Ещё одна бусина

Церинг

Лавина сошла по южному склону, где-то между вторым и третьим базовыми лагерями. Это случилось после полудня, едва солнце покатилось по склону горы, которую шерпы звали Горой Божественной Матери.

Говорили потом, что погода утром была хорошая, подходящая для восхождения, и туристические группы, окруженные шустрыми шерпами, ушли на штурм вершины. Когда снежный пласт сорвался и полетел вниз блестящей неукротимой волной, сердце Церинг ёкнуло. Конечно, она не могла этого видеть — деревня находилась слишком далеко от склонов — но сердце не обманешь.

Отель отца, в котором Церинг работала, был последним пристанищем туристов на треке до базового лагеря. Дальше — только зимние палатки и спальники, поэтому туристы любили останавливаться здесь, наслаждаясь уютом и горячим душем в последний раз за несколько недель, а то и месяцев. «В последний раз в этой жизни», — приговаривала бабушка Мони. Бабушка многое ведала, была близка к горным духам и поэтому знала наверняка: с горы возвращались уже совсем другие люди, изменившиеся навсегда. А иногда не возвращался никто.

Едва сообщение о лавине достигло деревни, работа встала, а жители замерли в ожидании. По радио передавали новости, сплошь черные весточки, принесенные на спинах грифов, птиц смерти. Одна туристическая группа пропала целиком, и иллюзий никто не питал. Вторую видели где-то на южном склоне за пару часов до лавины; возможно, они успели уйти из зоны поражения, но рации молчали.

Церинг ждала у радиоприемника, бросив все дела по отелю. Во второй группе шли её муж Ками Паши, с которым они лишь полтора месяца назад связали себя узами брака, и друг детства Чхири Пурба. Ками был из семьи горных проводников и пошел по стопам своего отца. Он знал горы как свои пять пальцев, больше десятка раз поднимался на вершину Горы Божественной Матери. Чхири, сильный даже для шерпы, работал носильщиком: тащил на плечах огромные мешки с кислородом и оборудованием. Ками и Чхири были вместе с самого детства, все радости и невзгоды делили пополам и сейчас тоже должны справиться: уж кто, если не они, знают горы и почитают духов. Церинг повторяла как молитву: «Кто, если не они?». Настоящую молитву она тоже прочитала, сначала Будде, потом духу горы.

Звон молитвенного колеса из буддийской ступы, провожающий погибших в последний путь, отдавал в груди ударами сердца.

«Не печальтесь. Кто-то умер и переродится», — слышалось в этом звуке. Церинг пыталась не печалиться, но слезы текли из глаз весенними ручьями. Надежды оставалось все меньше.

На исходе третьего дня рация ожила, и сквозь помехи пробился родной голос:

«Это Ками Паши Шерпа. Мы попали в лавину, но мне удалось спастись. Из группы в семь человек я вернулся один».

* * *

Чхири

Бабушка Мони, старшая женщина в семье Церинг, говорила, что люди — это сосуд. Если пустить кровь, то вместе с ней вытечет и человеческое нутро. Чхири знал, что стоит ножу коснуться кожи, во все стороны брызнет гнев и обида. Он сомневался, что внутри осталось что-то ещё.

Чхири не везло с детства, так уж задалось. Дети родились в один год, жили на соседних улицах и ходили в одну школу, но при этом существовали будто в параллельных вселенных. Всегда сытые и довольные, Ками и Церинг расстраивались из-за каких-то глупостей, вроде плохих оценок по чтению. Чхири же грустил, когда не удавалось перехватить чего-то на ужин и приходилось спать натощак. Если мать разводила жирный и сытный чай с маслом, это уже становилось поводом для радости и неважно, как плохо он написал диктант в школе или сколько тумаков получил от отца. Мать продавала туристам четки из цветных бусин — не самое прибыльное дело, но на пустую похлебку можно было собрать. Отец пил самогон, который сам же гнал: деньги с продажи самогона он тратил на выпивку подороже — и так по кругу. Чхири отчетливо помнил, как остатки детской способности радоваться мелочам выпали вместе с молочными зубами. Мать умерла в родах, безуспешно пытаясь привести в этот мир второго ребенка, и они с отцом остались вдвоем. Последние четки, собранные рукой матери, отец продал быстрее, чем Чхири спрятал их на память.

