Есаул

Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела.

Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Нужно было взять себя в руки. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать. Кто жив. Кто ранен. Что уцелело. Что можно удержать. И что мы потеряли после этого наскока, который враг считал быстрым и лёгким, а он обернулся для всех кровью и грязью.

Я двинулся вперёд. Мои ноги переставлялись механически, словно я управлял чужим аватаром в компьютерной игре с лагами. Спину жгло так, будто туда приложили раскалённый утюг — действие шока проходило, и порез напоминал о себе пульсацией в такт сердцу. Но я загнал эту боль в дальний угол сознания, в папку «Спам». Сейчас не до неё.

За мной тенью двинулся Бугай. Он не задавал вопросов, не ныл. Он просто шёл следом, грузный и молчаливый, как совесть.

Мы начали с левого фланга, от куреней, стоявших на самом краю.

— Раз… — прохрипел я, глядя на тело, полузасыпанное землёй и опилками.

Казак лежал лицом вниз. Зипун на спине был превращён в лохмотья. Я не видел лица, но по сапогам узнал Мыколу из десятка Остапа. Хороший был мужик, хозяйственный. Вчера ещё смеялся, что после войны хату перекроет. Не перекроет. Выбыл.

— Два… Три…

Я шёл и ставил галочки в воображаемой таблице Excel у себя в голове. Строка за строкой. Ячейка за ячейкой.

Вот здесь, у колодца, лежали двое наших. Молодые совсем. Они, видимо, пытались прикрыть друг друга спинами, когда янычары прорвались. Их так и нашли — сплетёнными в последней схватке, пронзёнными ятаганами, но не разжавшими рук.

— Четыре… Пять…

Цифры не имеют эмоций. Цифры — это статистика. Если я начну вглядываться в каждое лицо, если начну вспоминать, как мы пили с ними у костра, как делили хлеб, я сломаюсь. Я просто сяду в эту кровавую жижу и завою. Поэтому я считал.

Шестьдесят семь.

Шестьдесят семь казаков. Это только те, кого я нашёл сразу. Шестьдесят семь мужиков, у которых были планы, семьи, надежды. Шестьдесят семь боевых единиц, которые больше никогда не встанут в строй.

Бугай тронул меня за плечо. Его огромная, грязная рука указала в сторону развалин конюшни. Там, под обгоревшей балкой, виднелся сапог. Не казачий. Ботфорт.

— Рейтар, — глухо сказал Бугай.

Мы подошли. Я с усилием, стиснув зубы от боли в спине, помог Бугаю приподнять балку.

— Шесть… Семь… Десять…

Рейтары лежали относительно кучно. Они, видимо, пытались удержать проход к лошадям. Доспехи их были смяты, как фольга. Лежали несколько и в других местах. Восемнадцать человек. Восемнадцать обученных воинов, присланных государем, остались лежать в нашей грязной степной земле.

— Итого: восемьдесят пять погибших, — прошептал я себе под нос. — Потери критические.

Но это были только мёртвые. А были ещё те, кто балансировал на грани.

Мы дошли до лекарской избы и до погреба, куда стаскивали раненых. Из погреба тянуло плотным, спёртым духом крови, мочи и сырого мясного запаха. Стоны сливались в один тягучий, дрожащий гул.

Я заглянул внутрь. Вместе с теми, кто находился в избе, более пятидесяти казаков. Кто-то сидел, привалившись к стене и баюкая перевязанную руку или ногу. Кто-то лежал пластом, бледный как полотно, и тяжело дышал.

Полсотни выведены из строя. Кто-то вернётся в строй через неделю, кто-то останется калекой, как Захар когда-то, а кто-то не доживёт до вечера.

Каждое узнавание било под дых. Вон лежит Архип — ему разрубили лицо. Вон Панас — он держится за обрубок ноги…

Раненые рейтары тоже были там, но в значительно меньшем количестве.

