Ещё живой

Старая «Нива» тарахтела так, будто вот-вот развалится, но упрямо ползла вперёд по разбитой трассе. Алексей сидел на пассажирском сиденье, вжавшись спиной в продавленную спинку, и смотрел в окно. За стеклом тянулись всё те же пейзажи: серое небо, жёлтая трава, брошенные машины на обочинах, редкие силуэты мёртвых деревень.

Дед за рулём молчал уже часа два. Только изредка кашлял в кулак да поправлял ушанку, сдвинутую на самые брови. Лицо у него было тёмное, обветренное, всё в глубоких морщинах — таких, какие бывают у людей, проживших долгую и нелёгкую жизнь. Звали его Пантелей, хотя он представляться не просил, просто сказал: «Садись, сынок, подброшу до моста», когда увидел Алексея, бредущего по обочине.

Они познакомились позавчера, где-то под Биробиджаном. Дед ехал на своём хутор, за город, и согласился подбросить попутчика. За два дня почти не разговаривали — берегли силы. Но сейчас, когда до моста оставалось километров десять, дед вдруг заговорил.

— Ты это, парень... — начал он хрипло, не поворачивая головы. — Дойдёшь?

— Дойду, — ответил Алексей. Коротко, без пафоса.

Дед хмыкнул.

— Я знаю такие места. Сам оттуда родом. Хабаровск, значится. Там сейчас... — Он помолчал. — Там сейчас ничего нет. Пусто.

— Я знаю.

— А прёшься всё равно?

— У меня там люди.

Дед покосился на него, но ничего не сказал. Только сильнее сжал руль своими узловатыми пальцами.

Машина подпрыгнула на очередной яме, заскрипела всеми железками. За окном потянулись первые постройки — старые гаражи, ржавые ангары, заросли кустов. Скоро должен был показаться мост.

Дед вдруг сбросил газ и съехал на обочину. Остановился, заглушил мотор. Тишина навалилась такая, что заложило уши.

— Дальше не поеду, — сказал дед. — Мост там, за поворотом. Мне налево, к себе. А ты пешком.

Алексей кивнул, потянулся к рюкзаку. Но дед остановил его, положив руку на плечо. Рука была тяжёлая, тёплая.

— Погоди.

Он полез в бардачок, долго копался среди тряпья, каких-то бумажек, пустых пачек из-под сигарет. Наконец вытащил что-то тёмное, маленькое. Протянул Алексею.

Это была спичка. Но не простая, а старинная, засмоленная, тяжёлая на вес. Дерево потемнело от времени, на конце — тёмно-коричневая головка, покрытая слоем дёгтя. Пахло от неё дымом, лесом и ещё чем-то древним, забытым.

— Бабка моя такие заговаривала, — сказал дед. — Давно, ещё в войну. От зла, от лиха, от худого глаза. С собой носила, мне передала. А я тебе даю.

Алексей взял спичку, повертел в пальцах. Тяжёлая. Настоящая.

— Зачем?

— А хрен его знает. — Дед усмехнулся в усы. — Может, пригодится. Ты идёшь далеко, путь неблизкий. А она... она греет. Не физически, а так... внутри.

Он помолчал, потом добавил:

— Если найдёшь их, скажи, что Пантелей с хутора привет передаёт. Пусть живут. Понял?

— Понял.

Алексей сунул спичку в карман куртки, рядом с фотографией. Она легла туда, будто всегда там и была.

— Ну, бывай, сынок. — Дед завёл мотор. — Иди. Мост там, за поворотом.

Алексей вылез из машины, поправил лямки рюкзака. «Нива» развернулась на разбитой дороге и покатила обратно, в сторону леса, где где-то в глубине прятался хутор.

Он постоял, глядя вслед. Потом повернулся и пошёл к мосту.

Через минуту он уже ступил на бетонные плиты, и Амур шумел где-то далеко внизу, и ветер трепал волосы, и он шёл, сжимая в кармане засмоленную спичку.

Теперь он шёл по нему пешком сорок минут, и мосту не было конца.