На следующий год он не пошел в школу, а подался в батраки. Работал на отца Церинг, каждое утро наблюдая за тем, как она заплетает косы и бежит на урок. Уже тогда она была красавицей: волосы чернее скал, кожа белее снега на вершине Горы Божественной Матери.

По вечерам с потертым учебником в руках Церинг объясняла ему пройденные темы. Чхири всегда был тупоголовым, но она рассказывала так ловко и просто, что даже он понимал.

— Из тебя получится отличная учительница, — говорил он, а Церинг печально улыбалась.

— Ах если бы. Ты же знаешь, я буду помогать отцу в отеле.

— Я стану богатым, женюсь на тебе, и ты будешь делать всё, что захочешь!

Церинг смеялась, и её белые зубы мелькали в сумерках. Чхири запечатлел её улыбку в памяти, будто вплел белоснежную бусину воспоминаний в невидимые четки. А потом унес эту бусину домой, в темный угол, где его били и плохо кормили.

— Так уйди из дома, — встречаясь с ним вечерами, Ками удивленно вскидывал брови. Он пришел похвастаться, что его отец, высокогорный гид, обещал сводить его на ближайший пик в начале сезона: не на Гору Божественной Матери, конечно, но тоже здорово.

— И куда я пойду? — Чхири щербато ухмыльнулся, пряча блестящие глаза и не желая продолжать разговор.

Примерно в это время у отца откуда-то взялась курительная трубка: он то ли получил её в подарок, то ли своровал у кого-то. Трубка была дорогая, из темного дерева с резными орнаментами. Отец любил её больше сына и был безутешен, когда потерял. Чхири, вытащивщий трубку из кармана пьяного отца, не испытывал никаких угрызений совести; скорее даже наоборот, давненько он не был настолько доволен собой. Они с Ками раскурили её за сараем: Ками закашлялся и поклялся больше никогда не курить — говорил, что в горах никак нельзя иметь больные легкие. Чхири же задыхался с удовлетворением и горечью. Невозможно было объяснить, почему ему так нравилось курить: будто наконец зависть и гнев, что оплели когтистой лозой его душу, получили земное отображение.

Церинг недовольно хмурилась. По глупости Чхири рассказал ей, что стащил трубку, но она не посчитала историю забавной.

— Духи бду утащат тебя в горы за такие проступки.

— Первый раз про таких слышу, — фыркнул он, как ему казалось, очень по-взрослому.

— Бабушка Мони мне рассказывала. Духи бду находят заблудших людей и заставляют делать плохие вещи, а хорошие дела — это твой щит. Если ты будешь воровать, то тебе нечем будет защититься.

Чхири рассмеялся и махнул рукой, но сказка глубоко засела в голове. Больше он ничего не крал, трудился усердно, хотя заработать денег у него так и не получилось.

Годы шли. Ками поднялся на ближайшую гору и следом на первый семитысячник. Потом впервые пересек условную линию, за которой начиналась зона смерти — там, на восьми тысячах метров от уровня моря, оставалась так мало кислорода, что человек начинал медленно умирать. Руководить такими восхождениями мог только сильный и опытный человек — и Ками вот-вот должен был стать одним из них, настоящей элитой высокогорного альпинизма.

Чхири же продолжал влачить жалкое существование, перебиваясь временной работой на полях картофеля, или гнал самогон, как его недавно почивший отец. Та весна выдалась особенно неудачной, последние гроши Чхири потратил на семена табака — иначе как в следующем году ему курить обожаемую трубку?

Ками словно поймал за хвост птицу удачи: отец впервые взял его на штурм вершины в качестве проводника, тем самым обеспечив семье Паши Шерпа достаток и уважение жителей деревни. Возвращения Ками с Горы Божественной Матери ждали все, от мала до велика. Въезжая в деревню, отец без передышки жал на гудок, и народ высыпал на улицы, приветствуя покорителей вершины. Церинг бежала навстречу, заливаясь хохотом; её коса расплелась, волосы разметало ветром — так неприлично, так красиво. Чхири сохранил её в ещё одной бусине на четках памяти.

