Эшли с ключами

1.

Резаные рты звериных масок. Чернее городского мрака те рты, удивлением сквозит от них, от разворотов голов — вслед пронесшейся мимо молнии.

— Что это было, сестрица Манул?

— Это Эшли, сестрица Пантера.

Нечто пробежало мимо стра(н)/(ж)ниц по изогнутому переулку. Лишь отдалённо оно очертаниями напоминало человека. На бегу оно звенело, вот новенькая сестрица Пантера и полюбопытствовала.

— Эшли? Это вкусно? Или оно — такое же, как мы?

— Нет, нечто крайне скучное. Появляется из ниоткуда, заявляет непонятные вещи, болтает о мелочах с серьёзным лицом и в такой же произвольный момент исчезает.

— Звучит как воплощение Режима Дня. Он опасен?

— Скажем так, некоторые всякий раз надеются, что уж теперь-то он где-то подох душой или телом, но надежды не оправдываются. Не знала, что у Режима Дня такие есть.

— Вот как. Почему же тогда мы его пропускаем в наши территории? Обожаю загадки, но эта выглядит как уравнение из подобранного на помойке учебника, которое никуда не ведёт и ничего не дополняет во мне.

— Потому что… Как бы тебе объяснить? Перепутёвый не забывает об Эшли.

Сестрица Пантера задумывается. Блуждает взглядом по стенам зданий. Вернее, стен-то как раз и не видно, они в кварталах Кошек вечно занавешены всякой всячиной.

Вывески, дорожные знаки. Металлические трубочки «музыки ветра» свисают с фонарных крючьев. Перезвон от штуковины по имени Эшли показался Пантере очень схожим. Только как будто на одну ноту больше вошло в тот звон.

На каждом здании не одна номерная табличка, а десятки. Знаковые цифры на любой вкус: 3, 19, 26…

По ночам Кошки разносят их по городу, раскидывая в неясном им самим порядке. Слишком весело, чтобы задавать вопросы, да и Перепутёвый отвечает так, что становится очевидно — он сам не знает, не помнит, как составлял план разброса чисел на табличках… Мысль его уже бежит дальше, лабиринтами закрученными да путями неизученными.

А тут вдруг какой-то Эшли, которого память кошачьего короля, человека-случайности — не смогла исторгнуть!

— Какая новость! Многих ли невнятных дурачков может держать в туманной памяти наш Перепутёвый?

— В том-то и странность, сестрица, в том-то и странность… Подержи-ка фонарик, мне надо подвязать кимоно.

2.

Сводчатый потолок, каменный пол. Факелы коптят.

— Эшли? — удивлённо говорит человек в мраморном кресле. Приподымает изнурённое тело над поручнями. Взгляд немигающ.

В полуночном собрании Крыс словно время останавливается. Одна из сгорбленных фигур выпрямляется, плащ падает наземь.

«Отец сказал — Эшли?» — слышится вопрос. «Кто таков?» — удивляются одни, но также слышится: «Какого треклятого, я думал, что прибил его!», — и конечно же «Как ЭТО сюда пролезло, мать его?! Я запер все двери лично! Кто слил локацию? Кто из вас с ним знается?»

Оттенки удивления ласкают слух прибывшего, блёстки переливаются на плечах.

— Какая отдача аудитории, ради такого стоит трюкачить, — смеётся он. Смех ещё не отзвучал, а на Эшли бросается один из Крыс:

— Я тебе эту лыбу вырежу на лице, мутант отбитый!

Блеск от факелов на лезвии: красное. Задетые лезвием блёстки сыплются с одежды: серебро.

— Пушистики мои, вы же знаете — когда буянят спонтанно, я ненавижу, — останавливает голос.

— Но в нашем плане не был прописан Эшли, я позволил себе, — бормочет подданный, отступая.

— Выйдите. Выйдите все.

— Но Отец…

— У вас много работы, зверюшки мои. Проверьте двери. Подготовьте новое помещение. Я разберусь с этим неучтённым фактором своими методами и присоединюсь к вам чуть позже.

Приспешники беспрекословно разбегаются. Эшли плюхается на пол, скрещивает ноги. Поза человека, не настроенного на манёвры.

— Они так и не поняли во мне ничего, да? — с ноткой досады говорит Эшли. — За столько лет? Вот ты разбираешься в людях, Семёрка, так скажи же, что с ними не так, почему я у них в голове не умещаюсь?