Амур под ним ворочался тяжело, сонно, будто огромный зверь, которому нет дела до человека наверху. Вода была серой, почти чёрной в этот пасмурный день, и несла какие-то обломки, вырванные с корнем деревья, мусор — всё, что успела смыть весенняя катастрофа, а теперь гнала дальше, к Охотскому морю. Алексей смотрел на эту воду и думал о том, сколько всего она унесла за полгода. Людей, вещи, надежды. Всё, что не смогло удержаться на берегу.

Он остановился на секунду, перехватил лямку рюкзака. Она въелась в плечо так, что под ней уже давно была мозоль — твёрдая, похожая на пуговицу. Он нащупывал её по утрам, когда надевал лямку на голое тело, и это стало привычкой, такой же естественной, как чистить зубы когда-то. Мозоль была его отметиной, доказательством того, что он идёт.

Он скинул капюшон, подставил лицо ветру. Ветер с реки был холодным, пронизывающим, нёс запах тины и рыбы. Но Алексей вспотел. Полгода пути. Полгода. От самой западной границы, через Урал, через Сибирь, через сотни километров мёртвых трасс, брошенных деревень, пустых городов. Он шёл, когда другие умирали. Он выжил, когда многие не выжили. Он нёс в себе одну единственную мысль, которая грела его в холодные ночи, когда спальник промерзал насквозь, а зубы выбивали дробь: они ждут. Где-то там, в Хабаровске, на краю земли, его ждут три человека. Самых важных в его жизни.

Серёга. Лена. Аня.

Он произнёс эти имена про себя, и они отозвались где-то в груди тупой, ноющей болью. Не физической. Другой. Той, которая не проходит, даже когда ешь, даже когда спишь, даже когда просто идёшь и смотришь под ноги.

Хабаровск лежал впереди, на том берегу. Город, который он знал как свои пять пальцев. Где каждая улица, каждый дворик, каждая лавочка в парке были пропитаны его жизнью. Его прошлым. И, может быть, его будущим.

Он посмотрел вперёд. Мост уходил длинной бетонной лентой, пролёты терялись в серой дымке. Машины на проезжей части стояли ржавыми остовами. Некоторые обгоревшие, чёрные, с выпотрошенными салонами, от которых несло гарью и горелым пластиком. Другие просто застыли, с открытыми дверями, будто водители вышли на минуту и не вернулись. В одной легковушке, пристёгнутый ремнём, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Тёмная одежда обтягивала кости, голова свесилась на грудь. Ветер шевелил волосы, которых почти не осталось.

Алексей прошёл мимо, даже не замедлив шаг. Он давно научился не смотреть. В первые недели пути он останавливался, смотрел, пытался понять — кто это был, как жил, куда ехал. Потом понял: это бесполезно. Мёртвые не расскажут. Они просто есть, и их много. Очень много. На трассах, в кюветах, в машинах, в домах, на улицах. Они стали частью пейзажа, как деревья, как столбы, как дорожные знаки.

Собственные шаги гулко отдавались от бетонных плит, и каждый шаг уносился эхом под пролёты, пропадал где-то над холодной водой. Он считал шаги. Это помогало не думать. Раз, два, три, четыре. Пять, шесть, семь, восемь.

На тридцать седьмом он сбился и перестал считать.

В голову полезли воспоминания. Они всегда лезли, когда он останавливался. Или когда шёл слишком долго и мозг уставал контролировать мысли.

---

Тот день, когда он в последний раз говорил с ними. Видеозвонок. Лена смеялась, показывала новое платье — купила на распродаже, копейки, а смотрится на миллион. Серёга подкалывал её, говорил, что в этом платье она похожа на «даму из высшего общества, только с нашими тараканами». Аня сидела рядом, обнимала Серёгу за плечи, улыбалась. Они строили планы на лето — хотели поехать на Шантарские острова, посмотреть на китов. Алексей обещал отпроситься с работы, взять две недели за свой счёт.

— Лёха, ты там не задерживайся, — сказал Серёга под конец разговора. — Мы без тебя скучаем.

— Я скоро, — ответил он тогда. — Месяц-полтора, и я дома.

Он не знал, что это была последняя фраза, сказанная в нормальном мире. Через три дня всё рухнуло.