Но когда Ками, с обветренным лицом и горящими глазами, выскочил ей навстречу и подхватил на руки, Чхири отшатнулся. Плотина, что он строил из глупых надежд, не выдержала, и в душу хлынули тоска и обида чернее зимней ночи.

Якобы случайно пропустив вечер в честь возвращения Ками, он остановился у буддийской ступы и покрутил молельное колесо. Но вместо молитвы или почтительных слов он шептал по кругу: «Почему кому-то всё, а кому-то ничего?»

И духи горы ответили…

* * *

Церинг

Перед каждым восхождением на Гору Божественной Матери шерпы проводили церемонию: у алтаря, сложенного у подножия горы, развешивали цветные флаги, а монахи читали мантры, моля горных духов о защите и благословении для путешественников.

Церинг помолилась и полила алтарь сначала принесенным с собой молоком яка, а потом и собственными слезами. В тот раз гора собрала жатву в шестнадцать человек: семеро людей запада и девять шерпов остались там навеки, заботливо укрытые снежным одеялом. Гора могла бы забрать семнадцатого, но Церинг повезло, и Ками спустился в долину живым.

— Божественная Мать отпустила его, — шептала бабушка Мони. — Но отпустит ли в следующий раз? Наш Ками должен сделать правильный вывод.

Он приехал спустя четыре бесконечных дня. Неприкрытые части лица обморозило до черноты. Глаза редкого орехового цвета потемнели, а уголки губ, вечно растянутые в улыбку, опустились к земле. Он обнял Церинг будто обледенелыми руками и тут же отпрянул.

Её сердце затрепетало от жалости и темного предчувствия.

После возвращения Ками был сам не свой, сторонился молодой жены и всей семьи. Днем молчаливый и задумчивый, по ночам он плохо спал, метаясь во сне и бормоча что-то под нос. Церинг старалась лечить мужа нежностью и любовью: обнимала крепче и дарила столько заботы, сколько могла. Отец, повидавший многое за десятилетия работы горным проводником, попытался поговорить с ним, но Ками отмолчался и сбежал от разговора.

В деревне, обрамленной заснеженными вершинами, начиналась весна. Ками гулял вдоль зеленеющих кустов и крутил что-то в руках, но, едва завидев людей рядом, тут же совал руки в карманы и глядел исподлобья со злостью. Одной из ночей Церинг залезла в его карман и нашла деревянную курительную трубку Чхири. Руки задрожали, не узнать трубку было невозможно. Чхири, сопровождавший туристическую группу в восхождении, так и не вернулся.

Ками то держался от Церинг подальше, то вдруг страстно целовал, будто в последний раз. И когда губы касались её лица, сердце словно проваливалось куда-то в живот и стучало сразу по всему телу.

Бух. Бух. Беги.

Сначала Церинг думала, что это временно: отвыкла, распереживалась, с кем не бывает? Но чем дальше, тем страшнее становилось от темного взгляда Ками, цепко следующего за ней по комнате.

Едва осознав это, она стала замечать и другие вещи. Вернувшийся муж стал неуклюж и груб — постоянно бился об углы мебели, которую расставил в доме сам. Он ругался сквозь зубы и хмурился так, что меж бровей пролегла не свойственная его лицу морщина. А главное — он никогда не улыбался; Церинг стала забывать, какая чудесная у Ками улыбка.

Вечером он, явно нетрезвый, чего раньше с ним тоже не случалось, разбил стакан, и осколок впился в мягкую плоть ладони. Церинг охнула и механически схватила полотенце, чтобы остановить кровь.

— Да не трогай меня, — рявкнул Ками и замахнулся здоровой рукой. Ладонь замерла в воздухе над головой Церинг, муж дернулся и отступил. Его глаза потемнели еще сильнее, из горла раздался почти звериный рык; он развернулся и вышел прочь. Дверь оглушительно ударила по косяку.

