориться в воздухе.

Рука ныла. Кожа на ладони была обуглена, пальцы слегка подрагивали. Я разжал их по одному, проверяя, какие ещё на месте.

— Живые, — удовлетворённо констатировал я, шевельнув ими. — Молодцы.

Площадка, на которой мы только что дрались, стала ещё хуже, чем была. Край был изъеден, трещины прошли глубже. Там, где гончая перегружала камень, появились новые пустоты. Задерживаться здесь дольше, чем нужно, было откровенно глупо.

Я сделал вдох — воздух был горячим, густым, с привкусом пепла. Пещера вокруг гудела. Где-то далеко плескалась лава, пузырясь и плюясь редкими вспышками. Обсидиановые пики внизу скрежетали ветром, будто тихо переговаривались.

— Ладно, — сказал я площадке. — Спасибо за гостеприимство. Я пошёл.

Выбираться пришлось осторожно.

Каждый шаг — как по льду, только вместо воды под тобой — игольчатый лес смерти.

Я двигался ближе к стене, вцепляясь свободной рукой в неровности. Несколько раз камень под ногой уходил, ссыпаясь в крошку. Разок я поехал почти целиком, но успел повиснуть на пальцах, ощущая, как пустота тянет вниз холодным сквозняком.

— Не дождётесь, — процедил я, подтягиваясь обратно.

Добравшись до более широкой полки, я позволил себе выпрямиться. Здесь уже можно было хотя бы развернуться, не рискуя встретиться с обрывом. Спина простреливала усталостной болью, ноги казались ватными, но это было приятное состояние. Рабочее.

Я подошёл к краю пропасти.

Внизу — всё тот же обсидиановый лес. Чёрные пики торчат, как застывшие волны. На некоторых — пусто. На других — темные, разломанные массы, когда-то бывшие гончими. Где-то ещё поднимался лёгкий дымок от свежих падений.

Я постоял, глядя вниз.

— Если бы я туда полетел… — тихо сказал я. — Ну, полетел бы.

Мысль была ровной, без трагедии. Есть вещи, которые просто случились бы, если бы я оказался чуть медленнее, слабее, тупее. Но я не оказался. И это — всё, что сейчас важно.

Я улыбнулся.

Огонь не заставил себя ждать.

«Ты почувствовал?» — спросил он, уже без крика, но с очень довольной интонацией. — «Я стал сильнее. Это было не только ты. Это — мы».

— Ага, — кивнул я. — Почувствовал.

«Это была наша победа», — продолжал он, как ребёнок, который хочет, чтобы его похвалили правильно и вслух.

— Если ты сейчас ждёшь, что я начну падать на колени и благодарить, то зря, — ответил я. — Но да, без тебя было бы сильно грустнее.

Он довольно уркнул.

Семейная идиллия, мать её.

Я пошевелил плечами, спиной, ногами. Слишком много синяков, слишком много мелких порезов и ожогов, но ничего критичного. В этом мире блокированы жизнь, вода, свет, земля и воздух — лечиться особо нечем, кроме времени и крепости тела. Усиление тут выручало.

Моё усиление было особенным. Оно укрепляло не только мышцы, но и магию. Каждое подобное сражение оставляло в теле усталость, а внутри — ощущение, будто чуть-чуть расширилось место под силу.

Огонь, смерть, тьма и усиление.

Всё, что у меня есть здесь.

И… если честно, этого уже многовато.

Я обвёл взглядом пещеру.

Никакого «выхода на свежий воздух» — только новые тоннели. Лава освещала стены, бегая красными отблесками по трещинам и сколам. Вдалеке виднелись тёмные проходы, ведущие дальше вглубь. Один шире, другой — узкий, словно трещина в черепе. Ещё один уходил под углом вниз, к очередному жаркому аду.

Мир испытания. Круг архимагов смерти. Где-то здесь бродят ещё двое стражей. Где-то дальше сидят на своих костяных тронах сами архимаги. И чтобы выбраться из этого весёлого места, по правилам надо или договориться с ними, или сломать им лица.

Любой здравомыслящий человек сейчас сел бы, прикинул шансы и расстроился.

Я не сел.

Я стоял и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на радостное предвкушение.

— Ну что, огонёк, — сказал я, глядя на ближайший тоннель. — Одно испытание мы пережили. Стража — минус один. Пять гончих — минус. Счёт пока в нашу пользу.

Огонь тихо засмеялся.

«Дальше будет сложнее», — пообещал он.

— Надеюсь, — ответил я. — Было бы обидно, если нет.

Ранения ныло. Ожоги оповещали, что скоро будет весело, когда кожа начнёт отходить. Но настроение упрямо держалось на отметке «нормально, едем дальше».

Живой — значит, день удался.

Под землёй — значит, не промокну.

Есть враги — значит, есть чем заняться.

Я ещё раз посмотрел на обсидиановую яму, где навсегда остались гончие, развернулся и шагнул в сторону ближайшего тоннеля. Тот вёл вниз и вдаль, к новым пещерам, новым лавовым озёрам, новым проблемам.

— Ну что, — сказал я тихо, себе и огню одновременно. — Пошли. Дальше, кажется, будет ещё веселее.

Пещера ответила гулким эхом.

Лава — вспышкой.

