Эшелон с особым грузом

ЭШЕЛОН С ОСОБЫМ ГРУЗОМ

Вот так, – подумал я, направляясь на вокзал, –

в старые добрые времена рыцарь уезжал из Камелота.

Т.Холланд. «Ужин с пантерами».

Техник-лейтенант 1-го ранга дивизии имени Дзержинского Александр Макаров в Бога не верил и даже неоднократно спорил на эту тему со своей матерью, побивая ту противоречивыми цитатами из Библии, накрепко усвоенными в церковно-приходской школе. Иначе бы задумался – КТО или ЧТО так упорно сводит мужчин его семьи с вождем мирового пролетариата.

Отец будущего красного командира Михайла Львов сын служил у помещика Ганшина кучером в имении под Переславлем-Залесским, был первым парнем на деревне и в политике не разбирался. Однажды летом 1894-го года барин велел запрягать двуколку и, встретив на станции, привезти в усадьбу гостя. Приезжий, юркий господинчик сутуловато-студенческого облика, с разговорами и расспросами к Михайле не лез и вида был самого непримечательного. Прожил он в Ганшиных Горках недолгое время, пропадая вместе с барином в подвале господского дома, где громыхала в такое время некая машина, лишь иногда сидел на террасе, вороша и чёркая печатные бумажки. Обратно на станцию его отвёз все тот же Михайла. А когда в 1917 году случился переворот, понаехали комиссары с агитками и развесили всюду парсуны своего главного, то в нём Михаил Львович Макаров вдруг и опознал давнишнего гостя. И то сказать: барин-то Ганшин либералом был, привечал у себя всяких...

Макаров был приписан к Кремлёвской дивизии с конца тридцатых, но в кадрах не числился, работал референтом в Наркомате химической промышленности у Кагановича, про то же, чем занимался предыдущие пятнадцать лет, молчал, согласно данной подписке. Но волосы у него были совершенно белые уже в двадцать шесть. На второй день войны надел форму. Вскоре пошли разговоры о переводе столицы в Куйбышев. И в самом конце июня Макарова назначили комендантом эшелона особого назначения, эвакуировавшего правительственное имущество к месту нового расположения. Назначение ему не нравилось, не хотелось, вместо того, чтобы воевать, тащить по стране чужие ковры и занавески, но приказы не обсуждаются. К тому же была возможность по дороге забрать семью – жену с двумя дочерьми, отправленных в Дзержинск (Нюра называла его по-старому, Растяпино) к жениным родственникам. Поезд шёл через Горький, там и должна была состояться встреча.

Однако, по дороге, уже на подъезде к Горькому, всё неожиданно поменялось. Макарову прислали срочный пакет, в котором было сказано, что следование в Куйбышев отменяется, и новое место назначения – Ташкент. Семью он, тем не менее, забрать успел. Дети приспособились к быту на колёсах быстро, обжила комендантское купе жена. В служебные помещения им ходить не дозволялось, да и охрана не пустила бы, а так – живи не хочу. Охрану несли бойцы той же в/ч №3111, как было принято именовать ОМСДОН в официальных документах, парни в обыденной жизни незлые, но службу знавшие крепко. Особые посты были выставлены у четвёртого вагона, опломбированного гербами на сургуче и свинце.

Однажды к Макарову подошёл заместитель, латыш Зигмунд, бывший в тот день разводящим.

– Извините, Александр Михайлович, – обратился он не по уставу – но красноармейцы немножко боятся заступать на пост номер 4. Нет, они не нарушают приказ, ни в коем случае. Но… боятся.

– Какого чёрта?

– Да, вроде, ерунда. Но… Они боятся того, что там, в четвёртом вагоне…

– Бред. Там то же, что в остальных. В крайнем случае, секретные бумаги, но это даже не наше с вами дело.

– Вообще-то, там звуки, Александр Михайлович. Я коммунист, и не верю в бесовщину не верю, но они говорят…

– Бабьи сказки. Я тоже атеист, и… Отставить. Паникёрам пообещать по прибытии в Ташкент гауптвахту. А сегодня – Макаров посмотрел на настенный календарь – выдайте постовым по пятьдесят граммов спирта. В честь дня взятия Бастилии, что ли.

Разговор, окончившийся ничем, оставил неприятны осадок. Следующий раз Макаров обходил посты лично. Нарочно задержался у вагона-4, постоял покурил, прислушиваясь к звукам за стенкой. Ничего, кроме колёс и ветра, ничего.

Совсем дураки необразованные, – подумал он. Сам он, после приезда в Москву в 21-м, получил два высших образования, да и до того людей, не умеющих пользоваться соображалкой, не любил.

Время шло. Зигмунд больше не поднимал тему, да и подчинённых, видимо, приструнил. В остальном был порядок, так что историю с пугалом четвёртого вагона Макаров отложил на потом. Вагон как вагон, не лучше и не хуже с ним, чем остальные.