Жаркое темное предчувствие проскользнуло за шиворот и окатило волной всё тело. Церинг замерла у окна, наблюдая, как муж, быстрыми умелыми движениями забивает курительную трубку неизвестно откуда взявшимся табаком.

— Это не Ками, — прошептала она с ужасающей уверенностью.

* * *

Ками

Высокие белолицые люди запада проверяли рюкзаки, смеялись, подначивая друг друга. Низкие коренастые шерпы, смуглые и улыбчивые, мельтешили рядом, заканчивая последние приготовления. Именно им предстояло тащить на своей спине тюки с туристическим оборудованием и баллоны с кислородом.

Люди запада считали, что шерпы приучены к разряженному воздуху и морозу, потому что родились высоко в горах. Их тела сильнее и выносливее, им легко даются восхождения, поэтому каждый второй в деревне — горный проводник. Бабушка Мони говорила, что шерпы — дети гор, и духи оберегают их. Если шерпа почтительно ведет себя в горах, не забывает возносить хвалу духам, то с ним ничего не случится: его ноги будут легки, а голова — трезва.

За житейскую мудрость и духовную близость к горам бабушку Мони уважали даже монахи. Поэтому перед ритуалом, предшествующим любому восхождению, Ками заходил к ней за благословением и советом. Сегодня бабушка Мони была не в настроении, поджимала губы и недовольно щурилась.

— Я остерегала твоего отца и теперь повторю тебе, — прошамкала она беззубым ртом. — Бойся, глупец. Ты ногами ступаешь на голову Божественной Матери. Сколько еще раз она простит тебя и отпустит?

— Я чту гору как святыню и каждый раз читаю молитву, поднимаясь на вершину. — Ками смотрел твердо. — И ты за меня помолись, а не злословь в дорогу.

Бабушка Мони тяжело вздохнула и обняла зятя, погладила по голове. Лишь полтора месяца прошло со свадьбы Ками и Церинг, любимой внучки, но бабушка, с самого детства воспитывала неразлучную троицу и любила всех троих как родных детей.

Следом пришел черёд Чхири. Бабушка шепнула что-то в его оттопыренное ухо и махнула рукой, прощаясь.

В этот раз они шли всемером. Двое горных туристов, взволнованных предстоящим приключением, двое проводников и трое носильщиков. Пока сам Ками молился Будде и Божественной Матери, организатор тура — белокожий гид из людей запада — опытным взглядом рассматривал склоны, охватывая предстоящий путь. Носильщики поднимали на плечи по пятьдесят килограмм, фиксируя груз на лбу толстыми кожаными ремнями. Ками похлопал по плечу Чхири, впервые отправлявшегося на восхождение. Хотя носильщикам и не грозило попасть на вершину — они доставляли грузы только до базовых лагерей — Ками все равно немного переживал за него.

Сначала все шло отлично. Остановка в первом базовом лагере прошла без приключений, как и несколько акклиматизационных выходов. Проводники и туристы поднимались в гору и возвращаясь ночевать в лагерь — таким образом, тело привыкало к высоте. Божественная Матерь нежно раскрыла группе свои объятия: погода стояла солнечная, безветренная, было непривычно тепло.

Второй базовый лагерь встретил их шумом и толкотней — много туристов готовились в этом году к восхождению на вершину в короткий теплый сезон.

На следующий день повалил пушистый снег.

— Не стоит подниматься, — Ками отозвал организатора в сторону. — Верхний слой подтаял, сейчас его присыплет. Завтра будут лавины.

— Посмотрим, — ответил тот, но с утра приказал готовиться к первому акклиматизационному выходу. Вышли все вместе — носильщики должны были подняться еще выше, в третий лагерь, и приготовиться к приходу туристов через пару дней.

Группа увязала в рыхлом снегу; самую простую часть пути они ползли в два раза дольше, чем рассчитывали. Ками почувствовал тягучую тревогу, шкрябающую ребра изнутри.

Они преодолели первую расщелину в леднике по установленной заранее лестнице. Ветер усиливался. Уже на подходе к отвесному участку пути, Чхири охнул и осел. Ками, игнорируя окрики туристов, бросился к носильщикам.

