Ещё раз о войне

Когда закончится последняя война,

Меня вы непременно известите,

Гармошечку к окошку прислоните,

И птицы защебечут мне: Весна!

Я к вам приду ненадолго.

Часок побуду,посмотрю цветущий сад.

Всех обниму,сыграю свой вальсок,

И с легким сердцем возвращусь назад.

Дед мой, Василий Миронович, часто и подробно рассказывал мне о войне. Садился рядом со мной на скамеечке, положив свои большие руки на колени, и вспоминал:

«Что и говорить, война это страшно, целые дивизии были брошены в огонь фашистов.А у наших-то солдат что? Винтовочки. Да и не все призывники были готовы к бою. Мне повезло: в октябре 1941 года послали нас под Калач -на- Дону, дали на отделение двенадцать винтовок, по пятнадцать патронов и по две гранаты без запалов . А в 1942 году привезли нас на станцию Сватово Ворошиловоградской области. Наше пополнение не успело закрепиться, а немцы уже стали нас обстреливать. Отражать удары было тяжело. Бои шли горячие- крики, суматоха, огонь и командиров не видно. А во время передышки мы поняли, что попали в окружение, непонятно где фронт, а где тыл, где наши, а где немцы. И решили мы с товарищами выбираться, идя на звук боя. На третьи сутки вышли на дорогу, а войной-то и не пахнет. Так, чуть копотью наносит и гул далёкий, словно гроза ушла. Трава не примятая , даже кузнечики стрекочут, и трава полынком пахнет. Слышим,гудит машина, обрадовались, но нарвались на немцев. Всё, думаем -хана нам! Стоим мы, двенадцать оборванных солдатиков с закопченными лицами, на возвышенности у дороги. Останавливается грузовая машина, а в кузове немецкие автоматчики. Наставили на нас автоматы, но стрелять не стали , поехали дальше. Так мы остались живы. Страшно было, казалось, сердце перестало биться. Вот тогда-то мы и упали в траву. Видимо, земля родная нас уберегла. Решили двигаться дальше и только на девятые сутки вышли к станции Качалино.

В сентябре 1942 года нашу дивизию перебросили под Орел. До июля 1943г. я, младший сержант, воевал в 19-м стрелковом полку 307-й дивизии , был командиром отделения. В бою под Орлом я уничтожил двадцать девять фрицев и сжег один танк «Тигр». Но некому было подтвердить, вокруг не видно было ни командиров, ни живых солдат. Думал, получу Героя Советского Союза, а наградили медалью «За Отвагу», и ту вручили в 1966 году. И дали книжечку:

«Иди ,Василий Миронович, получи в банке деньги». Я пошёл , там подсчитали, получилось 280 рублей. О, думаю , очень хорошо! Потом - реформа, и осталось 28 рублей.Тоже хорошо, думаю, потом ещё раз пересчитали, осталось 2 рубля 80 копеек. Доложил я 7 копеек , купил бутылку водки и выпил за медаль».

Дед опускает голову, поправляет клетчатую рубашку, вздыхает и продолжает:

«Думаешь, откуда брались силы? Сам удивляюсь. Мне-то уже тридцать пять лет исполнилось , жизнь повидал, а многим солдатикам по 17-19 лет было. Не все выдерживали, под пули лезли. А надо было терпеть и голод , холод , боль и страх...Это только в кино красиво показывают про горячие обеды в котелках. А мы были голодными по двое-трое суток, полевая кухня не успевала за армией, и шли в атаку с винтовочками, зная, что идём на верную гибель. В боях под Орлом творился настоящий ад: взрывы, танки горели свечками, пожары небо закрывали. А немецких танков было - сила! Первое время у нас творилась страшная неразбериха. Поле перед нами всё горело, на земле лежали убитые- и наши, и немцы ,танки раскатывали поле в огне и черном дыму. Один танкист пытался вылезти из горящего танка, но так и застрял в люке, некому было помочь. Не слышно было никаких команд. Голова раскалывалась от гула, стрельбы, огня и горького дыма».

