Ещё один день...

Чёрный, тонированный крузач с прицепом остановился на границе с лесом. Двое мужчин, стар и млад, вышли из машины. Чутка полноватый, матёрый охотник с седой щетиной махнул юному коллеге.

Парень открыл заднюю дверь, выпустив наружу четыре крупных лайки. Собаки возбуждённо тявкали и высовывали языки, кружась у ног охотников в ожидании команды.

– Перекусим давай, и пойдём, – сказал старший. – Сними куртку, повесь на дверь, проветри. Надеюсь, не пил, не курил с утра?

– Что ты, Матвеич! Всё как ты сказал! Даже под мышками не мазал, – мотнул головой парень.

– Это правильно. Кабан любой малейший запах чует. Много воды тоже не пей, ссать рядом с местом охоты нельзя. Моча для зверя – это красный флаг. Хуже любого парфюма выдаёт, – поделился полезным знанием Матвеич.

– Слушай, а я это… Забыл дома сходить! – почесал затылок молодой охотник. – А с полным баком оно, как-то не это… охотится.

– Эх, Стёпка! – скривил губы старик. – Бутылка пустая есть? Вот в неё и сходишь!

Решив не продолжать тему мочеиспускания, охотники принялись уплетать тушёнку с хлебом, запивая чаем из термоса. Солнце, как раз взошло над головами, когда они принялись вооружаться.

Нарядившись в камуфляжные куртки с капюшонами, мужчины взяли из багажника самозарядные карабины Симонова, образца 1949-го года. Беспощадное и эффективное оружие против крупного зверя.

Матвеич с ностальгией провёл по оцарапанному цевью, вспоминая, как в далёких 80-х его самого привели на первую охоту на кабана. Тогда он был едва ли смышлёней Стёпки.

– Когда заприметишь звериную тропу, держись подальше. Кабан чужака сразу заметит на ней. Ориентируйся на кору: чем выше обглодана, тем мощней зверюга.

– Вот бы самку подстрелить… – мечтательно произнёс Стёпка.

– Балда! – замахнулся для подзатыльника Матвеич. – Август сейчас, молодняк стрелять можно, секачей – самку нельзя, только с сентября. Кабан летом массу наедает для зимы. Зимой менее проворным становится, но и найти сложнее, норы роют такие, что тебе и не снилось. Можешь хоть на голове у него станцевать, он и не шелохнётся.

– Поросяток, значит, стрелять будем… – вздохнул молодой охотник.

– Для первого раза тебе хватит. Почувствовав вкус крови, главное не захмелеть, – усмехнулся Матвеич.

Через несколько километров от стоянки, лайки взяли след и, получив отмашку от старшего охотника, помчали вперёд.

Молодой кабан, лет трёх, рыл жёлуди под самыми корнями дуба, в момент, когда его окружили четверо собак. Причём по габаритам, каждая из сук уступала хряку всего-то раза в два.

Несчастный зверь заметался по поляне, но в какую сторону не пытался сунуться – везде поджидали клыки гончих. Заработав разорванный пятак и пару укусов на ногах, молодой секач жалобно захрюкал.

В этот миг, к нему сбоку зашёл Матвеич, и сразил наповал метким выстрелом промеж лопаток. Лайки разбежались в стороны, а старый охотник, держа тушу на прицеле, сделал несколько шагов вперёд.

– Видишь, Стёпка? Уши прижаты, холка вздыблена. Значит живой, и готов наброситься. Бей чуть сзади уха, в голову, чтоб наверняка, – произнёс старик. – Стреляй!

Парень нажал на спусковой крючок, пробив черепушку молодого секача. Из отверстия выстрелил фонтанчик крови. Стёпка довольно хихикнул.

– Клёво!

– Хороший улов, – похлопал его по плечу Матвеич. – И знак хороший, часа не прошло, а мы уже с добычей. Предлагаю ещё пару поросят прищучить и возвращаться.

– Слушай, а если вдруг самка всё же попадётся? Ну, никто же не заметит, тем более, август вот-вот закончится, а с сентября их уже можно отстреливать!

– Нет, – сурово ответил старик. – Если бы каждый думал также, как и ты, кабаны бы уже в Красной книге находились. А то и в Чёрной. Самок не спроста разрешают отстреливать всего два месяца: на них держится популяция; во главе каждой семьи стоит именно кабаниха, а секачи – это так, материал для потомства. Их при всём желании не перестреляешь.

