Эстафета

Третий полицейский участок городского управления внутренних дел, сегодня, как и во все предыдущие дни, жил своей привычной жизнью. Звонили телефоны, гудели компьютеры, хлопали двери. Составлялись доклады и отчёты, выписывались ордера и постановления. Изредка раздавался металлический лязг открываемого сейфа – в оружейной выдавалось табельное оружие. В дежурной части, нехотя, но с чувством неизбежности происходящего, принимались заявления от граждан.

День первый.

Следователь Пётр Сергеевич Л. сидел у себя в кабинете, в очередной раз предаваясь меланхоличным размышлениям – закрывать ли дело и отправлять его в суд, или прислушаться к своему внутреннему голосу, который подсказывал, что не все ещё обстоятельства выявлены надлежащим образом. Такая дилемма, в самом конце расследования, вставала неизменно – вроде всё раскрыто, доказательства собраны, и начальство давит, устанавливая жёсткие временные рамки для передачи дела по инстанции, но червячок сомнения неумолимо подтачивал фундамент его благополучного завершения. Вот и сейчас, он уже завязывал тесёмочки на папке, когда вдруг неожиданно и очень раздражающе прозвенел телефон. Он, запланировав выпить чашку кофе в тишине и одиночестве, обречённо выругался – утренние звонки были делом обыденным, повседневным, но неприятными от этого, меньше, не становились. Как правило, они несли с собой необходимость куда-то ехать, идти к руководству на «разбор полётов», готовить срочный доклад или выполнять надоевшую должностную рутину. Мысленно досчитав до семи – эта, взятая им на вооружение, тактика позволяла определить – срочный звонок или нет, он протянул руку и снял трубку.

– Пётр Сергеевич, доброе утро. У нас вызов, на Среднюю Морскую. Опергруппа уже работает­­­ – «любила дежурка подпортить начинающийся день!»

– А что там? Криминалисты уже выехали?

– Нет, Вас ждут. Там труп, не насильственный как будто. Криминалистам что передать? Вы с ними?

– Да, выхожу – с надеждой отсидеться в кабинете пришлось расстаться. Он вообще, в преддверии скорого выхода на пенсию, всё чаще ловил себя на этом желании – доработать без беготни, суеты и бесконечных выездов в адреса. Старенький портфель, подаренный когда-то женой, в связи с повышением по службе, и ставший ему верным спутником, как всегда был наготове.

Приехав на место, он увидел невзрачный, ещё советской постройки дом, где до сих пор сохранились коммунальные квартиры. Весь его внешний вид, словно намекал – «ничего хорошего не жди!» Кое-где посыпавшаяся штукатурка обнажала отсыревшие, в тёмных подтёках, плиты. Поржавевшая, в рыжих подпалинах крыша, бессчётное количество раз обожжённая солнцем и умытая дождями, щерилась в небо стволами антенн. Окна, одетые в современный стеклопакет, находились в большинстве, но попадались и старые, деревянные рамы. Скамейки, палисадник – всё как у любого похожего дома. Единственным украшением, немного отличавшим его от собратьев, было масштабное граффити, нанесённое на брандмауэр. Он на мгновение задержался – посмотреть, что там изображено: брутальный мужчина, в костюме и шляпе с широкими полями, типичный гангстер, держащий в одной руке бокал, а другой, прижимающий к себе красотку в длинном, вечернем платье. Та же, гипнотизировала его глаза томным, масленым взглядом, но в её руке, отведённой назад, грозно притаился миниатюрный, дамский револьвер. На фоне серого, хмурого заката угадывались очертания автомобиля – было понятно: уедет кто-то один. Композиция была выполнена в мрачных, чёрно-белых тонах, присущих модному стилю в искусстве и кинематографе, – он попробовал, но не смог вспомнить его название.

Возле парадной, укрываясь под козырьком от нудной мороси, такой обычной в это время года, их уже ждал районный участковый. Скривившись в сторону лифта, он повёл их по лестнице в квартиру на пятом этаже, где было обнаружено тело.

– Лифтам здесь, я бы доверять не стал. Сколько не ремонтировали, а они всё ломаются! – молодой лейтенант смущённо оправдывался, что приходиться подниматься пешком.