Сначала пропала связь. Он не придал значения — мало ли, сбой на линии. Потом отключили электричество. Потом воду. Потом пошли слухи, один страшнее другого. А потом начался ад, в котором он выживал, полз, шёл, тащился через полстраны, чтобы узнать правду.

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не время. Сейчас надо идти. Надо дойти до конца моста. А там — башня. Он знал это с самого начала, как только увидел её силуэт на горизонте. Водонапорная башня. «Воронье гнездо». Та самая, что на пятитысячной купюре.

Он не знал, зачем ему туда. Просто чувствовал: надо. Подняться наверх, увидеть город целиком. Сверху всегда виднее. Сверху видно, куда идти.

Мост кончился внезапно. Бетонные плиты сменились асфальтом — разбитым, в глубоких трещинах, заросшим жёсткой травой. Впереди, метрах в ста, начинался город. Первые дома — старые, ещё довоенной постройки, с облупившейся штукатуркой, с чёрными провалами окон. На одном из них, на фасаде, всё ещё висела вывеска — «Продукты». Буквы выцвели, но читались.

Он перешагнул через чью-то брошенную сумку, из которой вывалились детские вещи — распашонка, пинетки, погремушка. Пинетки были маленькие, вязаные, с зайчиками. Он остановился, посмотрел на них. Представил, как какая-то женщина вязала их, считала петли, радовалась. Для кого-то, кто должен был родиться. Или уже родился.

Куда они делись? Выжили? Умерли? Эвакуировались?

Он перешагнул через пинетки и пошёл дальше. Не его дело. Не его боль. У него своя.

Башня высилась впереди, серая, массивная, похожая на средневековую крепость. Он пошёл к ней, не разбирая дороги, через пустыри, через заросшие дворы, через брошенные гаражи.

Внутри башни было темно и сыро. Пахло птичьим помётом, ржавчиной и временем. Лестница — металлическая, винтовая, привинченная к стене огромными болтами — уходила вверх, в серую мглу. Ступеньки мелко задрожали, когда он поставил на них ногу. Ржавчина крошилась под подошвой, осыпалась вниз, в чёрную пустоту.

Он полез наверх.

Каждый шаг отдавался звоном. Руки быстро замёрзли на холодном металле, пальцы скользили по ржавчине, оставляя на ладонях рыжие следы. Но он не останавливался. Только вверх.

Сто двадцать третья ступенька. Сто двадцать четвёртая.

В голове всплыло: апрель, Забайкалье. Он ночует в разбитой будке железнодорожного переезда. За окном метель. В будке, кроме него, ещё человек десять — таких же, пытающихся уйти на восток. Женщина с ребёнком плачет в углу, ребёнок кашляет, надрывно, заходится. Старик сидит у печки-буржуйки, которую кто-то соорудил из старого ведра, смотрит на огонь, губы шевелятся — то ли молитва, то ли бред. Алексей тогда прижимает к груди фотографию и думает: если он дойдёт, он скажет им всё. Всё, что не успел. Всё, что молчал годами.

Сто сорок третья. Сто сорок четвёртая. Сто сорок пятая.

Лестница кончилась. Он вышел на смотровую площадку — узкий бетонный балкончик, опоясывающий башню под самой крышей. Ветер здесь был злой, хлестал по лицу, забирался под куртку, выстужал до костей. Перила дрожали под руками, ржавые, едва держащиеся.

Он подошёл к краю, вцепился в перила и посмотрел вниз.

Хабаровск лежал перед ним как на ладони.

Город был мёртв. Серая, безжизненная масса домов, кварталов, улиц. Ни огонька. Ни дымка из труб. Ни машин на проспектах. Только пустые коробки, перекрёстки с застывшими светофорами, лента Амура, разрезающая город надвое.

Он искал глазами знакомые ориентиры. Вокзал — вон там, слева. Часы на башне застыли, стрелки не двигались. ТОГУ — дальше, за парком. Проспект 60-летия Октября — длинная серая нитка, уходящая на юг. А где-то там, в районе остановки «Павленко», рядом с ТЦ «Большая медведица», стоит дом. Обычная панельная девятиэтажка, серая, облезлая, с балконами, заваленными хламом.

