Эсхатотезия

Пуля, преодолев два десятка метров за долю секунды, вошла в мой правый бок. Девятимиллиметровая, почти семь с половиной грамм свинца. Пули же отливают из свинца, да?

Оказывается, это не больно. Я всегда думала, что ощущения от попадания в Гештальте неправдоподобны. Когда в тебя влетает пуля, ты должна падать, и крутится волчком, и завывать от агонии. У меня всего этого не было. Ощущения куда проще. Удар — словно я свалилась с крыши дома, забыв о крыльях. Всё тело отбило. Пространство ушло вдаль, провалилось в бездонный колодец. Или то была я?

Колени подвели меня. Лапы устали, потеряв разом всю силу. Удар выжал всё, даже саму боль. В крови кипел адреналин, но его жгучее пламя не могло отогнать накатившей волны сонливости. Меня как укутали одеялом, с головой. Пушистым, свинцовым одеялом…

Пол был очень мягким — насколько может быть мягкой подернутая ржавчиной сталь баржи. Вверху блестело бледное солнце — высокое, такое далекое и холодное. Белые лучи скользили в стылых ветрах Борея, ласково поглаживая балки и перекрытия. Ухом прислонилась к полу. Металлическое эхо донесло сказки и колыбельные жестокого боя. Палубой ниже, наверное, умирали друзья. Белое солнце исчезло, скрывшись за безжалостной мясорубкой винтов.

Черные вертолеты были городской легендой, а оказались правдой. И пони в черном, спускавшиеся вниз на тросах, тоже. Их копыта отражались в лужицах талой воды, огибали перевернутые ящики и разбросанный мусор. Мимо глаз пронеслась обертка из-под “Эппл-Сои”. Возмутительно. Я не хотела, чтобы последней вещью перед моими глазами была эта противная дрянь. Да она уже в горло не лезет, я её жрала недели три кряду!

Электричество пронеслось по мышцам. Мозг коротко подметил: что-то сломано там, в глубине. Скай бы сказал больше, он разбирается в медицине. Лапа машинально скользнула вниз, под рваную “Éclat-Mérens” фасона девяносто второго. В голове проскальзывали бесполезные факты. Если бы я могла перевести их на бумагу, то её бы хватило для тампонады.

Жаль, что факты не могут останавливать кровь.

Когти скользнули по металлу, цепляясь за рельефные бугорки. Оглушительный звон в ушах возвестил о второй пуле. Искры в глазах. Это не в меня, это в пол подо мной. Повезло. Время идёт медленно, события идут быстро. Задняя лапа с силой отпихивает от себя всю баржу разом, баржа отпихивает меня — действие и противодействие отправляют меня вперед. Снова на ногах. Снова бегу. Третий выстрел.

Наверное, мне стоит рассказать, как я вообще попала в эту передрягу?

Наверное, на самом деле в передрягу попал весь мир, а не я одна. Поэтому и эта история — не совсем моя. Или… совсем не моя.

Четвертая пуля срикошетила от балки, гаркнул приказной тон. Конечно, просите меня “стоять”. Прямо-таки мечтаю сдохнуть мишенью.

Весь правый бок, от ребер до мышц бедра, онемел. Обычно я хорошо чувствую, как воздух проскальзывает меж перьев, давит на раскинутые кисти, поддерживает в полете. Сейчас я лишь ощущала, как разгибающая мышца крыла не разгибает его до конца, и как моё тело грузно валится за пятнисто окрашенные бочки. Я что, укрылась за топливом? Дура.

Я так много думаю. На деле минуло секунды три от силы. Ход времени действительно сломался, Эквус сорвало с его оси, и все мы летим в бездну.

Нет лучшего времени для ретроспективы, чем пекло перестрелки, да? Спокойствие в сердце бури. Пятая и шестые пули звякнули о железо так же, как до этого стучали дожди по навесу. Седьмая. Восьмая. Лапу ошпарило кипятком, одернула её без раздумий. Смотрю. Кровь.

Понимаю, что это правая, и почему-то хочу плакать. Мне нравилась моя правая лапа, а теперь треть её отсутствовала, заодно с тем когтем-мизинцем. Было так удобно держать в ней стилус, и закручивать ею гайки, и гладить гривы, и… может, теперь я вообще никого не поглажу. И никогда не буду больше рисовать. Вашу мать, почему всё должно кончится так глупо?! Мы же почти добрались! А теперь…

…а теперь история мира продолжится без меня. От этого было горько. Я могла столько всего поведать.

— Прекратить огонь! Прекратить огонь! Марта, выслушай меня, всё это…

Голос растворялся в гулкой боли. Урвав момент покоя, тело начало сдаваться. Ещё рано, но уже слишком тяжело. Не чувствуя лапы от тремора, я сжала бок. Темная ткань, “стопроцентно гидрофобная”, всё равно пропитывалась кровью. Может, ярлычок на воротнике соврал? А может, крови слишком много.