Войдя в квартиру, он застал картину совсем не соответствующую ожиданиям – никакой суеты, сопровождающей осмотр места происшествия или опрос свидетелей, не наблюдалось. Оперативники, приехавшие на вызов, развалились – один в кресле, другой на стуле, и пялились в свои телефоны. Судмедэксперт, сидя за столом и ни на что не отвлекаясь, заполнял бланки, быстро бегая авторучкой по бумаге. Один из оперативников, толковый малый по имени Глеб, близко знакомый ему по службе, встал с кресла и, потянувшись так, что звонко хрустнули суставы, стал докладывать.

– Приветствую! Прибыли по вызову, около часа назад. Позвонили, постучали. Пришлось вскрывать – минут двадцать слесаря из ЖЭКа ждали. Провели осмотр, ничего интересного, эпизод не криминальный. Сто процентов самоубийство. Каких-либо других версий рассматривать не приходится. Дверь была заперта на внутренний замок, посторонних никого нет. Окна закрыты, да и этаж, всё же, не первый. Предварительно, судя по положению тела – покойный, лёжа на диване, направил пистолет в область сердца и нанёс себе ранение, ставшее смертельным. Оружие, после выстрела, отскочило на пол, где мы его и нашли. Вот и Валентин Палыч, тоже склоняется к этой версии – Глеб, понимая, что своими выводами неуклюже влез в полномочия следователя, кивнул в сторону медэксперта.

Тот на секунду оторвался от своей писанины и махнул рукой в подтверждение: «что да, ничего заслуживающего внимания» – Всё так и есть. Прижал пистолет к груди и выстрелил. Смерть наступила мгновенно!

– Также, на столе, обнаружена предсмертная записка! – оперативник протянул ему, сложенный пополам, лист бумаги.

– Хорошо, спасибо. А личность погибшего? – он на секунду развернул лист, но потом, передумав, убрал его в портфель.

– Да, в бюро, на полке, найден паспорт на имя Сергея Ивановича С. Визуальное сходство с фотографией в паспорте полное. Регистрация по этому адресу. Рядом лежало разрешение на оружие. Наградное! – Глеб почему-то отвёл взгляд в сторону – Он из наших. В отставке.

– Ну вот. А ты говоришь ничего интересного! От кого поступил вызов?

– От соседа из квартиры напротив. Возвращался с прогулки, услышал выстрел. Говорит – испугался, зашёл к себе и сразу в «02» позвонил. Мы его пока домой отправили. Позвать?

– Нет, не надо. Позже сам зайду! – он решил всё же оглядеться для начала.

Комната, в которой они находились, служила для хозяина основным местом обитания. Обставлялась она, видимо, в давние времена – вся мебель была громоздкая и основательная, не лишённая претенциозности, но кое-где уже потёртая, поцарапанная и требующая ремонта. Угол у входа полностью занимал огромный гардеробный шкаф, вдоль одной из стен располагался сервант, а напротив него диван-раскладушка, находящийся сейчас в разложенном положении, с неубранным постельным бельём. Между сервантом и диваном, посередине комнаты, стоял большой, круглый стол. На столе, не застеленном никакой скатертью и покрытым изрядным слоем пыли, находился открытый, но выключенный ноутбук, лежали блокнот, с замусоленными страницами и заложенным в нём огрызком карандаша, и старенький, ещё кнопочный мобильник. Здесь же, одна на одной, стояли грязные тарелки и белая кофейная чашка, тоже не мытая. Присутствовал в комнате и телевизор, на тумбочке, возле окна. Окно же было завешено плотными, тёмными шторами, мало пропускавшими дневной свет. Уже упомянутое бюро, с открытыми ящичками, завершало обстановку.