Василий Миронович вздыхает, но смотрит на меня весело, и я не пойму, серъёзно он говорит или шутит. «А вот был такой случай . Стояли мы в обороне под селом Никольское Курской области. Там была неохраняемая лощина, а на той стороне домик маленький, куда привозили обеды. По лощине мины заложены — одна рядом с другой. Мы воткнули колья там, где безопасно было ходить, и коноплю набросали- по этой тропинке бегали и за домик хоронились. Дружок мой, Сизиков Петро и говорит мне:

«Иди, Мироныч покушай, я тебе там оставил еду в котелке». Но не успел я дойти, как снаряд попал прямо в домик и одного бойца убило. Вот мой обед и взлетел в воздух, а я живой остался. Но мы продолжали бегать кушать и за печку прятались, думали, что печку-то не пробьет. В нашем взводе почему-то все время было двенадцать человек. Один приходил- двоих убивало. Голодали часто, спасибо, нашли мы погреба на нейтральной полосе, где осталась гнилая картошка. Мы из неё ночью пышки пекли. Немцы были с той стороны лощины в лесу, а мы на стороне жилых домов. Только жилыми их вряд ли можно назвать- всё сгорело. Там, под станцией Поныри, шли жаркие бои, немцы сильно укрепились, много танков у них было. Шли бои и у села Никольское. Зима была трудная, снежная, немцы сопротивлялись здорово, но наша артиллерия хорошо поддерживала пехоту, и в феврале 1943года мы взяли станцию. А в районе Понырей бои не прекращались аж до июля.

Зимой мы часто попадали в окружение. Помню, как-то затихли взрывы, Андрюшка пошёл получать провиант. Приносит хлеб, сухарики и сахар -получил на всех. Я подобрал где-то мешок и подшил под шинель- декабрь холодно было, теплого обмундирования не выдавали. Пошли мы четверо искать, где бы переночевать и в темноте я упал в траншею Сильно повредил ногу, она долго потом болела. Поселок весь выгорел, но мы нашли маленький домик. Хозяйка говорит:

«Ребята, я бы вас приняла, но места мало».

Но сжалилась и пустила, мы , сидя, переночевали, а утром, смотрим, маршевая рота ушла без нас. Старшина говорит:

«Хорошо что отстали,у меня еда осталась».

Вот набрали мы продуктов: хлеба, сухариков, сахар, консервов. Считай- повезло! А еще был такой случай. Как-то раз совсем у нас животы подвело- два дня полевая кухня не могла добраться до нашей дивизии. А тут праздник: подъехали повозки, поставили палатку, дымок пошёл, запахло едой. Обрадованные солдатики побежали к палатке. Ванюшка, мой товарищ, торопит меня, а у меня, как назло, нога онемела. Я нагнулся, чтобы размять ногу в сапоге, и тут раздался взрыв. Снаряд попал прямо в палатку. Все погибли.

Я лежал на земле, отброшенный взрывом , и возле меня упал сапог Ивана с оторванной ногой . Ой-ёй! В глазах у меня потемнело, я долго не мог справиться с головокружением и шумом в ушах. Потом часто снился мне мой Ванюшка. К вечеру набралось нас человек десять живых, досидели мы до ночи в траншее, а потом пошли к станции Поныри. Нашли возле станции мешок с крупой и комбижиром. Вот это была удача! Наварили этой крупы, наелись, ночевали в блиндаже ,а на ночь выставили охрану. Утром прибегает офицер и кричит:

«Танки! Много, целая туча прет!»

Побежал я к блиндажу своих ребят предупредить. Я хоть и маленький был, но начальник. Приказываю, чтобы половина взвода, а это всего-то шесть человек наступала на танки, а остальные пошли в обход . Думали зайти немцам в тыл. Тогда много народу выбили, но мы благополучно схоронились в саду, который был рядом, нас не заметили. Вот тебе и тыл. К вечеру пересекли лощину и дошли до села Никольское, там меня ранило в ногу и в руку. Я и число запомнил - 8 июля 1943 года. Кровь хлестала прямо в сапог, Яков Тимофеевич Скачков, который раньше был санитаром в санчасти, перевязал мне ногу и руку».