— …мы ещё можем остановится! Ты наворотила дел, сделала столько дуростей! Ты хоть понимаешь, кому ты перешла дорогу? — приказной тон раньше всегда был холоден, как грифонстоунские леса в ноябре. Сейчас он вырывался, как свист кипящего чайника. Даже пар изо рта такой же. — Не бегай, не дергайся, и просто сиди! Медпони тебе поможет, и мы пойдем домой! Я обещаю!

Я почти что потянулась вперед, чтобы встать и выбраться. О, Сестры, как бы я хотела закончить всё так просто. Этот кошмар. Бег, стрельбу, вечную погоню последних месяцев. Я бы сдалась и бросила всё прямо сейчас, но пуля, засевшая в глубине, сдвинулась. Встать не вышло.

Капля крови упала в лужу подо мной.

— А остальные?! — слова вырвались из клюва вперемешку с кашлем. Еле выдавила их из себя. Зачем я заговорила? Он же переболтает тебя. Дура.

— Их арестуют и будут судить по их поступкам. Как и должно быть. — спокойнее. Ровнее. Уверенный в своей правоте голос, каким объясняют очевидные вещи, вроде “солнце и луна вращаются вокруг Эквуса”. — Вы многое натворили, но всё можно искупить и исправить.

Всё можно искупить и исправить. Даже годы лжи? Стертые столетия? Нерассказанные сказки, забытые мифы, заметенные всеми вами под ковер? Ведь им нет места, да?

— Даже Флафф? — уже не узнаю своего голоса. Он сломался. Выдохи были мелкими и неровными, а с ними теряли свою силу слова. Легкие не работали, как надо, наполненные кровью. Я и так была не самой говорливой грифиной, но теперь, наверное, вообще превращусь в молчунью. Особенно если этот разговор не заладится. Особенно если он заладится.

— Даже Флафф! — я услышала шаг вперед. Другой. Он подходит ко мне, осмелев. Всё было в его копытах. Все нити, все возможности. Сердце зла. Наверняка в своём костюме, как и всегда. Сколько раз в этом костюме он отдавал чудовищные приказы? Сколько раз по его команде исчезали в нигде десятки пони? Мягкость его тона теперь сравнима с материнскими объятиями, но колючая проволока в них всё равно проскальзывала. Я уловила эту нотку — короткую паузу, неуверенность в голосе. Из перьев проступали шипы.

— Ты ведь лжешь, да? Её не ждет никакая “свобода”.

— Смотря что понимать под “свободой”. — невозмутимо ответил он, стряхивая мои слова, как собака воду. Демагог. — Это в любом случае не проблема, в отличие от того, что может случится с тобой. А я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я никогда не хотел.

Снова пропускаю тирады мимо ушей. Он говорит мне что-то, а я просто думаю о том, что бок теперь болит. Хуже боли нет. Свербит, скребется, прямо как его голос.

— Я расскажу тебе всё, как есть. Правду. Ты ведь хочешь правды, Марта?! — выстрел выбил меня из пустоты, в которую я окунулась на время криков. Я хотела.

Я хотела сдаться, выйти, умереть, остаться в живых. Что угодно, лишь бы всё закончилось. Задрала вверх голову — там, через переплетение балок, всё так же равнодушно светило солнце. Кружили черные вертолеты. Селестия, если ты там, почему ты не помогаешь? Почему ты не снизойдешь сюда, почему твои солнечные копья не сразят их всех? Протяни мне копыто, раскрой свои крылья. Прогони этот утренний мороз, прогони лёд на темных волнах. Обрушь сосульки на козырьках и выпари лужицы на палубе. Было бы так хорошо, чтобы ты спасла меня.

Просто выйти. Просить прощения, как и тысячу раз до того. Ведь после всей боли, после всей тишины наступает прощение. Меня принимают вновь. Жизнь продолжается. Я представила, как махровый плед окутывает меня, как чрево черного вертолета с распахнутой дверью принимает меня. Горячий какао и полграмма сомы отгоняют боль. Впервые за все эти дни мне по-настоящему тепло. Винты разгоняют ветер, унося меня прочь от учиненной моими же лапами катастрофы. Я возвращаюсь домой, и, в отличие от моих друзей, отделываюсь условным сроком. Домашний арест на десятилетия. В Грифонстоуне всё будет по-прежнему — настолько, насколько это возможно после всей пролитой крови. В мире всё будет по-прежнему. Тихо, сыто и безопасно.

Марты никогда не существовало. Её повесть затихнет так же, как все остальные — просто не от пули. Мир ничего не узнает и не услышит.

Но я ведь хочу быть услышанной. Ради этого я всё затеяла, ведь так?

— Пойдем домой, перышко. Всё позади.

Я закрыла глаза… и впервые поняла, что нашла подходящее слово.

— Нет.