На диване лежал сам, теперь уже бывший, хозяин. На нём был надет домашний халат, подвязанный поясом, ноги же, торчавшие из под халата, были голые: ни носков, ни тапок. Левая рука покойного была вытянута вдоль тела, правая, которой он держал пистолет, безвольно откинулась с дивана на пол. Орудие самоубийства лежало тут же, на ковре. Вся сложившаяся картина говорила о том, что человек принял добровольное решение уйти из жизни. Поза его была спокойна и расслаблена. Вот только лицо вносило явный диссонанс в это предположение. Выражение на нём, даже сквозь посмертные судороги, прямо кричало о невероятном страдании, о мучениях, перенесённых перед смертью. Складывалось ощущение, что несчастный, долгое время, был угнетаем каким-то неизлечимым недугом, приносившим ему жестокие боли.

Он прошёлся по комнате. Ковровое покрытие, с островками проплешин и обтрёпанное по краям, хотя всё ещё достаточно толстое, заглушало шаги. Стены были обклеены давно не менянными, бумажными обоями, когда-то яркими и имевшими презентабельный вид, но со временем выцветшими и потерявшими остатки свежести. Везде, на всех предметах, лежала пыль. Стекло в серванте было заляпано отпечатками пальцев, книги не стояли упорядоченно – корешками наружу, а были навалены вповалку, как попало. Пол тоже не отличался чистотой – кое-где валялись обрывки бумаги, нитки, а под столом и хлебные крошки. Липкое пятно на одном из стульев – видимо, что-то пролили, а вытереть, так и не удосужились. Уборка здесь явно была не в почёте. Но вот пустых бутылок, из-под алкоголя, традиционных спутников таких жилищ, он нигде не увидел.

– Послушай – он опять обратился к Глебу – А бутылок-то нет… вы на кухне смотрели?

Тот понял его сразу, с полуслова – Нет, на кухне тоже нет. Я думаю, он не был алкоголиком!

– Да? Интересно, кем же он был… А жена, дети? Есть кто-то?

– Вроде, как нет. Это со слов соседа, да и в паспорте отметок нет! Но и так…по всему видно, что он один жил. Но будем ещё уточнять – оперативник, помявшись, спросил – Пётр Сергеевич, мы тогда поедем? У нас летучка скоро.

– Да, конечно, забирайте ноутбук и телефон, отдадите технарям в отделе, пусть покопаются. Поезжайте. Дальше их дело! – он кивнул на криминалистов, которые деловито раскладывали свои инструменты, приняв эстафету у опергруппы – А я на кухню загляну, и к соседу.

В полутёмной прихожей, освещаемой лишь тусклым бра, одна лампа у которого перегорела, а пластмассовый плафон оплавился, всё говорило о том, что покойный действительно жил один – настенную вешалку украшало лишь мужское пальто, да старая ветровка, а на обувной полке приютились расхлябанные кроссовки и ботинки, стоптанные и со стёртыми подошвами. И вешалка и полка тоже находились в состоянии близком к аварийному – вешалка, из-за вылетевшего крепления, покосилась набок и посередине не хватало пары крючков, а расшатанная, хлипкая полка была забрызгана уличной грязью, уже присохшей, но так и не дождавшейся тряпки. На коврике у входа скрипел под ногами песок. Он наклонился и тщательно осмотрел обувь – ни на ботинках, ни на кроссовках не было видно каких-либо следов недавнего пребывания на улице, что при дождливой погоде, стоявшей несколько последних дней, обнаружилось бы сразу. Он поочередно засунул руку в оба ботинка – абсолютно сухие стельки, никакой влажности внутри – «Да, определённо, хозяин не выходил минимум несколько дней!»

Мельком, не рассчитывая увидеть там ничего, что могло бы дополнить сложившееся мнение, заглянув на кухню, он направился к выходу из квартиры – протокол был обязателен и требовал личной встречи с единственным свидетелем. Однако, уже подойдя к двери, он резко повернул обратно, и теперь уже зашёл на кухню полностью.