Дед смешно поджимает губы и вспоминает о своем ранении, как будто это было вчера, и продолжает:

« В санчасти майор говорит: « Вас у меня пятьсот человек раненых, всех взять не могу, кто может идти, добирайтесь в тыл сами».

Мы с товарищами вышли на дорогу, и нас удачно подобрала машина, шофёр довёз до железной дороги. Когда ехали, видели, как шла маршевая рота -пополнение на фронт, а потом мы узнали, что у Понырей началось наступление советских войск. И в конце июля освободили и город Орёл».

Я посмотрела на деда, на его седые, все еще кудрявые волосы, на изрытый оспинами нос и добрые прищуренные глаза. И не увидела у него на лице ни злости, ни раздражения. Спокойно, как о чём-то обыкновенном, рассказывал он о страшных деталях войны. А я все допытывалась:

«Как там, как было на Курской Дуге?»

Дед, качая головой, отвечал: «Говорю тебе, ничего мы не знали про Курскую дугу, а вот Орловское наступление для нас было смертельным -столько бойцов сложили головы, не рассказать! Сначала налетали немецкие «хенкели», земля вставала дыбом, а после -тишина. Наши позиции просто переставали существовать, живых практически не оставалось. Не всегда наши полевые командиры согласовывали свои действия с командованием, связь прерывалась, куда бежать. Военные начальники, видимо, берегли танки, пехоту выставляли вперед под огонь противника. Спасибо нашим лётчикам, помогали крепко, бомбили и бомбили. Без них бы мы там все полегли. . Под Орлом я воевал полгода , мы ходили в разведку- три группы по десять человек. Две группы на захвате и одна в обороне. Я был больше и сильнее всех, поэтому моя задача была вытаскивать раненых с поля боя».

Василий Миронович был мастеровой человек, любое ремесло ему было под силу. Знаю, что дом они с отцом Мироном Иосифовичем срубили сами , дедушка делал ульи и рамки для пчёл, прекрасные бочки. Он построил веранду к дому в станице Островская, изготовил шпалеры для винограда.

Он рассказывал: «Один раз к нам в батальон пришёл офицер, выстроил бойцов и спрашивает:«Кто знает бондарное дело? Шаг вперед!»

Я вышел и товарища, земляка моего, за собой потянул, а он мне шепчет:

« Не умею я». Я в ответ: «Научу, выходи».

Отобрали нас человек двадцать и послали на Урал. Жили мы в небольшом городке, делали бочки для солений. Наверное, полгода пробыли в тылу, а от нашего батальона за это время только два бойца и осталось».

Дедушка лечился в госпитале в рабочем посёлке Рудня с июля 1943 года по январь 1944 года. Улыбаясь рассказывает:

«Прицапали мы с товарищами до Камышина, а там арбузов завались, наелись от пуза. И это было счастье! А добирались мы трудно:сначала в товарняке до Ельца, потом дали направление в госпиталь в город Грязи. Приехали, а нам говорят, что госпиталь разбомбили, поехали дальше. В Мичуринске нас в госпиталь не приняли, сказали, что переполнен, поезжайте дальше в тыл. Так мы доехали до Рудни Сталинградской области, а там недалеко и до моего дома. Госпиталь был в здании Руднянского педагогического училища. Раненые поступали даже с Украины, а в сентябре 1942 года прибыл эшелон с ранеными из Сталинграда. Раненых было много, лежали в коридорах, перевязочного материала не хватало, санитарки уносили домой тряпки и бинты стирать и гладить. Мои раны заживали хорошо, организм у меня был крепкий. У некоторых бойцов раны гноились, начинался сепсис, каждый день уносили умерших, а их место занимали вновь прибывшие. Я написал своей жене Анисье Фёдоровне письмо, и она приехала с хутора Прыдки, привезла хлеб и молока. После госпитального скудного пайка я побывал в раю - пил молоко из бутыли, ел хлеб, испечённый в печи. А еще она привезла керосин, чтобы вывести у меня вшей» .

