Эскалто

Холодные каменные плиты на полу. Холодные тёмные стены, обсидианово-черные, то ли влажные, то ли отполированные широкой полосой на уровне глаз. Длинный коридор заворачивает, открывая взгляду большое тёмное помещение. Резкий, острый луч дневного света бьёт из невидимого отверстия в стене и безнадёжно рассеивается, не достигнув и центра зала. Нет, это не зал. Это пещера, тёмная и страшная, холодная и пустая. Зачем я здесь? Факел шипит и плюётся, я будто вижу себя со стороны - высокая фигура, освещённая оранжевым пламенем, меняющим черты лица. Факел падает из рук, рассыпая искры, и за спиной встаёт что-то страшное, чёрное. Волна бешеного ужаса захлёстывает сознание, я падаю на колени и кричу, чей-то голос зовёт меня, а чёрное сзади надвигается, стремится сожрать, уничтожить, раздавить, а потом - неотвратимое падение, падение в бездну.

Этот сон снился мне с детства. Он повторялся много раз; не помню, когда увидела его впервые, но точно помню, что ужас, сковавший меня тогда, буквально сводил с ума. Я бросилась в комнату нянюшки, путаясь босыми ногами в подоле длинной ночной рубашки - ах, Ви, нельзя же носиться сломя голову по коридорам, юные леди так не ведут себя! - и нырнула к ней под одеяло, хорошенько приложившись об её коленку косточкой на лодыжке. Коленки, наверное, - единственное твёрдое, что было в нянюшке Алиде, она вся была воплощением мягкости и уюта, а запах ванильных булочек, которые она любила на завтрак, прочно и неделимо соединился в моей памяти с обрывками воспоминаний о детстве.

В этих воспоминаниях всё подёрнуто сияющим флёром очарования, которым окутывает их прошедшее время. Они всегда наполнены ароматами свежей травы и маминых духов, древесной стружки в столярной мастерской, куда удалось сбежать, пока отец беседует с мастером о прикладе для нового охотничьего ружья, - ох, Ви, непоседа, и как Алида с тобой справляется, - запахом нагретой солнцем шерсти рыжего пони и нового кожаного седла на его спине. В них всегда - или почти всегда - улыбки друзей светлы, а дни, которые, болея, проводишь в кровати, подслащены медовыми пряниками или оладьями с малиновым вареньем, а то и шоколадными конфетами из лавки в городе, которые отец привозит в роскошной глянцевой коробке с бантом, и они лежат там в гнёздах бумажной мишуры, будто яйца волшебных птиц из сказок Алиды, которые она так искусно придумывает прямо на ходу.

Этот сон среди моих детских воспоминаний - как пятно чёрной смолы, в которую случайно наступаешь в лесу, собирая травы. Такая неприятность приключилась со мной после очередной болезни, когда я напросилась с мамой и сестрой за травами. Корни того дерева будто выросли передо мной из земли, полёт был недолгим и закончился шишкой на лбу, а чуть позже я обнаружила, что на подоле моего любимого платья красуется липкое чёрное пятно. Платье было розовым, потому и любимым, и позволить такой неуместной гадости оставаться на нём я не могла, поэтому потёрла нежную ткань и ахнула: пятно увеличилось в два раза, но черноты не растеряло.

Домой я шла, прикрыв следы своего несчастья наспех набранным букетиком цветов, - смекалки на это хватило, а смелости, чтобы признаться маме - нет, потому что, несмотря на пышный фасад нашей светской жизни, на деле мы едва сводили концы с концами. Мама бы не ругала меня, нет. Её красивые голубые глаза затуманились бы печалью, а тонкие пальцы, тщательно оттёртые от грязи и следов работы по дому, едва заметно бы пошевелились, считая, сколько денег уйдёт на новое платье или на хорошую портниху, которая заузит подол, вырезав испачканную часть и искусно переместив шов куда-нибудь в незаметное место.

