Еще одна реальность. Стадия первая. Отрицание

Сколько странных вещей должно случиться в мире, чтобы заставить человека поверить во что-то непостижимое? Существование того, что просто не помещается в сознании, не воспринимается разумом – самой мудрой и рациональной частью человека. И это непостижимое можно называть разными словами, относиться по-разному, впрочем, сущность его от этого все же не изменится.

Если бы у меня был выбор, если бы кто-то заранее спросил у моей несчастной души, прежде чем она сольется с телом, хочу ли я прожить обычную жизнь, не втягиваясь ни в какие паранормальные дрязги, или же предпочту добавить перчика, ведь скучная жизнь только для слабаков, то, положа руку на будущее сердце, я, не раздумывая, выбрала бы первое.

Впрочем, об этом меня никто не спросил. Я бы с радостью стала скептиком, увы, данный путь был отведен кому-то другому, но точно не мне.

Человек, вообще, такое существо, которому сложно во всем угодить. Кто-то хочет жизнь проще, кто-то сложнее, для кого-то стимул – семейное благополучие, для кого-то – деньги. В итоге конец все равно один. Всех-всех-всех людей на планете объединяет общее – страх смерти. Которая, к слову, доберется до каждого, невзирая много у него денег или нет, сделал ли он в жизни все, о чем мечтал, или не успел.

То, что рано или поздно мы все умрем, знает каждый. Даже новорожденный младенец, когда его вырывают из благодатного состояния эмбриона, отрезая источник питания и иссушая среду обитания. Делая первый вдох, ребенок протяжно кричит. Да, это тот самый крик боли, ужаса и страха. Перед чем? Конечно же, смертью! Младенец точно знает, что приобрел в комплекте к жизни еще и смерть.

Если бы мы знали, от чего умрем и когда именно это случится, то, скорее всего, сошли бы с ума. Но наш главный страх в жизни прикрывает завеса. У кого-то она очень тяжелая и плотная, у кого-то полегче. Конечно, умирать молодым не хочется, но ведь случается и такое.

Старики к смерти относятся иначе. Нет, есть и те, кто умершего в восемьдесят или девяносто лет с сокрушением называют «скоропостижно скончавшимся». Восемьдесят лет... мне даже представить сложно, как же это много, столько всего можно успеть сделать.

Ах да, возвращаясь к завесе... Так вот у стариков она, как правило, тоньше. Когда в молодости человек полон сил и планов к восьмидесяти годам этот стратегической запас желаний иссякает, наступает логический и понятный конец, который, к слову, этот самый старик предвидел, будучи еще младенцем – в своем крике от самого первого обжигающего вдоха. И, пожалуй, такую смерть я принимаю, но жутко негодую, когда она вмешивается раньше времени.

Конечно, ей виднее, но все же как в мире много роковых аварий и неизлечимых болезней, приближающих неправильный конец – не в старости, а молодости. И никто не отменял проклятий... как в моем случае...

Но для того чтобы прочувствовать всю степень моей неприязни к смерти, стоит начать историю с самого рождения. Как это помню и знаю я.

Рождение ребенка в мир – великая тайна. Некое таинство. До рождения каждый из нас живет в воде. Прям как рыба. Единственный способ связи с внешним миром – пупок. Он же – кормушка. Мы не люди, а всего лишь эмбрионы, но уже живые, можем слышать и чувствовать, но главное – приобретаем душу.

Без души человек – робот. Все эмоции, ощущения, гениальные и не очень идеи идут от нее. Душа, своего рода, ключик к нашему разуму, поэтому, когда умирает человек, мы хороним только его тело, но не душу. А что происходит с душой дальше? Хм, хороший вопрос, на который можно ответить просто: «Не умрешь, не узнаешь!» Вот только умирать не хочется...

Я долгожданный ребенок в семье, но у нас есть большая тайна, о которой мы знаем, но никогда не говорим. Мое рождение – чудо, так как до меня мама сделала то, что медицина называет абортом, а любая традиционная религия – убийством, смертным грехом.

Но в нашем обществе это не редкость, многие врачи часто сами настаивают на таком вмешательстве, иногда по медицинским показаниям, а иногда нет. Я где-то читала, что многие клиники зарабатывают таким образом.