На полу, под мойкой, находился предмет, привлекший его внимание. Там, как это обычно бывает в доме, где есть животное, стояла миска с молоком. Второй посудины, для корма, почему-то не было. Молока в миске осталось ровно наполовину. Он наклонился и, поднеся её к носу, принюхался – молоко, судя по запаху, было свежее, не скисшее. Покрутив головой, он ещё раз оглядел всю кухню – при всей способности быть незаметной, кошка, всё же, не призрак. Спрятаться она нигде не могла, оснащение здесь было поистине спартанским – холодильник, газовая плита, да стол, с встроенным в него, шкафчиком. И повсюду симптомы полной апатии и пренебрежения: на плите следы пригоревшего жира и остатки убежавшего кофе, створка у сушилки болтается на одной петле, а раковина наполнена грязной посудой. Стульев не наблюдалось – как он догадался, их унесли в комнату оперативники. Он открыл холодильник – на фоне явного запустения прямо таки бросились в глаза три литровых пакета с молоком. Ещё один, открытый, стоял сбоку в дверце. «Кошка, кошка!» – не осталось никаких сомнений. Для собственного спокойствия он заглянул и в шкафчик: тарелки, чашки, какие-то ёмкости для хранения круп, пара кастрюль с почерневшим дном, сковорода с отломанной ручкой – одним словом, весь тот хлам, который почти не используется, но методично копится и никогда не выбрасывается. Так и пылится годами, в надежде дождаться своего часа и быть извлечённым на белый свет. Внутренности шкафчика, как и остальные вещи в доме, несли на себе печать времени и неухоженности. Кошка, конечно, могла туда забраться, но только если бы умела открывать лапой дверцы. «Не за холодильник же она залезла» – глупо, но он всё же проверил и там.

Остановившись перед соседской дверью и уже собираясь постучаться, он услышал удаляющиеся шаги и обрывки фраз – Глеб и его напарник спускались вниз. Он, не тратя время на раздумья – как отнесутся к такому странному вопросу, подошёл к перилам и, наклонившись в пролёт, громко, чтобы они услышали, спросил:

– Глеб, подождите! Вы когда квартиру осматривали, кошку не видели?

Шаги на лестнице прекратились, разговор оборвался, и на мгновение повисла пауза, видимо там не сразу сообразили, о чём речь:

– Пётр Сергеевич, извините, не расслышал! Кошку? – он представил, как парни удивлённо переглядываются – «совсем старый рехнулся». Он знал, что о нём, среди коллег, устоялось мнение – «немного не в себе», связываемое с его возрастом и предпенсионным состоянием.

– Да, там на кухне миска с молоком на полу. Значит и кошка должна быть. Не обратили внимание?

– Нет, Пётр Сергеевич, кошки не было!

– А не могла она мимо вас проскочить, когда вы дверь открывали? – он рискнул позанудствовать: существование кошки, при наличии миски с молоком, казалось абсолютно логичным.

– Нет, точно не было. Мы заходили все вместе, кто-нибудь, да заметил бы!

– Ладно, извините, что задержал! – всё-таки непонятно: по всем признакам в доме имелось животное, но значения этому, никто, почему-то, не придал!

Беседа с жильцом, из квартиры напротив, который и вызвал полицию, услышав громкий хлопок похожий на выстрел, ничего нового не дала. Всю эту информацию следователь уже знал – погибший жил уединённо, тихо, никто к нему не приходил, с соседями отношений не поддерживал, только здоровался, встречаясь на лестнице. Из дома выходил редко, в основном, когда нужны были продукты. Кем и где он раньше работал, есть ли у него дети – сосед тоже не знал. Но, судя по всему, был совсем одинок. До приезда полиции из квартиры никто не выходил – «Я выгуливал собаку и уже поднимался к себе, когда это произошло, а после вызова наблюдал в глазок». На вопрос – были ли у погибшего домашние животные, сосед сразу отрицательно замотал головой, словно сама мысль, допускающая это, являлась полной нелепостью – «Сергей Иванович о себе то, не мог позаботиться, вид у него запущенный, брюки мятые, обувь нечищеная, дома, в прихожей свет не горит, всё старое, ломаное». Был он у него, за всё время их знакомства, всего несколько раз, и то совершенно случайно и недолго, и никаких кошек-собак не заметил.