Они все секретные, какой-то больше, какой-то меньше. Эшелон по военному времени тянулся еле-еле, пропуская встречные, на запад, составы с техникой и солдатами. На восток, в эвакуацию, их самих пропускали вперед, и все же приходилось подолгу стоять на станциях и перегонах. Порой буквально ползли, делая в день по двадцать пять километров. Разговор с Зигмундом состоялся в Кинели, где торчали двенадцать суток, а через две недели в Чкалове проклятый вагон снова напомнил о себе. И, пожалуй, это было ЧП.

Рядовой Кирюшин, парень из подмосковных Лихобор, сменившись с караула, рассказывал вечером в теплушке странные истории. В общем-то, ничего страшного, солдатские байки - жанр старинный и уважаемый, вот только говорил Кирюшин о том, о чем говорить не следовало. Коменданту о содержании беседы немедленно "стукнули". По рассказу выходило, везут они в “четвертом” не что-нибудь, а царскую семью, в 1918-м не расстрелянную, но заботливо сохраняемую товарищем Сталиным в качестве заложников перед лицом мирового империализма. По ночам Романовы ведут беседы на иностранных языках, а еду им не носят, потому как полвагона и без того забито разными деликатесами, к которым их царское брюхо привычно, а простой пищи не принимает.

Выслушав это все, Макаров схватился за голову. Он прекрасно понимал, что по нынешним меркам, плюс законы военного времени, парню светит не гауптвахта и даже не штрафбат, а просто расстрел. И председателем трибунала из трех имеющихся в наличии представителей комсостава быть, как ни крути, ему. В Ашхабаде в 1926-м было проще. Там на химзаводе орудовали не какие-нибудь “враги народа”, реальные, оплаченные английскими деньгами, белогвардейские шпионы-вредители. А этот дурак мальчишка, из-за своих нелепых фантазий лезущий под статью о контрреволюционной агитации, вызывал только жалость. И что делать с остальными бойцами? Расстреляешь Кирюшина, они еще больше уверятся в правоте его рассказа и втихаря будут продолжать разносить этот опасный бред. Макаров решил, что для начала все же посоветуется с заместителями.

Двое младших командиров прибыли незамедлительно. Аккуратный Зигмунд уселся на краешек стула, заложил ногу на ногу и закурил. Военврач Борис Ильич, красавец еврей лет пятидесяти, остался стоять, глядя на Макарова со странным выражением лица. Выслушав информацию, оба вздохнули.

- Товарищ комендант, - осторожно начал Зигмунд. - Это подсудное дело, мы с вами обязаны созвать трибунал и...

- Я знаю. КРА. - оборвал Макаров. - Послушайте, Оскар Густавович, этот Кирюшин, он же просто дурак. Если за это расстреливать, то можно полстраны перебить.

Зигмунд вежливо улыбнулся.

- У Грибоедова сказано: “Дурак опаснее врага”. - заметил доктор.

- ”Услужливый дурак”, Борис Ильич. А Кирюшин - наивный деревенский болван, и ничего кроме жалости не заслуживает.

- Опасно говорите, Александр Михайлович. Жалость, как и снисходительность - совсем не те чувства, которые сотрудник НКВД должен испытывать к антисоветскому элементу.

- Идите вы к черту, дорогой товарищ. Лучше подумайте, что делать с этим болтуном. Чтобы, так сказать, и честь соблюсти, и в дерьмо не вляпаться. Сами понимаете, в случае трибунала нам с вами тоже достанется: недоглядели.

- Вот что, Борис Ильич. - вмешался Зигмунд. - Вы ведь врач, у вас есть лекарства...

- Вы что же мне: травить его предлагаете? - изумился тот. - Хотя, в принципе.., если у бойца откроется, скажем, диарея, то я, как ответственный за санитарное состояние вверенного мне эшелона, буду просто обязан настоять на немедленной госпитализации больного с подозрением на дизентерию или, упаси Бог, холеру. На ближайшей станции.

- Что, простите, откроется?

- Понос вульгарис, товарищи красные командиры. - Мирский как-то плотоядно облизнулся. - А уж его я обеспечу.

Присутствующие облегченно заулыбались. Такой вариант устраивал всех и позволял разрешить дурацкую ситуацию без лишней нервотрепки. Конечно, не было никакой гарантии, что Кирюшин и в госпитале не бросит свою трепотню, но об этом пусть болит голова у тамошних особистов. В общем, умыли руки.

(В качестве исторического анекдота стоит немного заглянуть в будущее. Боец Кирюшин был благополучно списан с поезда в Актюбинске, провалялся положенное в больничке, и отправлен на фронт. Нормально воевал, был дважды ранен и дошел до Варшавы. До конца своей жизни, наступившего в 1995-м году, Кирюшин пребывал в полной уверенности, что в 41-м ему довелось везти и охранять в секретном спецвагоне царскую семью, о чем он много и охотно рассказывал домашним и знакомым. Его внук-журналист хвастал этой байкой, и после смерти героического деда даже собирался писать роман).