Огонь внутри — довольным рыком.

А я просто пошёл вперёд.

Хорошие мысли редко приходят сразу после сражения. Обычно после драки приходит либо усталость, либо ещё одна драка. Но мне, видимо, повезло: после гончих пришла дорога.

Тоннель тянулся дальше, уходя от лавового озера в сторону. Жара стало меньше, но не настолько, чтобы перестать потеть. Камень под ногами был сухим, местами потрескавшимся, местами блестел стекляшками оплавленных участков. Я шёл, не особо торопясь: после пяти гончих спешить было некуда, а тело очень вежливо напоминало, что оно хочет отдыха, а не марафона.

Огонь внутри лениво дремал, перекатываясь в глубине, как кот на тёплом подоконнике. Иногда он урчал, иногда что-то показывал на грани ощущения — отблески пламени, обугленные кости, силуэты. Сейчас — тишина. Довольно непривычная.

Минут через двадцать пути тоннель расширился и внезапно вывалился в новую пещеру.

Здесь уже не было лавы под ногами — только следы того, что она когда-то здесь проходила: оплавленные потоки на стенах, застывшие волны чёрного стекла, осколки, хрустевшие под ботинками. Воздух был густой, но тёплый лишь остаточно. Дышать стало легче.

И посреди этой красоты, как попытка навести порядок среди хаоса, стоял обелиск.

Я бы его сразу не заметил, если бы не резкий, неправильный силуэт. Всё вокруг было рваным, ломким, случайным. Каменная колонна — наоборот, слишком правильная. Высотой мне где-то по плечи, чёрная, матовая, с идеально ровными гранями… если не смотреть на то, что её всю кто-то исписал.

— Что у нас тут, — пробормотал я, подходя ближе.

На первый взгляд казалось, что поверхность просто исцарапана. Но стоило приблизиться, протянуть руку, коснуться — как царапины сложились в рисунки.

Пальцы прошлись по неглубоким бороздам. Камень был тёплый, не такой горячий, как у лавовых озёр, но явно не комнатной температуры. Слишком живой для обычной породы.

Я отступил на шаг, прищурился и начал рассматривать.

Рисунки казались грубыми, словно их делали не инструментом, а когтями. Линии расплывчатые, местами неровные, но узнаваемые. Вот силуэт, похожий на стража. Широкие плечи, рога, длинные руки, в груди — круг, от которого идут лучи. Рядом — второй. Третий. Все трое стоят, формируя треугольник.

Я невольно улыбнулся.

— Ну здравствуй, знакомая морда, — сказал я тому, что был слева. — Кажется, мы уже встречались.

Я узнал его по рогам. У того стража, чьё сердце я вытащил, рога были чуть изогнуты назад и срослись у основания в одну тяжёлую структуру. Здесь — то же самое. Криво, схематично, но узнаваемо.

Три стража стояли, развернувшись спинами наружу, как стража крепости, и лицами — в центр. В груди у каждого был вырезан круг — то самое ядро. Из кругов были выцарапаны три луча, и все они сходились в одной точке посередине.

Там, в центре треугольника, автор рисунка нарисовал маленькое солнце. Кривый круг, от него короткие чёрточки — лучи.

Я уставился на этот «макет» и некоторое время просто молча смотрел. Потом честно озвучил вывод:

— Ничерта не понятно, но очень интересно.

Схема выглядела как что-то важное. Три стража, три ядра, три луча, маленькое солнце посередине… И никаких подсказок в стиле «здесь нажать» или «сюда не лезть, убьёт». Только грубая картинка, оставленная кем-то, кто явно понимал больше меня.

Я привычно потянулся к огню внутри — показать, что, мол, смотри, что за штука, давай думать вместе.

Огонь промолчал.

Не просто промолчал — он будто отвернулся. Ни образов, ни чувств, ни комментариев. Только глухое тёплое присутствие, как если бы кто-то лежал рядом, демонстративно уставившись в другую сторону.

Странно.

Я нахмурился, подождал. Внутренние видения обычно приходили сами — вспышки, отголоски других мест, чьи-то глаза, древние костры… Сейчас — пусто. Огонь словно откатился вглубь и закрыл дверь.

— А вот это уже подозрительно, — сказал я обелиску. — Настолько непонятно, что даже мой внутренний пироман решил сделать вид, что его здесь нет.

Обелиск, само собой, не ответил.

Огонь тоже.

— Ну и ладно, — пожал я плечами. — И без вас весело.

Я ещё раз провёл пальцами по рисунку маленького солнца. Лучи были выцарапаны глубже, чем всё остальное. Кто бы это ни делал — ему было важно показать именно соединение. Три ядра, один центр.

Не похоже на предупреждение. Больше на инструкцию.

Или на мечту.

— Ладно, — повторил я. — Добавим в копилку загадок. Разберёмся, если выживем.

Я развернулся от обелиска и посмотрел на пещеру в целом. Тоннели уходили дальше — один вверх, по пологому склону, другой — вниз, ещё глубже, к жару, третий — куда-то в сторону, в темноту.

Огонь внутри всё ещё молчал. И это, как ни странно, не мешало. Просто добавляло ощущение, что со мной идёт кто-то слегка обидчивый.

Ну и бог с ним. Я тоже не всегда лапочка.