Дед иногда прерывал рассказ, вздыхал и гладил своего рыжего кота, который пристроился возле него. Кот мурлыкал, а дед продолжал :

«После госпиталя военком приказал нам ехать на станции Матышево, на Сталинградский пересыльный пункт. А оттуда нас человек триста, повезли на барже по Волге до Сызрани. Ехали мы пять суток, а в дорогу дали нам сухариков и три селедки. Смотрю, у одного бойца, который поваром раньше работал, большой мешок . Вот я и говорю своему товарищу:

« Ложись возле мешка рядом и посмотри, что у него там ».

А этот боец с мешком оказался с хутора Попки, считай земляк. Я поинтересовался :

«Что у тебя в мешке?» А у него там были печатки с пшеном».

Увидев мое удивленное лицо, дед объяснил:

«Это пшённая каша в пачках по 200 грамм, такие выдавали в сухом пайке».

Дед продолжал: «Спрашиваю :

«Поделишься с нами ?»

« Поделюсь»,-отвечает он.

Так мы доехали до Сызрани. Потом пересадили нас на поезд. Отоварили опять же по 300 грамм сухариков и по 2 кусочка сахара. На каждой станции останавливались и забирали новых бойцов. Смотрим, на одной станции бабка продаёт пышки с картошкой по 10 рублей , а у нас денег нет. Я и говорю своему товарищу:

«Ты зайди сзади да и стукни по корзине».

А я своих товарищей предупредил: «Приготовьтесь собирать!»

Мой товарищ стукнул по корзине, пышки разлетелись, а мы их расхватали. Я ухватил аж семь пышек, Андрюшка восемь. А что делать? Голодные были , подыхать -то неохота...

Из Сызрани повезли нас в Москву , а мы с товарищами отстали- нас попросили поработать на мельнице. Прибыли мы в Москву на станцию Кашира 18 января 1944 года, а потом направили меня под Горький учится на курсы младшего комсостава. Отучился я и вернулся в свою часть. А тут вызывает меня командир:

«Мироныч! Можешь сделать мне деревянный чемодан? Дам отпуск».

На следующий день он назначил меня столярничать -рамы делать. Товарищ мой, который обмерял окна, залез на крышу, упал и убился. Эх, и войны-то не видел. Потом направили меня в город Муром и присвоили звание младшего сержанта. Построили нас,несколько человек, в казарме, выдали по бельгийской шинели, крепкая шинель , теплая. Спрашиваем: куда нас? Командир отвечает:

« Нужны дельные бойцы ». Составили команду: Колю Жильцова, Федю из Аральского моря, Ванюшку из Коми ССР и еще четырёх человек. Но на войну сразу мы не попали, целый месяц лечили нас от педикулёза. Повели всю команду в баню и выдали новое обмундирование. А старую одежду мы прожарили в баке и обменяли на литр водки. Пока полевой кухни не было, мы ходили в деревню Таракановка, там варили мясо. Приходим утром , а связист сообщает:

« Ваша команда отправляется на задание , идите к генералу в Муром» .

В январе 1944 года нас определили в 52-й учебный полк 14-й артиллерийской дивизии и направили в Польшу. Месяц целый поездом добирались до Кракова , а оттуда до Котовиц. С войсками форсировали реку Прут, с боями взяли город Рацибуж. К этому времени все чувства притупились: все бегут , орут, взрывы, огонь, а не страшно. Надеялся на судьбу. Жена , Анисья Фёдоровна, зашила мне в рубашку молитву «живая помощь», но я её где-то потерял. И вспоминать не хочется. В Польше узнал, что такое «бимбер»-так поляки называли свой самогон. После войны я всех в своей семье приучил к этому слову, остальные и не догадывались,что за «бимбер» такой!»

Дед прищуривается, словно что-то увидел в глубине сада, улыбается и продолжал вспоминать:

«Войну я закончил в Чехословакии в 113-м гвардейском полку 38-й гвардейской стрелковой Лозовской Краснознаменной дивизии».