— Я не беру себе таких, у которых в голове умещается слишком много.

— Не слушаются?

Человек встаёт с кресла. Неровной походкой приближается к Эшли.

— Зачем пришёл? Не верю, что просто захотелось мутить воду, смотреть на возню моих крысят друг против друга. Ты не такой.

— Ага, вот ты хоть как-то понимаешь, какой я не! Слушай, Семёрка, ты просто не поверишь, что я сегодня желаю заявить.

— Как и всегда. Слушаю тебя.

— Попробуешь угадать?

— Ты принёс мне еду? — начинает перебирать Семёрка, он же Отец Крыс. — У тебя для меня на примете пушистик? Или… Новое сокровище?

— Нет, нет и нет! — торжественно говорит Эшли. Лицо сияет. Семёрка выглядит несколько разочарованным.

— Итак?

— Я пришёл сказать, что ты охеренный.

У Семёрки брови ползут вверх.

— Вот как?

— Да. Я много над этим думал и понял, что был к тебе несправедлив. Ты потрясающе владеешь собой. Те возможности, которые в тебе живут, они ведь частенько просятся наружу, а?

Расширенные зрачки. Решают секунды, ведь возможности действительно просятся.

— Вот я и хотел сказать, — торопится Эшли, — то, насколько хорошо ты себя держишь в руках — потрясающе. Не жрёшь всё подряд, да и с крысами за счёт твоего благоразумия не так уж много проблем в городе, как было раньше. Ты милый. Это не общественное, это личное сейчас, потому что я всегда тебя буду уважать и ценить за всё, что ты для меня сде… Не-не-не, вот, смотри: за всё, что ты для меня НЕ сделал. Оглядываясь назад, я вижу потенциал для расставленных ловушек в таких местах… Не представляю себе, чего для тебя стоила сдержанность.

Блеск из глаз в глаза. Искры по зеркальным нейронам.

— Спасибо, Эшли, мне легче, — говорит Отец Крыс. Он подходит всё ближе. Эшли ёрзает по полу, отодвигаясь.

— Не за что, мне ж тоже приятно. Отдача отличная, пасибки, и пушистики твои всё так же забавно реагируют.

— Я рад, — говорит Отец Крыс, делая ещё несколько шагов вперёд. Склоняется, протягивая руку туда, где только что сидел Эшли, но тот уже свалил чуть дальше и поджал ноги.

До прикосновения таким образом по-прежнему не хватает пары сантиметров. Отец Крыс кивает и возвращается к своему трону.

— Ну что, я побежал по делам? — спрашивает Эшли, как будто ему впрямь нужно разрешение.

— Постой, — просит Семёрка. — Скажи, как там сокровищница? С ней всё в порядке? Её никто не разграбил? Она… Она запечатана крепко?

Эшли делает круглые глаза:

— Какая ещё сокровищница? Не особо чего помню, если честно. А-а, это… Да там захоронение — четыре метра бетона. Оно не прорастёт, даже если пойдёт радиоактивный дождик.

— Спасибо тебе. Я не хочу её видеть. Никогда.

— Спасибо, что не хочешь её видеть, Семёрка. Это редкость. Ты редкий.

— Приятно. До встречи через пару-тройку лет, Эшли, не забывай меня.

— Покеда! — Эшли машет ручкой и сваливает так быстро, что взгляд не успевает вычленить момент, в который тело странного существа меняет форму, чтобы просочиться в какую-то щель.

Отец Крыс задумчиво оглядывает зал.

На полу — блёстка. А теперь — в пальцах.

Вбегает человек-крыса.

— Хорошие новости, пушистик, — говорит Семёрка. — После Эшли осталась зацепка. Проследуйте за ним.

— Прижучить? Пленить?

— Нет. Я только хочу иметь возможность в любой момент протянуть к нему руку. Проследи за ним.

— Толку с него, он же неуправляемый, — бурчит подданный.

— Я не пытаюсь им управлять, друг мой. Я жаден, но не глуп — ломать не тороплюсь. Но я желаю видеть его, когда я считаю нужным, а не когда этот ветренный шейпшифтер принимается за чистку Ключей. Мне нужно больше тех ресурсов, что в нём есть. Голод мой требует его. Это сердце должно быть моим, это сердце вернёт мне весну…

Спустя пять кварталов от выхода из катакомб Эшли перестаёт разбрасывать блёстки, стаскивает с себя нарядный костюм и остаётся в футболке и шортах. Зябко. На поясе позвякивают ключи. Целая связка.