Я отвернулся. Нельзя смотреть долго. Нельзя жалеть. Жалость — это роскошь мирного времени. Сейчас нужна эффективность.

Дальше по маршруту работал Остап. Моя правая рука организовал работу с мрачной деловитостью могильщика. Он разделил выживших, способных стоять на ногах, на две бригады.

Одна стаскивала наших мёртвых к часовне. Бережно, на плащ-палатках.

Вторая занималась турками.

— Своих — отдельно, этих — в ров! — командовал Остап, указывая на горы тел в белых и серых одеждах. — И шевелитесь, хлопцы! Солнце высоко, сейчас жарить начнёт.

Он был прав. Воздух уже начинал нагреваться, и к запаху гари примешивался новый, тошнотворный сладковатый душок. Запах большого количества мёртвой плоти на жаре. Если мы не уберём их до обеда, к вечеру здесь будет не продохнуть, а завтра начнётся мор от трупного яда.

Я подошёл к пролому в стене. К тому самому месту, где ночью было бутылочное горлышко нашей мясорубки.

Здесь лежали не просто трупы. Здесь была баррикада из плоти.

Янычары лежали слоями. Как в слоёном пироге с мясной начинкой. Три, местами четыре ряда тел. Задние падали на передних, те, кто бежал следом, спотыкались и получали пулю или удар саблей, падая сверху.

Ночью, в дыму и горячке боя, они были для меня безликой массой. Толпой, валом, сплошным напором. Я рубил их, не задумываясь, как рубят крапиву палкой.

Теперь я видел лица.

Вот молодой парень, почти мальчишка, с пушком над верхней губой. Он лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в небо остекленевшими карими глазами. Удивлённо так смотрит, будто спрашивает: «Зачем?».

Вот здоровяк с перекошенным в предсмертном оскале лицом. Его рука всё ещё судорожно сжимает рукоять ятагана.

Вот совсем старый воин, со шрамами на щеках.

Обычные лица. Человеческие. Не демоны, не орки. Люди, которых пригнали сюда умирать за амбиции султана и ошибки их командиров.

Я смотрел на эту гору тел, которую сам же и помог создать, и чувствовал странную пустоту. Ни торжества победителя, ни раскаяния убийцы. Просто факт. Работа выполнена. Объект зачищен. Мусор нужно вынести.

— Хорошая работа, заместитель сотника.

Я вздрогнул. Ко мне, прихрамывая и опираясь на обломок алебарды, подошёл фон Визин.

Ротмистр выглядел жутко. Повязка на голове пропиталась кровью и стала бурой коркой. Лицо серое, под глазами залегли чёрные тени. Он держался на одной силе воли и немецком упрямстве.

Он встал рядом со мной и посмотрел на вал из турецких тел перед рвом, там, где трава была вытоптана и пропитана кровью до черноты.

— Твои игрушки, — кивнул он на торчащие из земли и из тел шипы чеснока. — Те самые ежи.

— Они, Карл Иванович, — отозвался я, не поворачивая головы.

— Сработали, — констатировал он с деловым уважением, в котором не было ни капли эмоций, только холодная оценка. — Без них нас бы смяли в первые четверть часа. Конница бы ворвалась во двор на плечах пехоты, и нас бы просто растоптали. А так… они завязли. Потеряли темп. Потеряли удаль.

Он сплюнул под ноги.

— Ты дал нам время, Семён. Время перезарядиться. Время перегруппироваться. Это дорогого стоит.

Я кивнул механически. Головой я понимал: он прав. Мой план сработал. Мои знания из будущего, мои ролики с YouTube про фортификацию и тактику спасли нам жизнь. Я должен гордиться. Я должен чувствовать удовлетворение от того, что как военный советник я сделал всё правильно.

Но внутри было тихо и глухо, как в танке.

— А если бы пушки уцелели? — спросил я тихо, глядя на мёртвого турецкого мальчика. — Если бы мы не взорвали их порох? Помогли бы ежи?

Фон Визин помолчал. Он понимал, о чём я.