Поэтому, хорошенько поразмыслив и потерев подол ещё раз, отчего пятно только разрослось, я переместила в незаметное место всё платье, постаравшись забыть о неприятности, и совершенно позабыв ещё и о том, что всё тайное рано или поздно всплывает. Причём в самый неподходящий момент.

То утро, помню как сейчас, было светлым и чистым, хоть и прохладным. В наших местах весна ранняя и дружная, снег сходит в начале марта, и ко дню рождения старшей сестры первоцветы уже поднимают свои белые чашечки над подстилкой из хвои между рыжих стволов. Мама накануне почему-то не пришла поцеловать нас на ночь, но мы списали это на её усталость: весь день маленькая Инэс капризничала, и мы с Талисой удручённо ждали, что у сестрёнки поднимется жар, а следом заболеем и мы. Наутро взволнованная мама поднялась к нам в спальню и сказала надеть лучшие наряды. Оказалось, вечером приезжал гонец, и мы ожидали теперь визита эскалто с востока, из Кервата.

Эскалто! Мы с сестрой переглянулись с восторгом и ужасом, потому что прекрасно понимали, зачем эскалто могут пожаловать в дом, где подрастают три девочки. Невеста эскалто - завидная судьба! Талиса бросилась к шкафу, а я рванула на себя ящик комода и замерла, потеряв дар речи. Конечно же, как я могла забыть! Скомканное платье лежало в нижнем ящике. Я разворачивала его в растущем дурном предчувствии, и мама, стоявшая за спиной, ахнула: пятно смолы пропитало складки смятой ткани, и подол был похож на кожу больного чёрной сыпью, которую переносят ядовитые болотные пиявки.

- Ви, как же так… - прошептала мама, касаясь нежными пальцами виска. - Ладно, ничего, солнышко… Достань зелёное.

Зелёное не было моим любимым, и я разрыдалась, а потом ещё пуще, обнаружив вдобавок, что оно мне мало. Отец ходил за дверью, половицы скрипели, во дворе служанка громко созывала кур, а я рыдала так горько, как только может рыдать десятилетняя девочка над розовым платьем, которое она испортила. Иногда я думаю, что именно с того дня мои воспоминания стали постепенно чернеть, теряя туманную светящуюся дымку, которая сглаживала острые края реальности, делая её похожей на мечту.

Мама, прости меня. Твоё надгробие из нежно-розового мрамора холодно на ощупь, как твои пальцы в то утро. Начало августа, третий день рождения Инэс, вскрик с верхнего этажа, из спальни родителей, а потом бесконечный топот ног по лестнице и грохот таза по ступенькам. «Энни, корова! Смотри, куда прёшь!» - «Простите, Халма!». Скрип половиц, шаги, шаги, потом крики, раздирающие душу, и наконец - «Уа-а-а! Уа-а-а!». Инэс плакала, когда ей сказали, что она теперь не младшая, а отец тоже плакал, - когда ему сказали, что у него родился сын.

Мама была счастлива. Все, кроме Инэс, были счастливы. Сестрёнка забилась в платяной шкаф и сидела там почти час, потом отец, радостный, раскрасневшийся, достал её оттуда и подкидывал в воздух, а нянюшка Алида причитала: «Ох, лорд Холлант, подвыпимши - да ребёнка подбрасывать»… Я пробралась к маме в спальню уже ближе к ночи, когда все легли спать, погладила нежные щёчки спящего брата и наклонилась поцеловать её.

- Иди ко мне, солнышко, - прошептала мама, откидывая одеяло.

Её постель пахла свежим бельём и травяным настоем, который доктор прописал, уезжая. Мама была красива какой-то чистой, светлой красотой: золотистые локоны, голубые глаза, счастливое, умиротворённое лицо.