Где они? Где Серёга, Лена, Аня?

Мысль пришла внезапно, обожгла: А вдруг их нет? Вдруг я зря шёл полгода? Вдруг они...

Он стиснул перила. Пальцы побелели.

— Нет, — сказал он вслух. Ветер тут же унёс его голос, разорвал в клочья. — Я узнаю. Я найду.

Он стоял там долго. Считал про себя минуты. Стоял и смотрел на мёртвый город, пытаясь разглядеть в нём хоть какое-то движение. Но город был мёртв. Только ветер выл в пролётах башни, только ржавые перила дрожали под руками.

Потом он заметил.

На одной из улиц, далеко внизу, что-то двигалось. Маленькая фигурка. Человек. Шёл медленно, вдоль домов, перебежками от укрытия к укрытию.

Алексей вгляделся. Фигурка была слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Но она двигалась. Живой человек. В этом мёртвом городе был кто-то ещё.

Сердце забилось чаще. Значит, не всё потеряно. Значит, есть шанс.

Он проводил фигурку взглядом, пока та не скрылась за домами. Потом перевёл дыхание, разжал пальцы, отлепил их от ледяного металла.

Пора.

Он начал спускаться.

Вниз идти всегда легче. И всегда страшнее. Потому что внизу — реальность. А наверху можно было помечтать.

На выходе из башни он остановился, перевёл дух. В лицо ударил свежий воздух, пахнущий листвой и сыростью. Он посмотрел на часы — старые, механические, которые чудом ещё шли. Половина четвёртого. Дня. Он решил, что успеет пройти частный сектор, Северный микрорайон, парк и выйти к дому до темноты.

Он поправил лямки, проверил нож на поясе и двинулся в сторону частного сектора.

Улицы, ведущие от башни, были узкими, кривыми, заросшими. Дома здесь стояли старые, деревянные, многие покосились, заборы повалились, огороды заросли бурьяном в человеческий рост. Пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Он шёл быстро, стараясь держаться ближе к заборам. Ноги утопали в кучах прелой листвы, под которой угадывался разбитый асфальт. Где-то за заборами скулила собака. Одна. Потом ей ответила другая, дальше. Потом залаяла целая стая — зло, истерично, с подвыванием.

Алексей прибавил шаг. Собаки в таких местах — главная опасность. Они сбивались в стаи, дичали, забывали, что когда-то были домашними. Он видел, что они делают с людьми. На трассе под Читой. Не хотелось бы повторить.

За одним из заборов что-то зашуршало. Он резко повернул голову, рука метнулась к ножу. Из-под забора вылезла крыса — огромная, жирная, с длинным голым хвостом. Посмотрела на него чёрными бусинками глаз и неторопливо уползла обратно.

Алексей выдохнул. Пошёл дальше.

Через десять минут он вышел на небольшую площадь, окружённую одноэтажными домами. В центре площади стоял колодец — старый, срубовой, с ржавым ведром на цепи.

Он подошёл, заглянул внутрь. Темнота, пахнет сыростью и тиной. Ведро опущено, значит, кто-то пользовался. Недавно? Давно? Он не знал.

Он дёрнул цепь, поднял ведро. Воды в нём не было — только на дне плескалось немного, мутной, с ряской. Он вылил её, повесил ведро обратно.

Надо было идти дальше.

Частный сектор кончился так же внезапно, как и начался. Деревянные дома сменились панельными пятиэтажками, кривые улочки — широкими проспектами. Северный микрорайон.

Здесь было ещё тише, чем в частном секторе. Дворы — огромные, пустые, заставленные машинами, которые уже никто не заведёт. Качели скрипели на ветру. В песочнице лежали забытые игрушки — пластмассовые, выцветшие, похожие на детские кости. Красное ведёрко, синяя лопатка, плюшевый заяц с оторванным ухом.

Алексей шёл по двору, и каждый шорох заставлял его вздрагивать. Где-то хлопнула дверь подъезда. Он замер. Прислушался. Тишина. Может, ветер. А может, нет.