Последние месяцы войны дед вспоминал особенно охотно . Вот интересный случай, о котором он всегда рассказывал со смехом:

«В Чехословакии разбили склад с продуктами, один наш сослуживец набрал себе мёду печатного в коробочках по 400 грамм и бочонок пива. Мы попросили его поделиться, а он отказался. Такое на войне было не принято, и бойцы решили его проучить. Я сказал Феде:

«Ты отвлеки его , а мы стащим мёд и пиво».

Стащили , но где же спрятать? Я предложил сделать ямку возле туалета , поставить туда бочонок и прикрыть хвойными ветками. Бойцы идут в туалет с ложками, медку зачерпнут и пиво хлебнут. А жадюга никак не мог понять, почему ребята такие довольные и пахнут мёдом, да еще и смеются над ним».

Мне особенно нравится эпизод из военной биографии деда, который стал настоящей легендой в нашей семье. Смеясь, он рассказывал:

«В Германии был у меня интересный случай. Уже после окончания войны мы со старшиной ездили получать сахар на роту в городе Шнайдемюль. Кругом развалины, пахнет гарью. Возвращаемся обратно и видим, по обочине идёт фрау, закутанная в платок. Оглянулась на телегу и отпрянула в сторону, но потом решилась и замахала руками. Мы остановились, она забормотала что-то по- немецки.

Я Ивану говорю : «Давай возьмем?»

«Так не велено же брать гражданских», - ответил он.

Но мы всё же решились и взяли, немка уж больно жалкая была. В руках она несла небольшой баул, какие бывают у врачей. Едем, а возле оврага яблони росли. Мы остановились , фрау пошла за яблоками, а баул на телеге оставила. Ну я и открыл его, а там какие-то тяжёлые свёртки , а сверху насыпаны золотые монеты. Эх, ма! И решил я взять четыре монеты , а потом подумал: а ну как немка их пересчитает и обвинит меня в воровстве !

Фрау прибежала обратно, уселась и опять схватила свой баул. На окраине города мы её высадили, она долго кланялась и всё повторяла: данке, данке.

А день Победы мы праздновали только 22 мая в Чехословакии . Постирали шинели и бельё, привели себя в порядок.На праздник чехи дали нам вино, водку, маленькие пирожки.Это было хорошо.

Но и после капитуляции немецкой армии в Чехословакии гибли наши товарищи. В местных лесах было полно переодетых эсэсовцев , бандеровцев и крымских татар, которые занимались грабежами и разбоем.

Однажды бойцов нашей роты отправляли на рубку леса. Четыре машины уехали, а мне и мне и четырём моим товарищам-землякам места не хватило, командир сказал:

«Оставайся Мироныч, поедете на следующей машине». Потом мы узнали, что все наши бойцы погибли, их расстреляла банда немецких офицеров и бандеровцев, которые прорывались через линию фронта» .

На всю жизнь я запомнила рассказы моего дедушки Василия Мироновича о Великой Отечественной войне. О тяжёлых временах он вспоминал с юмором, и только однажды, когда я решила записать его рассказы на магнитофон, он заплакал. Заплакал, рассказывая о том, как их чуть не расстреляли, когда они выбирались из окружения. Тогда я впервые увидела на лице моего деда такую нестерпимую боль и страдание, что у меня сжалось сердце от жалости к нему. Василий Миронович рассказывал о войне и пережитых послевоенных годах моему сыну Михаилу, а сын потом своему сыну Мирону. Так и только так можно и нужно сохранять настоящую правду о войне. В моем доме висят фотографии деда и бабушки, на тоненькой плёночке в кассете записан добрый и спокойный голос моего деда с воспоминаниями о Великой Отечественной войне. И мой внук Мирон, слушая эти воспоминания , с восторгом восклицает:

«Мой прадед Василий Миронович- настоящий герой!»

А еще я нарисовала небольшую акварель, на которой по летней тропинке едет на велосипеде мой дедушка Василий Миронович. Эта солнечная тропинка пролегает через мое сердце, она навсегда соединяет меня с прошлым, где жил, работал , воевал с фашистами, занимался пчелами , играл на гармошке мой славный дед Василий Миронович Таможников.