Поблагодарив соседа за бдительность, и предупредив, что его вызовут в управление для соблюдения формальностей, он снова отправился на место происшествия. Там его с нетерпением ждали санитары, которым была нужна только его отмашка, чтобы забрать тело. Получив её, они ретиво взялись за дело: нисколько не церемонясь, стали упаковывать покойного в пластиковый мешок, подчёркнуто весело поторапливая и подбадривая друг друга – «Ну, руку то ему выверни, не стесняйся – видишь не пролезает, цепляется как, не хочет с жилплощади съезжать». В конце концов, применив грубую физическую силу, перевернув туда-сюда раза три, они впихнули-таки его в мешок. Криминалисты, сделав всё необходимое в подобных случаях, тоже уже скучали: эпизод действительно, с точки зрения их науки, был неинтересным – без всяких сомнений самоубийство. А вот у него, что-то внутри свербило и не давало возможности согласиться с тем, что дело это заурядное. Если на первый взгляд, то выходило всё очень просто – человек, не имея ни семьи, ни детей, устав от одиночества и пустоты, его окружающей, чувствуя отсутствие перспектив, взял и свёл счёты с жизнью. Вот так! И нечего здесь что-то выдумывать! Но сопоставление фактов и наблюдений говорило ему про другое – их бывший коллега далеко не стар: он хоть и на пенсии, но вышел не по возрасту, а по выслуге лет, как сотрудник органов; не был подвержен алкоголизму, что не редко сопутствует одиноким людям, не способным найти себе занятие. Здесь не та ситуация! Мог ещё, и пожить, и отношения с кем-то наладить! Нужно конечно узнать, не болел ли он чем-то серьёзным, – и возможно, устав бороться с недугом, предпочёл такой исход? По приезду в управление, сразу нужно будет отправить запрос в районную поликлинику. Но даже при таком раскладе – если человек обдумывает самоубийство, готовится к нему, разве он не позаботится о том, что бы пристроить своего питомца в чьи-то руки? Не выходила, эта чёртова миска с молоком у него из головы…

Отпустив криминалистов, он решил снова пройтись по квартире. Иногда он так делал – отправив всех, оставался один, погружаясь в атмосферу места. Надеялся, что в тишине, когда никто не отвлекает, не крутится под ногами, ему откроются новые обстоятельства и подсказки, способные привести к пониманию произошедшего. Что наедине с самим собой, сможет посмотреть на событие под другим углом. И зачастую ему это удавалось! Стоя рядом с постелью, на которой ещё сохранился отпечаток человеческого тела, он пытался увидеть что-то, что может быть пропустил при первом осмотре комнаты. Некий таинственный знак! Но комната хранила молчание, не выдавая своих секретов. Ему вдруг подумалось – «наверное, зря я ищу какую-то загадку и на самом деле это обычный суицид потерявшего смыслы и цели человека, без всяких подводных камней».

Он подошёл к окну и распахнул тяжёлые, светонепроницаемые шторы – вдруг при дневном свете что-то изменится? На подоконнике лежала большая, формата А4, толстая тетрадь. Больше там ничего не было, что, при общей захламлённости, выглядело даже необычно.

В этот момент, откуда-то со стороны прихожей, послышался звук, отдалённо напоминающий шлепок по твёрдой поверхности – негромкий, но достаточно чёткий. Быстро взяв тетрадь и положив её в портфель, он вышел в коридор. Визуально, здесь ничего не изменилось, но вот дверь на кухню была теперь приоткрыта, совсем немного, в щель толщиной с руку. На кухню уже вернулись стулья, вероятно, кто-то из приезжавших на выезд занёс их обратно. Он медленно опустился на ближайший стул, придерживаясь за край стола, и еле слышно, одними губами, чертыхнулся. Взгляд его был прикован к миске, по-прежнему стоявшей под мойкой. Только молока там больше не было! Вдруг он почувствовал лёгкий холодок, пробежавшей у него по спине, странное волнение – предвестие будущих неприятностей. Какое-то гадкое, тревожное состояние, самое плохое в котором, что не понимаешь предмет угрозы, и то, откуда она может исходить. Но стряхнув оцепенение, он незамедлительно овладел собой – в его профессиональной деятельности ситуации встречались разные, и мистики тоже хватало. Он, с удовлетворением от подтвердившейся гипотезы, подумал – «Всё-таки она где-то здесь, просто испугалась, забралась куда-то – столько чужого народу в доме. А как все ушли, вот она за молоком и пришла».