– Ай, ладно! Не будем трогать, убедил… – разочаровано ответил Стёпка, намеревавшийся сегодня грохнуть ту самую кабанью «матрону». Зверюгу, способную затоптать человека, защищая потомство.

Одна такая, как раз грелась на солнышке в окружении молодняка. Двухнедельных поросят, что время от времени возвращались за порцией материнского молока. В остальном же, кабанята резвились друг с другом, параллельно, выискивая коренья и жёлуди под землёй.

За всем этим со стороны наблюдал Секач. Вепрь-одиночка, что спал отдельно от семьи из трёх молодых самок, включая матрону, и десятка молодых самцов, что в данную секунду разбрелись по чаще в поисках деревьев с ещё не объеденной корой.

Прочие кабаны уважали его, и не гнали, но сам Секач предпочитал держаться в сторонке. Он пережил восемь сезонов. Бока обросли плотной жировой бронёй, а вес не падал меньше трёх сотен кило даже в летнюю пору.

На месте правого клыка, в десне, зияла дыра, пятак был скошен шрамом от укуса волка, левый зрачок помутнел и едва мог что-то разглядеть. Да и уцелевший глаз перестал быть столь надёжным, как в молодости.

Секач был стар, и не мог дать потомства, вес не позволял даже взобраться на самку. Его поросята давно разбрелись по лесу и обзавелись своими семьями, а он сам остался с потомством одной из сестёр, что была убита два сезона тому назад.

Вепрю едва хватало сил на то, чтобы добраться до нетронутых деревьев и желудей, которые, благодаря молодняку, с каждым днём приходилось искать всё дальше.

«Бах!» – разнесло лесное эхо. Захлопотали крылья лесных птиц. Молодая мать подняла голову и тут же прекратила кормёжку поросят.

Секач навострил уши. «Слева», – определил направление старый кабан.

В это время, на соседней полянке, лайки загоняли нескольких молодых кабанчиков. Одного малыша снял Стёпка. Следом прогремел карабин Матвеича и второй поросёночек пошёл под откос. Собаки тут же схватили их тела и принесли к ногам охотников.

– Бегом, я слышал ещё нескольких! – крикнул Матвеич. – Фух! Давай дальше сам, Стёпка, сил моих нет бегать уже!

– Агась! – довольно усмехнувшись, парень рванул следом за лайками.

Самка встревожено хрюкнула, собирая вокруг себя детёнышей. Тут же, из кустов, выбежало трое малышей, которым на копыта наступали кровожадные гончие.

Откормленная кабаниха издала боевой клич и совершила короткий рывок в сторону собак, отгораживая собой детей от окровавленных клыков. Лайки низко зарычали, прильнув к земле, и скалясь. Начали медленно выхаживать перед матроной, думая с какой стороны напасть.

Секач зашевелился. Тяжёлая туша медленно вставала на ноги, отряхиваясь от земли и желтеющих листьев. «Они», – произнёс могучий вепрь.

Картина была знакома. Давным-давно, ещё будучи поросёнком, Секач стоял за спиной у матери, в окружении, как ему показалось, голодных волков… Но это оказались не волки. Нечто намного страшнее и опасней.

Те, кто приручили этих волков, сделали их своими слугами, а затем, заставили ловить добычу в собственных интересах. Существа на двух ногах с палками, которые вызывали гром без молнии. Всего один громкий звук отделял жизнь от не-жизни.

Тогда ему удалось сбежать, а его мать забрали Они. Также, как забрали, спустя четыре сезона, и его самку. А спустя ещё сезон – последнюю оставшуюся сестру.

Видимо, на этот раз пришёл и его черёд…

– Ух ты! – воскликнул Стёпка, выбежав на опушку. – Кто это у нас тут, хе-хе! – произнёс парень, перезаряжая карабин. – Самочка, да ещё и с поросятами! Вот так клондайк из трофеев, хе-хе!

Понимая, что сейчас произойдёт, матрона громко хрюкнула, и дети рванули в разные стороны. Собаки не тронулись с места, ожидая команды человека.

– Пусть бегут. Патроны ещё тратить на всякую мелочь… До конца августа, всего-то, дней десять, – довольно произнёс он. – Фас!