Но моя мама не пошла в такую клинику, а обратилась к помощи какой-то повитухи. Случилось это неспроста, просто маме на тот момент исполнилось шестнадцать, и она испугалась гнева родителей, с которыми у нее были далеко не простые отношения.

Подробностей о прошлой жизни в отчем доме мама никогда не рассказывала, иногда, правда, случайно проговаривалась, иногда с неохотой делилась, когда я на нее наседала. Все-таки это же мои дедушка и бабушка, а у нас даже фотографий их не имелось. В общем, признаюсь сразу, темная история, но об этом позже.

Главное то, что мама еще в детстве задумала сбежать из дому, как только ей исполнится восемнадцать лет, и упорно к этому стремилась. Ребенок оказался некстати. Нет, моя мама вовсе не безответственная, она отличница, активистка и просто душа компании. Всегда знала себе цену и никогда не водила сомнительных знакомств, а единственным мужчиной в ее жизни был папа.

Познакомились папа и мама еще в школе, учились вместе с первого класса. Дружба между ними сразу не задалась, папа был хулиганистым и драчливым, а мама – умной и правильной, чем жутко его бесила. Да и она не упускала момента подколоть одноклассника. В общем, парочка своей антипатии в отношении друг друга не скрывала, а вот в восьмом классе у обоих что-то перещелкнуло, обоюдная ненависть переросла в любовь. Так и прожили они двадцать лет душа в душу, а потом внезапно что-то снова перещелкнуло, и они развелись. Впрочем, на отношения ликвидация штампа из паспорта никак не повлияла. Но об этом тоже чуть позже.

Итак, возвращаемся. Мама выбрала свой путь. Ей нужно было закончить школу, она хотела детей, только позже. Думала, что придет на процедуру и все произойдет быстро, но повитуха сказала, что убийство ребенка – большой грех, что за это и проклясть можно, мол, она умеет.

– Запугать меня, наверное, хотела. И то, что я сама ребенок, ее совсем не волновало! – сокрушалась мама спустя годы своей подруге тете Клаве. Я же стояла за дверью и без стеснения совести подслушивала. – Представляешь, сказала приходить мне через неделю! Представляешь?

– И ты вернулась? – подала голос тетя Клава. Эта история для женщины явно стала откровением, как и для меня. Подруги сидели на кухне и пили чай с капельками винной настойки – бурды моей бабушки по отцовской линии. Этими капельками поили и брата с сестрой, когда они заболевали, но, похоже, в тот вечер женщины накапали себе чуть больше положенного, чем и развязали мамин язык. – Подожди, тебе шестнадцать было? Значит...

Тетя Клава замолчала, явно производя в мозгу подсчеты. Я тоже использовала паузу именно для этого.

– Вернулась, – сообщила мама и стукнула кулаком по столу, а потом икнула. – Представляешь, мне снова отгулы дали, а врачей же не хватает! Что происходит, разве я не п-профессионал своего дела?

– П-профессионал! – подтвердила собеседница и тоже икнула. – Но ты себя в зеркало видела? На тебе же лица нет вторую неделю. Да и в отпуске ты когда была последний раз? Тебе нужно отдохнуть!

– Я в полном порядке! – отрезала мама.

– Этот развод тебя подкосил! – стояла на своем тетя Клава. – Отдых и точка! А вдруг кого прирежешь случайно?

– Я прирежу? – ахнула мама. – Да я лучший врач в нашей больнице! Профессионал. Ик. Ой.

Женщины замолчали, а я захотела ворваться на кухню и потребовать продолжения недавнего разговора про то, как мама сходила к повитухе. Раз у меня не было старшего лет на десять брата или сестры, понятно, что произошло.

– Так сделала аборт? – к счастью спросила тетя Клава, возвращаясь к начатой теме, а я тут же приложилась ухом к двери, чуть ли не срастаясь с ней.

– Угу, – буркнула мама, но подробностей в тот раз вытянуть не удалось. – Как думаешь, дети сильно переживают наш развод? Они ведь так любят папу. Я ведь не испорчу им психику?

– Брось, разводы сейчас популярнее самих браков! – отмахнулась тетя Клава.