— Не вижу, — просипел Чхири. — Было ярко, а потом раз, и темнота.

Ками поджал губы, размышляя, как поступить. Он потянул друга за подбородок, заглянул в глаза и невольно отшатнулся. Радужка начисто стерлась, оставив лишь кипенный белок.

Глухой, барабанный звук раздался будто из недров земли, Ками резко обернулся, оглядывая вершины. И следом — бах! Пласт снега над их головами съехал по склону и покатился. Снежная волна, разгоняясь все быстрее и быстрее, росла в размерах; над потоком взметнулись клубы ледяной пыли.

— Бежим! — Ками рванул друга за рукав, пытаясь поднять его на ноги, но не успел.

— Прости, — прошептал Чхири.

И в следующую секунду их накрыло.

* * *

Чхири

Бабушка Мони все поняла. Она подтянула голову Чхири вниз, так чтобы слышал только он, и прошептала:

— Чую, зло вокруг тебя кружится. Не сдавайся злу.

К горлу подкатил ком, он молча кивнул. Не говорить же бабушке, что уже слишком поздно.

Церинг обняла его на прощание и поцеловала в щеку. Едва губы Церинг коснулись кожи, мурашки покрыли Чхири с головы до самых пят. Он растянул губы в неловкой улыбке и сохранил в сердце еще одну бусину. На ритуале перед восхождением вместо того, чтобы молиться Будде и задабривать духов, он перебирал в голове не буддийские четки, а эти самые, из глубин памяти. Ничего более драгоценного у него не было.

Темный дух, сошедший с гор той ночью, шептал в голове баюкающим низким голосом, растягивая слова на манер песни. Духи Бду никогда не кричали, не пугали, не заставляли. Бду знали, где у человека болит и давили туда с нежностью палача.

«Еще немного, и круглолицая красавица будет с тобой. Еще немного…» — под эти песни можно было вытерпеть, что угодно: нести любой груз, сколько бы он не весил, разговаривать с альпинистами, надменными чужаками.

«Когда уже?»

«Еще немнооого».

«Сколько? Скажи мне точно, сколько еще?»

— Как ты чувствуешь себя? — Ками хлопнул его по плечу, выводя из ступора. Чхири через силу кивнул, не поднимая глаз.

— Нормально.

— Завтра остаемся в лагере, чтобы туристы привыкли к высоте, так что будет время отдохнуть и выспаться. У меня остались консервы, которые Церинг сама готовила, отметим первую часть удачного восхождения. Ничего не планируй на вечер.

Улыбка Ками освещала всё вокруг лучше лампочки. Чхири невольно ответил тем же, но едва друг повернулся спиной, ухмылка сползла с его лица.

«Я совершаю подлость и глупость»

«Нет, — прошептал голос бду в голове. — Ты забираешь своё. То, что всегда должно было быть твоим. То, что случайно оказалось у него».

«Сделай это сейчас, пока я не передумал».

«Мы еще слишком далеко от мира горных духов. Взойдите выше, и я пущу вам под ноги волну. Волна очистит вас, подарит покой. Это случится послезавтра».

Чхири выскочил на улицу, всей грудью вздохнул царапающий ледяной воздух. С сомнением поджал губы, раскачиваясь на месте.

Он достал трубку, забил её и закурил. Табачный дым обжег легкие.

«Ты не можешь передумать. Уже слишком поздно».

* * *

Церинг

Бабушка Мони открыла дверь не сразу, окинула Церинг всевидящим взглядом.

— С Ками что-то не так, — она не задавала вопросов, словно знала наверняка.

— Да, — Церинг дрожащим голосом пересказала все, что произошло. — Это не он, бабушка. Он бы не мог…

Бабушка пошамкала беззубым ртом и крепко задумалась.

— Это темный дух бду, — уверенно сказала она погодя. — Бду вселился в его тело, когда Ками без сознания лежал в горах.

— Что же делать?

— Я поговорю с монахом. Мы проведем ритуал у алтаря Божественной Матери. Тебе нужно будет только привести его туда на рассвете.