— Нет, — честно ответил он. — Если бы они ударили ядрами, стены бы легли. И никакие ежи, никакой героизм нас бы не спас. Мы бы все лежали здесь, вперемешку с ними.

По спине пробежал холодок. От осознания того, насколько тонкой была грань. Насколько всё зависело от случая, от удачи, от одного вовремя брошенного фитиля. Мы победили не благодаря силе. Мы победили, потому что обманули смерть. Выиграли в лотерею у дьявола. И очень хочется верить, что расплата не придёт, как в «Пункте назначения»…

Я отвернулся от пролома.

— Надо убирать их, Карл Иванович, — сказал я, возвращаясь в состояние автомата. — Иначе нас добьёт холера.

— Согласен, — кивнул ротмистр, налегая на алебарду. — Работы много. А рук мало.

Мы стояли посреди поля смерти, два измотанных, израненных человека из разных миров, объединённых одной кровавой ночью. Вокруг гудели мухи, начиная свой пир, солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день, а в моей голове продолжал щёлкать невидимый счётчик, подводя итоги самой страшной инвентаризации в моей жизни.

***

Прохор проверял раненых в лекарской избе, а я снова спустился по скрипучим ступеням в наш «лазаретный» погреб. Увесистая дубовая дверь отсекла солнечный свет и гул внешнего мира, оставив меня наедине с тусклым светом и звуками человеческой боли.

Первое, что снова ударило в нос массивным кроссом, будто от Майка Тайсона, — запах.

Меня встретила странная, почти медицинская смесь. Да, здесь пахло кровью — густо, железно. Пахло потом десятков горячечных тел и страхом, который, кажется, имеет свой собственный кислый аромат. Но сквозь всё это пробивался резкий, уксусный дух.

Воздух относительно чистым. Никакой спертости.

— Окна держим открытыми, как ты велел, батя, — пробурчал кто-то из санитаров, заметив мой взгляд на приоткрытые продухи под потолком.

Я кивнул и шагнул вглубь.

Зрелище было не для слабонервных. На соломе, поверх которой были брошены грубые рогожи, лежали люди. Десятки людей. Казаки, рейтары, молодые парни и мужики в возрасте. Кто-то стонал сквозь стиснутые зубы, кто-то бредил, мечась в горячке, выкрикивая имена матерей или моля Бога о пощаде, которой здесь было так мало.

Я шёл между рядами, стараясь не наступать на чьи-то конечности, и чувствовал себя Данте, спустившимся в очередной круг ада. Только черти тут были не с вилами, а с железными щипцами и корпией (раздёрганной на волокна тканью), и носили они грязные фартуки.

Мой взгляд искал одну конкретную фигуру.

В самом дальнем углу, на отдельной, чуть приподнятой лежанке, лежала она.

Белла.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, и застучало где-то в горле.

Она была бледной. Нет, не так. Она была прозрачной. Та смуглая кожа, которая всегда светилась жизнью и степным солнцем, теперь напоминала старый пергамент. Лицо осунулось, под глазами залегли иссиня-чёрные тени.

Но она была жива.

Её грудь слабо, но ритмично поднималась и опускалась.

Я подошёл и плавно опустился на край топчана. Спина отозвалась резкой болью, но я не обратил внимания.

Её глаза были закрыты. Длинные чёрные ресницы неестественно контрастировали с белизной лица.

Я осторожно взял её руку. Она была холодной, словно ледышка. Тонкие пальцы, обломанные ногти с въевшейся в них сажей — следы вчерашней битвы, когда она таскала вёдра и перевязывала раненых под огнём.

Я просто сидел и держал её ладонь. Молча.

Слова? Какие тут к чёрту слова? Все красивые фразы, все пафосные речи сгорели этой ночью вместе с конюшней. Осталась только звенящая пустота и это слабое, но упрямое биение пульса под подушечками моих пальцев.

Тук… тук… тук…

Самый важный ритм. Важнее любого барабанного боя.