Я постояла еще минут пять, слушая о том, как две подвыпившие женщины песочат папу, придумывая ему миллион несуществующих недостатков. Затем последовало мамино признание, что ее бес попутал, и она до сих пор любит «этого паразита». Когда подруги решили поплакать, я пошла спать. Впрочем, уснуть так и не получилось. После услышанного мне не давала покоя мысль, что наша семья проклята. Точнее мама, а мамино проклятие передалось мне, ведь, получалось, я заняла место своего нерожденного брата или сестры.

Когда маме исполнилось восемнадцать, она тут же уехала с папой в другой город. И все, казалось бы, стало хорошо, вот только через пару лет, когда мои родители уже всерьез задумались о ребенке, но ничего не получалось, маме поставили диагноз – бесплодие.

Моя мама – медик, всегда и во всем ищущий логическое объяснение. Да, возможно, было бы проще все списать на проклятие, но ведь женщины, которые делают аборты, часто становятся бесплодными. Это статистика, против нее не попрешь. Но, думаю, мама в то время даже не вспомнила про ту повитуху. А вот у меня в двенадцать лет после подслушанного на кухни разговора словно глаза открылись. Конечно, я и раньше думала о чем-то подобном, но ведь это казалось полным бредом. Какое еще проклятие? В каком веке мы живем?!

Мама готова была на любую операцию, но врачи не давали никаких гарантий. Казалось, выхода нет, но тут случилось чудо – в мамином животе поселилась я. Причем, без всякого там предупреждения и планирования, когда родители уже смирились с приговором и начали подумывать взять ребенка из детского дома.

Но счастье оказалось не долгим, после третьего месяца моего пребывания в новом домике, у меня обнаружилась какая-то страшная патология. И прозвучал приговор – «Пока не поздно, срочно на аборт!»

Маме теперь исполнилось двадцать пять и после одного аборта она уже чуть не стала бесплодной. А вдруг это вообще был единственный шанс из миллиона на рождение ребенка? И пускай даже больного.

«Ничего, вылечим!» – уверенно заявляла мама. Но врачам это не нравилось, они пугали новыми различными патологиями, мол, не все можно вылечить, одно дело врожденный порок сердца, например, а совсем другое отсутствие какого-нибудь органа или части тела. В общем, нарисовали меня настоящим монстром, но мама решение не поменяла. Тогда ее принялись запугивать летальным исходом. Уже не для меня, а для самой мамы, но и тут не помогло.

Папа в курсе вердиктов врачей не был. Мама его с собой на приемы не брала, специально придумывала миллион причин, а потом рассказывала, что беременность протекает хорошо, показывала рентгены и снимки, в которых папа ничего не понимал, но верил маме. Родители и имя для меня придумали задолго до рождения, и кроватку купили, а еще горы ползунков и распашонок. Живот рос, росла и я, а узи по-прежнему не предвещало ничего хорошего.

Как-то папа застал маму за монитором компьютера, изучающую страницу ритуальных услуг. Вот тогда он впервые задумался над тем, что что-то идет не так, позвонил в больницу, и так получилось, что сразу же попал на маминого лечащего врача.

Изначально, узнав о маминой беременности, к выбору клиники родители подошли с пристрастием, взяли ту, что находилась далеко от нашего дома, но зато лучшая в городе по отзывам. И пускай врач попался негативно настроенным, он не единственный такой. Зато аппаратура современная, персонал дружелюбный, да и условия не сравнятся с нашей бесплатной больницей. В общем, рожать было решено там. Но до того самого момента, пока папа случайно не попал на врача и не узнал для себя много нового. Оказывается, мамина беременность – ужасный риск, на который оба супруга пошли. Мама даже принесла подписанную папой бумагу, что о последствиях плохого исхода он оповещен и претензий к клинике не имеет. Правда, подпись поставила мама.

Папа у меня довольно эмоциональный человек. Выслушал врача спокойно, а потом взорвался и пошел разбираться в соседнюю комнату. Мало того, что жена может погибнуть, ребенок родиться инвалидом, либо тоже умереть, так еще на всем этом стоит папина подпись.

– Фальсификация! – прогремел папа в тот новогодний вечер. Да уж такого новогоднего подарка он точно не ждал.

Маме нельзя было нервничать, но папа не сдержался. Сложно сказать, кто из них пережил скандал сильнее, но в больницу поехали оба – папа с поднявшимся давлением, мама с преждевременными схватками. Только сегодня утром она ассистировала на операции, после чего снова отказывалась уходить в декретный отпуск. И если бы врачей в больнице хватало, вряд ли с мамой стали церемониться, а тут пошли, так сказать, навстречу, ведь мама горела на работе, хотела стать хорошим хирургом.