Лайки бросились на самку, отвлекая от человека, чтобы тот мог зайти с удачной стороны. Не хотелось портить такую мясистую морду, которую можно повесить на стену кабинета и хвастаться перед мужиками.

Секач, наблюдавший за этими ужасами, громко фыркнув, вышел из укрытия. Земля затряслась под копытами горы из жира и мышц. Потрёпанный пятак вёл кабана в сторону гончих, тогда, как полтора глаза могли видеть лишь общие очертания окружающей среды.

Услышав треск со стороны, добыча и охотник одновременно обернулись направо. Боевое «хрю!» разнеслось по лесу, и Секач протаранил растерявшегося парня, подняв его на головой.

Стёпка истошно заорал, когда единственный клык прорвал штанину и впился в бедро, а удар трёхсоткилограммовой туши сломал сразу несколько рёбер и руку.

«Беги! Спасай своих детей!» – прохрюкал Секач в сторону опешившей самки. Не долго сокрушаясь, матрона бросилась наутёк, по следам поросят.

– Ох! Мать твою..! – простонал молодой охотник.

Секач, отвернувшись от искалеченного двуногого, рванул в противоположную сторону от самки, уводя за собой лаек, что пришли в себя после случившегося.

Толстые, покрытые засохшей грязью копыта, с трудом несли тушу старого кабана. Гончие за несколько секунд поравнялись с ним, пытаясь окружить, загнать в нужную им сторону Секача. Но старина был не из робкого десятка. За свою долгую жизнь, он дрался с волками и убегал от пуль. Что ему какие-то шавки?

Укусы лаек не могли преодолеть «броню» из жира и толстого, свалявшегося меха. Лишь вырывали клочки шерсти, а Секач всё мчал вперёд, не страшась кровожадных псин.

«Устал», – осознал он, спустя несколько сотен метров. Всё же, слишком тяжкой была ноша из собственного веса. Секач затормозил, вздымая землю и листья. Лайки, наивно полагая, что «добыча» оторопела от страха, принялись громко лаять, окружив старого кабана, и делая выпады, в попытках продолжить запугивание.

Они и представить не могли, что в следующую секунду сами станут добычей. Секач, накренившись рылом вниз, рванул на ближайшую гончую и поднял её на клыки. А точнее, на единственный оставшийся у него зубец.

Лайка нервно заскулила, изворачиваясь в полёте. Секачу не удалось её ранить, зато, могучий хряк дал понять, что так просто не сдастся. Тут же посыпались укусы со всех сторон. Одна из гончих вцепилась зубами в изувеченный пятак. Секач хрюкнул, но не так, как все прочие свиньи, принявшие свою судьбу жертвы и истошно вопившие, лишь бы оглушить убийцу.

Его рёв был суровым и злобным. Почуяв собственную кровь, Секач решил показать на деле, что значит ярость вепря.

Развернув тяжёлую тушу, он толкнул двух гончих, заставив их отступить на несколько шагов, и отбросил в сторону ту, что сжимала пятак. Клыки псины сомкнулись, отрывая от носа кусок плоти, но, вместе с тем, даруя Секачу необходимую свободу действий.

Яростно хрюкнув, старый кабан поднялся на дыбы, и обрушился всем весом на испуганную собаку, отрезанную им от остальных. Средь деревьев пронёсся тихий скулёж. Одним копытом, Секач раздробил лайке таз, выдавливая через задний проход внутренности, другим – наступил на грудь, ломая рёбра и пронзая ими сердце.

Когда же он развернулся к остальным, то увидел мимолётный страх в глазах гончих. Впрочем, уже через мгновение, тот сменился на игривую кровожадность. Смерть одной, раззадорила остальных, сделав убийство Секача делом, куда более интересным и принципиальным.

Все четверо были сёстрами, неразлучно взращенными и вскормленными Матвеичем. Скольких лисиц, зайцев, кабанов и волков они вместе загнали в лапы двуногих – нельзя было сосчитать, даже, если бы они умели.

И вот теперь, какой-то старый, дряхлый вепрь посмел навсегда разлучить их с близкой родственницей…

Секач фыркнул разорванными ноздрями. Таков был закон природы. На протяжении многих сезонов он терял своих братьев и сестёр, детей и даже самку. Его жалость не подкупить таким дешёвым трюком.

Они пришли загрызть его, но сдохнут сами!