На балконах, местами, висело бельё. Сухое, давно выцветшее, но чьё-то. Чьи-то трусы, чьи-то майки, чьи-то простыни — всё это висело и ждало хозяев, которые не придут.

Из подвала одного из домов донёсся глухой стук. Потом ещё один. Алексей ускорил шаг, не разбирая дороги. Не надо проверять. Не его дело.

Он вышел к Северному парку.

Парк встретил его тишиной и запахом прелой листвы. Дорожки, усыпанные жёлто-бурым ковром, уходили вглубь, терялись среди голых стволов деревьев. Скамейки пустовали. Фонари, когда-то освещавшие аллеи, стояли тёмными скелетами.

Он вошёл в парк и сразу почувствовал, как изменился воздух. Здесь он был чище, свежее, пахло землёй и увяданием. Как в детстве, когда они с Серёгой бегали в парк после школы, играли в футбол на полянке, а потом сидели на лавочке и пили газировку из автомата.

Автоматов давно нет. И парк другой.

Он шёл по главной аллее, и каждый шаг отдавался хрустом. Листва не шелестела — она именно хрустела, как сухой пергамент. Где-то в глубине парка каркнула ворона. Один раз. И замолкла.

Воспоминание пришло само, без спроса.

Два года назад. Сентябрь, но тёплый, солнечный. Они гуляют здесь вчетвером. Лена кружится на аллее, ловит ртом падающие листья. Серёга снимает её на телефон, орёт: «Ленка, ты гениальна! Сейчас в Инстаграм зайдёт!» Аня смеётся, висит у него на плече. Алексей смотрит на них и чувствует себя счастливым. По-настоящему. Редкое чувство.

Тогда он ещё не знает, что это счастье последнее.

Он остановился, перевёл дыхание. Вокруг — только серая хмарь, голые деревья и этот бесконечный хруст под ногами.

Дорожка вывела его к выходу. Перед ним, через широкую пустую улицу, стояло здание ТОГУ. Мёртвое, с выбитыми стёклами, с чёрными провалами окон. Над главным входом всё ещё висела вывеска, но буквы облупились, и название читалось с трудом.

Он постоял, глядя на университет. Здесь они с Серёгой прогуливали пары, курили на заднем дворе, строили планы. Серёга говорил: «Вот закончим, откроем своё дело, будем бабки лопатой грести». Алексей тогда смеялся: «Ты сначала диплом защити». Серёга защитил. А дело не открыл.

— Прости, брат, — сказал Алексей в пустоту. — Я слишком поздно.

Он перешёл дорогу и пошёл по Тихоокеанской на юг.

Улица Тихоокеанская оказалась именно такой, какой он её запомнил — широкой, прямой, с высотками по обе стороны. Только теперь она была мёртвой.

Машины стояли вереницами, брошенные прямо на проезжей части, на тротуарах, на газонах. Некоторые сгорели, от них остались только обугленные остовы, пахло гарью и горелым пластиком. В других, с открытыми дверями, ветер перебирал бумажки, пакеты, одежду.

Он шёл по тротуару, перешагивая через мусор. Чьи-то чемоданы, разбитые бутылки, детская коляска, перевёрнутая вверх дном. На остановке, на скамейке, сидела кукла — большая, почти в человеческий рост, с выцветшими волосами и пустыми глазницами. Кто-то посадил её сюда. Зачем? Алексей не стал думать.

Из подворотен тянуло сыростью и кислым. Где-то наверху, на балконе девятого этажа, сушилось бельё — рваная простыня, пара носков, майка. Всё выцвело, истрепалось, висело мёртвыми тряпками.

В одном окне, на третьем этаже панельной девятиэтажки, он заметил слабый свет. Не электрический — жёлтый, мерцающий. Свеча. Или керосинка.

Алексей остановился, посмотрел на окно. За тюлем угадывалось движение. Кто-то был там. Жил. Выживал.

Сердце забилось чаще. Он мог бы подняться, постучать, спросить про эвакуацию, про Новосибирск, про лагеря. Но что-то его остановило. Рука сама легла на нож на поясе.

Не его дело.

Он пошёл дальше.