Так вот, папиными стараниями я попросилась на свет раньше времени на целый месяц. Я где-то читала, что по статистике восьмимесячные дети умирают чаще семимесячных. В общем, мои шансы изначально были не высокими. Но довезли нас быстро, мы как раз жили через дорогу от больницы.

Увы, но о клинике с хорошими отзывами, где мама собиралась ранее рожать, оба родителя внезапно забыли. Да и не успели бы маму довезти – я не просто сильно, а очень сильно просилась на выход.

Узнав, что мама рожает, ее коллеги сбежались в соседний корпус, где располагалось родильное отделение. Так как день моего рождения выпал на 31 декабря, в больнице оставалось не так много персонала, но все, кто был там непременно хотели оказать любую помощь. Мама всегда умела находить с людьми общий язык.

Не будь мамины знакомые врачами, интернами и медсестрами, акушерки родильного отделения давно бы разогнали весь этот балаган, но тут как-то прогонять сотрудников своей же больницы рука не поднималась. К тому же очень скоро потребовалась помощь хирурга – стало ясно, что по собственной воле я выйти не смогу, да и кровотечение у мамы открылось. А тут и звать никого не потребовалось – под рукой оказалось сразу несколько специалистов, в том числе и дядя Рома. О нем я скажу чуть позже, но, как мне не приятно об этом говорить, именно он принимал важную роль в моем появлении на свет.

Так вот, встала я, значит, как кость в горле, да еще пуповина вокруг шеи обмоталась. Решили срочно резать, но пока к этому шла подготовка, прошло еще немного времени, за которое мама испытала не одну схватку, я с горем как-то сумела продвинуться дальше.

В общем, избавлю вас от довольно неприятных подробностей своего рождения. Но скажу так – тяжело было не только мне и маме, а еще друзьям, знакомым и коллегам, присутствующим в тот день, но и папе, который, пока шла операция по моему извлечению, бегал по больнице и тщетно пытался нас отыскать.

Закончилось все более-менее хорошо – меня, прилично придушенную, страшно недоношенную, жуть какую страшную, но со всеми необходимыми конечностями и без дополнительных частей тела, вытащили из мамы 1 января ровно в 00:01.

Знаете, сколько весит душа человека? Всего 21 грамм. В свое время ученые проводили эксперименты и это доказали. Значит, правильно получается, что тело без души все-таки робот. А душа без тела... Да уж, как ни странно, но именно жизнью души вне тела мне пришлось озаботиться гораздо позже – незадолго до своего девятнадцатилетия. А пока в свой первый день жизни я издала первый крик ужаса, после чего была отправлена в инкубатор для недоношенных детей.

Пессимистические прогнозы врачей не увенчались успехом. Мама выжила, очнулась, и обнаружила сдутый живот. Первые секунды на нее нашел ступор, а потом она разрыдалась. Ее поддержали и все остальные, кто оставался в палате. У мамы так заразительно получалось плакать, что ее просто не могли не поддержать, а когда все вдоволь нарыдались, одна из медсестер сказала, что хоть я и слабенькая, но явно родилась в рубашке и непременно выживу.

– Ребенок... выжил... – прохрипела мама, решившая, что от меня осталось только бренное бездыханное тельце.

– Девочка... – сообщила медсестра.

– Девочка? – запыхавшись, переспросил папа, все-таки нашедший мамину палату.

– Живая... – подтвердила заплаканная мама и обессиленно рухнула в обморок.

Вот так я и появилась на свет. Выжила, несколько дней пролежала в реанимации под разными аппаратами, но вскоре была выписана, и родители с гордостью понесли меня домой. И на этом было положено начало наших бед. Точнее моих. Впрочем, мы с родителями единое целое, поэтому мои несчастья они переживали как свои.

Спустя годы в семье родились еще двое детей – сначала мальчик Андрей, потом девочка Юля. Вполне здоровые, без единых патологий на рентгенах узи, об абортах в их случаях никто из врачей даже не заикался. Рождались они в мир быстро и задорно.