Разобравшись с раздолбаем Кирюшиным, комендант тем не менее снова задумался о четвертом вагоне. Невозможно было списать все на солдатские суеверия. Материалистическое сознание противилось поповщине, но требовало объяснения происходящему. Документы на груз были составлены по энкаведешному обтекаемо, содержимое вагонов числилось как “Имущество техотдела” или там “Собственность управления по делам”, сплошные секреты, не ваше дело. Разумеется, был опечатанный крафт-конверт с полной описью, который следовало передать в Ташкенте тамошнему представителю АХЧ Кремля строго под роспись. Конверт Макаров покрутил в руках, почесал им за ухом и убрал обратно в сейф. Единственный выход был - провести собственное расследование.

Удобного случая долго не представлялось. Только на подъезде к Аральску лейтенант исхитрился обставить все как требовалось. Ночное казахстанское лето гремело сухим ветром по стенкам поезда, летело солью с моря-озера. Часовые сменялись с постов с шершавыми ободранными лицами и воспаленными глазами. Командиры в обход устава при проверках разрешали бойцам минут на пять-десять зайти в помещение передохнуть. Подменяли сами. Макаров отправил красноармейца в тамбур, поднял повыше воротник шинели и припал ухом к колючей доске. Первое время он не слышал ничего. Стучали колеса, свистел ветер, хлопал на крыше отошедший кусок жестяной обшивки. В самом вагоне было тихо. И вдруг:

- The title of Makhatma obliged... - потом еще:

- Und so weiter.

Комендант похолодел. Он до последнего момента надеялся, что все окажется чепухой, побасенкой про домового вроде той, что в детстве в деревне рассказывала бабка. Но голос за стенкой - странного тембра, глухой, как бы сдавленный - был не просто реален, более того, казался смутно знакомым. Или же он, лейтенант Макаров, командир Красной Армии, на 39-м году жизни сошел с ума и это ему мерещится.

- Хегня! - внезапно отчетливо произнесли в вагоне и визгливо рассмеялись.

Макаров закрыл глаза.

- Спите на посту, товарищ лейтенант 1-го ранга.

Неслышно подошедший сзади Борис Ильич отпрянул от взвившегося коменданта.

- Вам что здесь надо, товарищ военврач? - Макаров грубостью отогнал липкую слабость, на долгую секунду охватившую позвоночник.

- Александр Михайлович, - мягко ответил врач. - Пойдемте, побеседуем.

Макаров посмотрел ему в глаза и кивнул.

В медицинском купе, громко названном кабинетом, они сели на полки друг напротив друга и некоторое время молчали.

- Может, выпьете?

Комендант помолчал еще немного.

- Выпью, если вы мне все объясните.

Борис Ильич, не торопясь, достал лафитнички, откупорил склянку со спиртом, разлил. Поставил на откидной столик тарелку с помидорами и сладким луком, вздохнул.

- Всё не получится, Александр Михайлович. Вы просто, э-э, не подготовлены.

- У меня допуск. - агрессивно сказал Макаров.

- Да при чем здесь ваш допуск? - врач покачал стеклянную жидкость в стаканчике, приглашающе звякнул о край лейтенантовой посуды. - Вы вот, например, знаете, что такое “махатма”?

“Тhe title of Makhatma” - моментально вспомнилась фраза за вагонной стенкой.

- Что-то английское. - Макаров закинул спирт в глотку и впился в помидорину.

- Разве что территориально. - врач последовал его примеру, потом продолжил. - Вообще-то, это индийское выражение, в переводе означает “Великий Дух” или “Великий духом”, если вам не по душе идеализм. Этим титулом награждают, э-э, некоторых людей, достигших высшей ступени просветления...

- Да что вы мне тут религиозную пропаганду разводите! - Макаров вскочил, стукнулся головой о верхнюю полку, выругался и рухнул обратно.

- Я же говорил, вы не поймете. Ну, хорошо, называйте этих, э-э, людей величайшими умами человечества, или вождями народов... - на последнем титуле Борис Ильич споткнулся и прочистил горло.

- Вождь народов - один. - раздельно произнес Макаров. - За подобные разговоры я могу поставить вопрос о вашей благонадежности, товарищ военврач. Не забывайтесь.

- Александр Михайлович, дорогой мой, поверьте, - в интонациях врача зазвучали неуместно веселые нотки. - Я благонадежен, как “Краткий курс ВКП(б)”. Просто я чуть более осведомлен. Ответьте мне лучше: вам не показался знакомым голос, который вы слышали там, в вагоне?

- Откуда вы... - и тут комендант вспомнил. 1920-й. Перед отправкой на село командиров продотрядов принимают в Кремле. Он в свои семнадцать среди них самый молодой. Вот Дзержинский произносит: “А это товарищ Макаров”. Навстречу - внимательный прищур исподлобья и веселый голос: “Замечательный товагищ!”

Здесь ему второй раз за последние полчаса стало плохо.

Когда он пришел в себя, в руке его был стакан, заново наполненный спиртом, а заботливый Борис Ильич тихо увещевал:

- Не волнуйтесь вы так, товарищ Макаров, могли ведь и в какую-нибудь Тюмень заслать, однако, место встречи изменить нельзя. А в Ташкенте тепло, опять же ваш Военхимтрест там в эвакуации. Обживетесь, переждете. Всё будет в порядке и с вами, и с вашей семьей.

----------------------------

В начале ноября эшелон прибыл в Ташкент.

Но это была уже совсем другая история.