Спустя несколько секунд гляделок, битва насмерть разгорелась вновь. Осознав, что шкуру Секача им не прорвать, лайки принялись наносить укус за укусом в морду старого кабана. Когтями пытались выцарапать, и без того плохо видящие, глаза.

Одна из собак, забросив передние лапы на голову Секача, попыталась отгрызть ему ухо, и в этот момент, наклонившись к земле, вепрь захватил зубами заднюю лапу гончей.

Лайка истошно заскулила, пытаясь вырваться, но сила сжатия челюстей могучего кабана была такова, что, в один миг, псина провернулась на триста шестьдесят градусов и улетела в кусты, оставив конечность во рту у Секача.

Две уцелевшие гончие разбежались в стороны. После того, как вторая сестра лишилась возможности охотиться, пусть и выжила, уверенность в том, что они выйдут победителями из этой битвы, пропала.

Заметив это, Секач перешёл в полноценное наступление. До этого, он лишь защищался и контратаковал, подлавливая гончих на ошибках. Первая сука успела отскочить, вторая, опешив от того, что на неё несутся три с половиной сотни кило мышц и жира, замерла на месте, и лишь в последний миг, попыталась укусить кабана за израненный пятак. Мотнув головой в сторону, Секач раскрыл пошире порванный в битве рот, и сомкнул челюсти на шее псины.

Раздался хруст позвонков и безвольное тело гончей ударилось об дерево. Секач, облизав окровавленные губы, прожевал вырванный кусок плоти с холки.

Оставшаяся лайка, вместе с искалеченной сестрой, бросились наутёк. Но в этот самый момент, на пригорок взошёл Матвеич с карабином.

Секач успел сделать несколько шагов вперёд прежде, чем пуля настигла его под ребром. Рядом с сердцем.

– Ни хрена себе мутант! – присвистнул старый охотник, осмотрев поляну. Пожелтевшие от многолетнего курения зубы, стиснулись в бессильной злобе, когда он увидел растерзанные тушки собак. – Много же ты крови попил нам… Стёпка, поди, может и не выкарабкаться.

Кабан распластался на земле. Уши торчали в разные стороны, дыхания было практически не слышно. Сил бороться за жизнь почти не осталось.

– Такого монстра, конечно, мечта поймать, – произнёс Матвеич. – Жаль, что морду тебе всю расцарапали, но от того ты только краше, старина, хе-хе!

«Выжить», – повторил про себя Секач. Неужто он зря столько изматывал себя? Дрался с превосходящими его шавками?

Громовая палка – страшная вещь, но только издалека. Вблизи её владелец маленький и хрупкий. «Только бы хватило сил на рывок».

– Придётся вызывать ещё одну машину, чтобы такого здоровяка увезти, – улыбнулся охотник и приготовился сделать контрольный в сердце. Портить лицо Секача в планах не было.

В этот миг, здоровый вепрь, что не подавал призраков агрессии, вскочил на ноги. Матвеич широко раскрыл глаза и нажал на спусковой крючок, но пуля застряла в жировой броне. Раздался второй выстрел, угодивший в лопатку, но не достигший сердца.

Взревев, Секач развернулся в сторону мужчины и понёсся на таран.

– Ох, ё..! – в этот момент, Матвеич предстал перед выбором: выстрелить кабану промеж глаз и быть сбитым его мёртвой тушей, либо отскочить в сторону и остаться в живых, упустив трофей.

Ругнувшись, старик рванул вправо и прокатился по листве, а Секач, как и всякий порядочный кабан, не привыкший оборачиваться, побежал дальше. Поднявшись, матерящийся Матвеич открыл огонь по удирающему трофею, истратив остаток магазина в молоко.

– Тьфу! Таких собак угрохал, скотина! – кричал в след старый охотник, но Секача и след простыл.

Долго иль коротко ли мчал Секач, одному Богу известно. Когда же старое сердце унялось, золотой лик великого Солнца стал похож на кровь. День близился к закату.

Раны его болели, хотелось пить и есть, но ещё больше – спать. Оставшись один-одинёшенек посреди глухой чащи, Секач издал победное «Хрю-у-у!», – ознаменовавшее то, что ещё один день, полный борьбы за выживание, остался позади.

Простояв на месте пару секунд, он поплёлся на звук журчащей реки.