Я до сих пор не знаю причины, почему родители развелись. Возможно, у них родились бы и еще дети, впрочем, случилось то, что случилось. Первое время было тяжело, папа и мама отдалились от нас. Папа вовсе уехал на заработки в другой город, а мама стала пропадать на работе. Мне еще не исполнилось тринадцати, а я уже стала нянькой восьмилетнему брату и четырехлетней сестре. Благо, что дедушка и бабушка по отцовской линии жили в соседнем подъезде и помогали нам всем, чем только могли. Но все же я проводила с Андреем и Юлей времени больше всех, они были непоседами, у брата как раз формировался несносный характер, но в остальном дети росли абсолютно нормальными. В отличие от меня.

Я никогда не болела, не получала травм. Брат с сестрой пережили не одну простуду и грипп, ветрянку, скарлатину, свинку... Сестра являлась явным лидером по всем вирусным заболеваниям, те словно поджидали Юлю за каждым углом. А вот брат был спецом по всевозможным переломам и вывихам. С меня же все как с гуся вода. Я даже пораниться не могла – все порезы затягивались сами собой словно в каком-то фантастическом фильме. Но что же это? Дар или... проклятие?

Нет, я не супергерой. В году существовал один единственный день, которого я панически боялась на протяжении всей своей жизни – канун моего дня рождения. Не знаю, отыгрывалась ли природа в этот день за то, что я вопреки всему выжила, но каждое 31 декабря для меня наступал маленький конец света.

Смерть... Наверное, я боялась ее сильнее любого человека. И было в этом страхе что-то паническое, животное и необузданное. Я бы отдала что угодно, лишь бы она не приходила каждый год, но, увы, не в моих силах было это изменить.

Моя неуязвимость во все дни кроме Нового года – некая блажь, постоянно напоминающая мне о смерти. Кто-то встречается со смертью всего один раз в жизни, кто-то два, ну максимум три. Смерть не любит играть, у нее нет свободного времени, если она приходит, то только для того, чтобы забрать.

Моя жизнь – большая волна. Она поднимается и плавно несется к берегу, чтобы об него разбиться. Каждая такая волна – прожитый год моей жизни. Иногда чуть больше и насыщеннее, иногда – меньше и скучнее. Но так или иначе она всегда стремится к берегу, где стоит озлобленная смерть и надеется в этот год уж точно прибрать меня к рукам.

Смерть явно держит на меня обиду, раз приходит каждый год ровно по расписанию, стучит своей костяной ногой и в нетерпении скрещивает пальцы. Я понимала, что рано или поздно мои силы закончатся, и смерть получит то, что хочет, – мою душу, выбравшуюся из оболочки тела. Но пока волны год за годом бились о берег и возвращались обратно в океан. Я боролась.

И, наверное, я была самым большим ценителем жизни. Мне странно видеть людей, которые вечно всем недовольны, которым всегда чего-то не хватает – денег, славы, любви. И нет, чтобы понять: нужно довольствоваться тем, что есть, ведь в любой момент ты можешь этого лишиться. Нужно любить не идолов, которых человек себе создает, а то, что дано ему первоначально, но он этого даже не замечает.

Жизнь прекрасна в своей красоте. Каждый вздох, каждый рассвет или закат, крик птицы или урчание кошки, треск костра или шум прибоя. Только благодаря жизни можно все это услышать и увидеть. Но жизнь может быть очень коротка.

Чем раньше начинаешь замечать прекрасное, тем лучше. Ведь нет никаких гарантий, что следующий день непременно наступит. Может внезапно оторваться тромб или случиться сердечный приступ. А идя по улице в магазин или на работу, на пути тебе не повстречается группа бандитов. Или с управлением не справится лихой водитель.

Думать о загробном мире я начала после смерти лучшей подруги Лады. Раньше я воспринимала только одну жизнь – в нашем мире, а когда подруги не стало, и я с трудом, но смогла это осознать, жизнь для меня поделилась на «до» и «после».

Так гораздо лучше. Уходить в никуда – страшнее, чем знать, что твой уход из земного мира не станет концом для новой жизни в мире небесном. Верить в то, что он существует, – большое счастье, ведь если нет другого мира, то и жизнь на Земле бесполезна. Для чего совершать добрые поступки, быть хорошим человеком?! Почему взрослые с детства учат нас добру и морали?!