Церинг вернулась в дом, постояла за порогом, собираясь с мыслями, и толкнула дверь. Ками — вернее дух, захвативший тело мужа — сидел за столом, упершись лбом в ладони. Едва Церинг зашла внутрь, он вскочил на ноги и подошел близко, желая коснуться, но не решаясь.

— Прости меня, — в любимых глазах плескался страх, боль и что-то ещё, темное, недоброе — теперь Церинг видела это наверняка. Она шагнула вперед и молча обняла его. Тело даже пахло не так, как Ками. И почему она раньше не замечала?

— Давай пойдем спать. Бабушка просила помочь ей завтра на рассвете собрать травы. Проводишь меня?

Дух ничего не заподозрил, крепко сжал её в тисках объятий и уснул. Церинг лежала в темноте, не в силах ни пошевелиться, ни уснуть. Вдох — прошла одна секунда. Выдох — вторая…

Когда снежные вершины Горы Божественной Матери позолотило утреннее солнце, Церинг и Ками вышли на улицу.

Терпкий запах благовоний встретил их издалека и проводил до самого алтаря. У подножия бабушка развела небольшой дымный костер. Зажженные свечи широким кругом обнимали алтарь, цветные флаги реяли на ветру.

Ками остановился у черты круга, не пересекая её.

— Что здесь происходит? — в тоне прозвучала угроза. Дух все меньше был похож на Ками.

— Ты не мой муж… — прошептала Церинг, сжимая ладони в кулак.

— Что? — он диким зверем ощерил зубы.

— Ты не мой муж!

Церинг уперлась ногами в землю и толкнула его в грудь со всей силы. Она надеялась, что тело опрокинется на спину, но оно лишь переступило ногами от неожиданности.

Этого оказалось достаточно: Ками пересек черту круга.

Свечи лизнули небо длинным пламенем. Монах и бабушка Мони нараспев затянули мантру, и слова разлетались в стороны, перемешиваясь с искрами от костра. Ками задыхался от дыма и благовоний, кашлял и дрожал. Он будто подернулся темной густой пеленой: она отлипала от тела, собираясь на земле в бесформенную лужу. И когда последние капли стекли с его пальцев, наполнив лужу до краев, черная масса ринулась ввысь. Что-то завыло на высокой ноте, всверливаясь в уши, а потом оглушительно лопнуло.

Ками приподнял голову и посмотрел на Церинг светлыми ореховыми глазами, и она, не сдерживая слезы, рассмеялась.

* * *

Чхири

Солнце село. Под снежинками звезд, Чхири забил табак в трубку, разжег и затянулся. Дымок поднялся к вершинам, смешиваясь с горьким горным воздухом.

Чхири не знал никого умнее Церинг; она раскусила бы его рано или поздно. Он все же надеялся, что у него будет пару лет, а не недель.

Дух бду предупреждал его: девушка уже все поняла и может что-то предпринять. Чхири специально игнорировал его предупреждения.

«Моя Церинг ничего мне не сделает», — говорил он духу, а сам тихонько ухмылялся.

Чхири думал, что, поменявшись телами с Ками, оставит духа там, в замерзавшей плоти под толстым слоем смертоносного снега. Но дух бду пошел за ним и продолжил шептать, шипеть, подначивать к дурному.

Укради. Ударь. Убей.

Ничего из этого не прельщало Чхири. Всё самое ценное и так было с ним — бусины с изображением счастливой Церинг, бережно связанные в четки памяти. Скоро бусен станет двадцать семь, а потом и сто восемь. Если Чхири поклоняется не духам, а её красоте, чем он хуже настоящих монахов?

Дух бду думал, что знает всё о людях. Он ошибался. Теперь, когда бабушка и монах изгнали духа из тела Ками, там осталась только одна душа. Душа Чхири.

В голове стояла тишина, сладкая до рези, страшная до дрожи.

«Поймет ли она когда-нибудь?»

«Поймет…»

— Я сделаю так, чтобы она никогда не поняла, — перебил он собственные мысли. Вещи, сказанные вслух, казались Чхири реальными, как окружающие деревню горы.