Город давил. Давил своей пустотой, своим безмолвием. Тишина здесь была не такой, как в лесу или в поле. Здесь она была наполнена отсутствием. Отсутствием людей, голосов, шагов, смеха, плача. Город был гигантской могилой, и он шёл по ней, как единственный живой.

— Ты точно живой? — спросил он себя. — Или уже тоже нет?

Ответа не было.

Он дошёл до перекрёстка с улицей Шелеста. Здесь, на углу, стоял когда-то круглосуточный магазин. Они с Серёгой забегали сюда после пар — брали пиво, чипсы, иногда сигареты, хотя Серёга тогда ещё не курил. Теперь витрины были разбиты, внутри темнота, ветер гонял по полу пустые пачки.

Алексей свернул на Шелеста.

Улица Шелеста оказалась тихой, почти камерной. Пятиэтажки, деревья, машины вдоль обочин — всё как прежде, только мёртвое. Он шёл по тротуару, усыпанному листвой, и старался не смотреть по сторонам. Но город лез в глаза.

Вот детский сад. Заколоченные окна, на заборе — рисунки, выцветшие, стёртые дождями. Солнышко, травка, дети за руки. Всё это было нарисовано яркими красками когда-то, а теперь еле угадывалось.

Вот школа. Огромное здание с пустыми глазницами, на спортивной площадке ржавеют турники, баскетбольные кольца висят криво.

Вот остановка. На скамейке — кукла. Маленькая, пупс, в розовом комбинезоне. Лежит на спинке, смотрит в небо пустыми глазами.

Алексей прошёл мимо.

На перекрёстке с Воронежской он остановился. Здесь, на углу, стоял тот самый дом, где когда-то был продуктовый рынок. Теперь от него остались только обгоревшие стены и куча мусора внутри. Пахло гарью и гнилью.

Он не свернул. Пошёл прямо. И улица сменила название. Теперь это была Большая.

Почти пришёл.

Улица Большая была шире, дома выше. И сразу, справа, выросло здание Пограничного института ФСБ — монументальное, серое, с колоннами и гербом над входом. Окна выбиты, двери распахнуты, внутри темнота. У входа — брошенный УАЗик с раскрытыми дверями, на сиденье валяется фуражка, на полу — гильзы, пустые, медные.

Алексей прошёл мимо, даже не взглянув. Он смотрел вперёд. Там, за поворотом, угадывался силуэт ТЦ «Большая медведица». А перед ним, слева, не доходя, стоял нужный дом.

Он увидел его метров за сто. Панельная девятиэтажка, серая, облезлая, с балконами, заваленными старыми вещами. Двор — заросший, с детской площадкой, на которой ржавели качели. Всё как в воспоминаниях. Только тихо. Очень тихо.

Он подошёл к подъезду. Дверь была приоткрыта, держалась на одной петле, нижняя часть проржавела насквозь. Из подъезда пахло сыростью, кошачьей мочой и чем-то сладковатым.

Алексей толкнул дверь. Она открылась с протяжным скрипом, который унёсся вверх по лестнице, отразился от стен, затих где-то на верхних этажах.

Темнота. Лестница. Запах.

Он начал подниматься. Ступеньки были замусорены, хрустели под ногами. На площадке второго этажа — сломанный детский велосипед, колёса погнуты, сиденье содрано. На третьем — куча тряпья, похожего на одежду. Из-под тряпья торчала человеческая нога в ботинке. Он не стал проверять, чья. Прошёл мимо.

Четвёртый этаж. Квартира 47.

Дверь была обита старым дерматином, местами порванным, из-под него торчала вата. Ручка обычная, алюминиевая, сточенная. Он потянул — дверь не поддалась. Потянул сильнее — заперто.

Сердце упало. Заперто.

Он постучал. Тишина. Постучал громче. Никто не ответил.

Тогда он отошёл на шаг, разбежался и ударил ногой в замок. Раз, другой, третий. Дверь жалобно скрипнула, но не открылась. Он ударил ещё раз, изо всех сил. Что-то хрустнуло, и дверь распахнулась.

Он влетел внутрь, чуть не упав, и замер на пороге.