То, что я родилась со своей странной патологией, врачи не знали. Знай они, что я излечиваю раны, словно оборотень или вампир, избежать над собой опытов у меня бы точно не получилось. Примечательно, правда, и то, что об этом в первые годы моей жизни не знали и родители.

Думаю, не будь мама сама медиком, скрыть некоторые факты о моих способностях вряд ли получилось бы. Главное, что в самый тяжелый день моей жизни рядом всегда находилась мама. Родители радовались, что у меня такой крепкий иммунитет, думали, что из-за того, что я ничем не болею в течение года, организм изнашивается и происходит то, что происходит.

Анализы у меня всегда были хорошие, хоть в космос лети. Значит, медицина в моем случае не помощник. Если бы у меня имелась какая-то известная патология, кровь бы это показала, значит, решение проблемы таилось в чем-то другом. Вот только беда – пока я тщетно искала ее причину, уходило драгоценное время. Каждый новый год я переживала все сложнее. Например, в прошлом меня еле откачали.

Больше всего в своей жизни я ненавидела две вещи – больницы и смерть. Но хуже всего то, что я сама была вынуждена собираться и идти в больницу, где мы с мамой дожидались наступления ночи и моего маленького ада на земле.

Мучилась я ровно сутки, частично пребывая в сознании и местами выныривая из него. Жизнь в моем теле угасала, каждая минута ощущалась как вечность. У меня отказывали органы, открывалось внутреннее кровотечение, наступали сердечные приступы, инсульты и много что еще. И все поставленные в этот день диагнозы – либо не слишком совместимы с жизнью, либо предполагали долгое реабилитационное лечение. Не лучшие прогнозы, правда?

Впрочем, с наступлением 1 января и времени – 00:01 я всегда приходила в норму. Более того, у меня не оставалось ни одного шрама после многочисленных операций, что, конечно, стало для мамы большим открытием. Снова шалит иммунитет? Однажды мама и вовсе решилась оперировать меня около полуночи. А сразу после боя курантов стала очевидцем, как я прихожу в себя от наркоза под светом ламп, а раны сами собой затягиваются.

У больниц был особый запах. Такой горьковато-сладковатый, он преследовал меня и в обычной жизни. То на лестничной площадке повеет, то возле подъезда... В больнице же он был просто удушающий. Я страдала столько, сколько себя помнила, жила, словно на пороховой бочке, готовилась каждый год к тому, что не выживу. Проносило. Но не успевала я успокоиться, как незаметно подступала очередная зима.

В школе у меня было много знакомых, я, как и мама, наверное, обладала даром становиться душой компании. Но настоящая подруга у меня была одна. Та, которой я могла доверить свою главную тайну. А ведь я даже описать словами не могу, как тяжело держать это в себе.

Раньше моей самой большой мечтой было поучаствовать в предновогодней суете, нарядить елку незадолго до полуночи, встретить ряженого Деда Мороза со Снегурочкой, услышать бой курантов, загадав сокровенное желание, которое непременно сбудется в этот момент, торжественно развернуть свой новогодний подарок. Именно в сокровенную новогоднюю ночь!

Но мало того, что я не могла всего этого сделать, так еще портила праздник семье. Мама была вынуждена встречать Новый год в больнице, дрожащими пальцами, подключая меня к реанимационным аппаратам, измученный волнением папа находился неподалеку, разрываясь между остальными детьми, оставленных с его родителями, и мной. Дедушка и бабушка тоже места себе не находили, молились и каждые полчаса звонили папе, интересуясь, не стало ли мне легче. Брат и сестра, наверное, ненавидели меня, так как тоже были лишены нормального праздника.

Еще я очень хотела встретить Новый год с Ладой, устроить пижамную вечеринку, пойти на каток, увидеть праздничный салют, зажечь бенгальские огни... Столько возможностей, но ни одна из них неосуществима. Чем старше я становилась, тем сильнее убеждалась, что Новый год – мой самый нелюбимый праздник.

Пока я умирала в новогоднюю ночь под бой курантов, мои родные загадывали единственное желание – мою жизнь. А смерть не халтурила, являлась снова и снова, но уходила ни с чем, обозленная еще сильнее прежнего.

Уходила, но обещала вернуться в будущем году. И каждый следующий Новый год мог стать для меня последним.