Я запомнила её такой, какой она была вечером. Светлой, тёплой, с глазами цвета небесной синевы. Я не хочу помнить то утро, когда я проснулась в остром металлическом запахе крови, пропитавшей простыни и матрас под нами, и не смогла разжать холодные пальцы мамы на своих запястьях. Брат плакал в колыбели, я освободила руки, встряхнула и потёрла ладони, но моя сила, недостаточная даже для заживления царапин, вернуть к жизни не могла и подавно. Сияние было слабым, от отчаяния я задыхалась, дрожа, тёрла руки вновь и вновь, пока ладони не начали гореть, а перед глазами не почернело. Когда я очнулась, оказалось, что прошло четыре дня, а маму уже похоронили.

Над могилой сестры мрамор тёмен. Это кажется мне странным, ведь сестра унаследовала мамину красоту и светлые локоны. В то мартовское утро, когда я сидела в слезах над платьем, мама не сильно тревожилась из-за моего наряда. Тогда-то я горевала, но горе, отступив, обнажило осознание - всем было всё равно, какое платье на мне будет надето. Звездой в тот день была Талиса.

Сестра блистала. Думаю, в тот день отец тысячу раз мысленно поблагодарил жену за то, что она настояла на учителях танцев и музыки, за наши редкие и такие дорогие визиты к соседям, куда более обеспеченным. Талиса сидела, учтиво склонив голову со сложной причёской, аккуратно подобрав носочки туфелек, и перчатки на её белых руках сидели как влитые. Потом она исполнила пару мелодий на лире и мило побеседовала сначала с леди, которая приехала вместе с эскалто, а после - с высоким мужчиной с чёрными волосами.

- А ваши другие дочери? - Хорошо одетый мужчина глядел на меня строго, и я заёрзала на диванчике. - Юная леди, должно быть…

- Вивэ, - сказала мама, бесшумно поставив чашку на белом блюдечке на столик. - Она на год с небольшим младше Талисы. Совсем ещё дитя. Хотите и с ней познакомиться, ваша светлость?

- Милое дитя, - улыбнулся мужчина. - Она тоже владеет иллюзией?

- Два года назад она обнаружила дар исцеления. Но он очень слаб. Она сама часто болеет, к сожалению.

Мужчина спрашивал меня о наших землях и о лошадях, которые неизменно меня интересовали, о чём я не преминула сообщить, потом прошёл с отцом в кабинет и уехал лишь к вечеру. Через пару дней к парадному входу подъехала большая карета, но гостей не было, зато в дом внесли большой и явно очень тяжёлый сундук.

С того дня наша жизнь изменилась. Моё новое платье было длиннее чуть ли не на ладонь, а уж яркое настолько, что резало глаза. Мама днём была весела, а по вечерам грустнела, но я почти не обращала на это внимания: у меня наконец-то появился собственный, настоящий, живой пони. Из города мне привезли роскошную зелёную амазонку, но через год, когда я выросла и из неё, то перешла на мужские штаны - и опять всем было всё равно. Свобода! Она кружила голову, и тряская рысца Рыжика казалась мне полётом, безграничным и беспредельным. А вот Талиса отдувалась за нас обеих. Нескончаемые уроки, наставницы и учителя, куча книг и даже словари, и постоянные тренировки. Её радужные птицы были великолепны, её огненные кони исполняли дивные трюки, а я…

Нет, я не страдала и не завидовала. Моя сила почти никак не проявляла себя - так чаще всего и случается. Лишь эскалто, истинные маги, победители драконов, владеют настоящей силой, а то, что мы с сестрой обе получили её от родителей - редкая случайность. Было лишь немного обидно, что мне достался какой-то огрызок. Ни туда, ни сюда. Моих способностей не хватало даже на лечение царапин, и попытки наскрести в себе силу, чтобы просто осветить руками путь в тёмном коридоре, приводили к тому, что весь следующий день кружилась голова. Сестра не смеялась надо мной, да и некогда ей было теперь шутить. С утра до вечера бесконечный хоровод, и совсем не весёлый.