«Драть ваши сокровищницы так и разэдак», — сердится Эшли. На металле ржавчина, гниль и оксидные пятна. Только два ключа блестят, как отполированные. Один из них изогнут, словно цифра семь. «Каждые три года одно и то же. Бетон, как же! Не держит эти штуки никакой бункер. Готов поклясться, срань просто ползает с места на место где-то под землёй и проклёвывается, где ей вздумается».

Ключи на поясе Эшли тяжелы, но зато держат что-то под землёй, что-то невыразимо страшное, о чём он не говорит даже сам себе. Чтобы держать ключи в чистоте, думать о них слишком глубоко не обязательно.

Он зовёт содержимое хранилищ просто — Секреты.

Спустя десять кварталов Эшли выкидывает костюм в урну. Сбегает, но оборачивается на лязг. Там бомж вытаскивает скомпрометированную одежду.

Эшли прикидывает варианты замести следы— все они крайне выгодны ему, но могут обернуться крайне неприятно для безымянного бродяги. «Общая выживаемость обеспечивает частную», — вздыхает Эшли, попутно ощущая множество других аргументов разом, и кидает в бомжа камнем. Тот убегает, бросив опасную одежду. «Ты никогда не скажешь мне спасибо, а жаль».

Затем Эшли находит ближайшую водопроводную трубу и — нет, не лезет наверх, а втягивается в неё.

На крыше ветер срывает частицы влаги с лица Эшли. Стрессово вышло.

Держаться как свой среди таких людей — всё равно, что отрезать себе часть истинного лица.

Антимаска.

3.

— Вечно ты такой загадочный, Эшли…

Эшли запрыгивает в комнату с подоконника, словно Питер Пен, залетевший спьяну не по адресу. У красотки в комнате — волосы в цветных пятнах, заколки и хвостики, яркие даже в слабом освещении от десятка мелких свечек.

На ковре разложены телефоны. Наверняка на каждом по нескольку аккаунтов забито. Девушка эта сидит в кругу из телефонов, как начинающая гадалка посреди расклада таро. Или как пленный дух в начертанном колдовском знаке.

— Я мало о чём могу разболтать, — извиняется Эшли. — Сама знаешь, все меня хотят. Взять хоть Крысятничество! Да Семёркины ребята с меня шкуру заживо снимут, лишь бы разобраться, как я устроен.

— Как я упорхну от моих сестричек без вдохновения? Безжалостный ты!

— Ты не настолько слаба, ты тонкая, как ивовый прут, но такая же гибкая. Я тебя знаю лучше, чем ты сама. Достаточно заглянуть внутрь себя, и…

— Нееет, Эшли, я слабая, слабенькая, пожалей меня. Ну? Ну дай мне кусочек себя, ну плиз. Покажи что-нить новенькое. С-е-б-я. Чтобы маленькой ивовой лозе было обо что опереться.

— Лан, давай подурачусь, уговорила.

Эшли встаёт у окна. Он кутается в шёлковый плащ. Луна освещает его со спины, как театральный прожектор.

— Пешка — та, что дошла до края доски — стала во главу угла, получила способность превращаться в любую фигуру. Я — тот, кто дошёл до самого предела Бытия, прикоснулся к Небытию и вернулся. Я — Ревенант.

С этими словами Эшли взмахивает плащом, а когда плащ падает на пол, на освещённый луной квадрат — его уже в чердачной комнате нет.

— О, спасибо тебе, Эшли, спасибо, что ты есть и скрашиваешь мои пустые темные ночи! Я не предам твоего доверия! — вскрикивает девушка голосом нежным и певчим. Но через полчаса метаний по комнате хватает телефон и набирает:

«Я знаю, какая новая концепция у Эшли. Ищите по слову Ревенант.»

— Вау, кто мне ответил! М-м… — шепчет она, скролля экран. Тихонечко поскуливает сквозь губы. Экстаз.

Тем временем, сидя верхом на коньке крыши где-то в старой части города, Эшли вытаскивает из кармашка блокнот. Тот полностью исписан столбцами слов. Найдя в нём слово «ревенант», Эшли зацарапывает его осколком, подобранным на глиняной кровле.

— Никогда не любил этот ярлычок, хех, удачно как слить удалось. Нахер-нахер!

У шейпшифтера ещё осталось сто сорок восемь слов для описания себя, причём только в этом блокноте, а сколько ещё их было и будет!