Решив, что тратить время на поиски больше не будет, он достал из холодильника открытый пакет молока, наклонился и щедро наполнил миску – «Посмотрим, насколько тебя хватит!»

Ещё не успев выпрямиться, он услышал тихий звук у себя за спиной. Словно что-то, почти невесомое, мягко приземлилось на пол. Он обернулся, и редкая улыбка, невольно, засветилась на его лице – кошка, хитрая и коварная, как он сам себе уже придумал, превратилась в маленького, чёрного котёнка, сидевшего прямо в центре кухни. Котёнок был совсем крохотный – большими, чуть замутнёнными глазами он смотрел, то на незнакомца, распоряжающегося в его доме, то в сторону молока. Но взгляд его выражал не испуг, а только любопытство, так присущее кошкам в юном возрасте, да, пожалуй, ещё нетерпение. Следователь, не сомневаясь ни секунды, в чём состоит желание малыша, отодвинулся ближе к окну, давая ему проход. Тот же, на удивление шустро, немного косолапя, устремился под мойку, и сразу начал жадно лакать содержимое. Да так активно, что капельки молока разлетались по сторонам, попадая на стены и пол. Ещё не расставшись с умильным настроением, он удивлённо подумал – «Какой же ты прожорливый, однако. Ну ладно, спишем это на волнение, которое тебе пришлось пережить сегодня!» Затем, задумчиво оглядевшись, он пришёл к выводу, что непонятно откуда тот появился, и где вообще прятался. Но сконцентрироваться на выяснении этой загадки, не дала задача более насущная, требующая безотлагательного решения – куда теперь девать это беззащитное, симпатичное существо?

Оставив своего юного подопечного наслаждаться любимой вкуснятиной, он решил опять посетить небезучастного, к остальным жильцам дома, соседа. Может, удастся пристроить котёнка к нему.

– Ещё раз прошу прощения за беспокойство! Там, как выяснилось, у погибшего живёт котёнок, совсем крошечный, не знаю даже, сколько ему…месяца два-три, не больше. Если бы вы смогли его приютить, то было бы просто здорово! Как близких найдём – заберут, я думаю. А пока, не знаю, куда его деть! – он, в который раз, перейдя лестничную площадку, обратился к соседу с такой вот эксцентричной просьбой, сопровождая её, для убедительности, дружеским рукопожатием.

– Котёнок? У Сергея Ивановича? Очень странно… Если только он недавно завёл! Никого ведь не было, никогда! – тот, всем своим видом показывал, что словам следователя верит с трудом.

– Да он малютка совсем! Сергей Иванович и не выводил его никуда из-за возраста! Поэтому и не видели! А так он симпатяга просто! И тихий, незаметный! Хлопот с ним минимум! – включился следовательский фирменный стиль – ошеломить оппонента аргументами и доводами, подводя его к необходимому признанию.

Но этот оппонент оказался «крепким орешком». Посокрушавшись, весьма искренне, на невозможность помочь, сославшись на собаку, он твёрдым образом отказался, посоветовав или пройтись по другим жильцам, или обратиться в приют для животных.

«Действительно, отвезти тебя в приют что ли?» – он, вернувшись в квартиру, обнаружил котёнка всё там же, на кухне. Насытившись, тот, доверчиво и жалобно смотрел на следователя, как будто чувствовал, что решается его участь. Миска опять была пуста. Он присел рядом с котёнком – «У тебя всегда такой хороший аппетит? Или очень любишь молоко?» – плавным, чтобы не спугнуть, движением протянув руку, он аккуратно погладил его по голове. Последовавшее за этим громкое, довольное мурчанье – когда внутри у кошки раздаётся хрумкающий, невероятно приятный для слуха, звук, решило всё дело – «поживёшь немного у меня, никто против не будет, я живу один». Позже, выходя из парадной, он бережно, стараясь сильно не трясти, держал в руках коробку из под обуви, найденную в кладовке. Портфель, прижатый локтем, поместился у него подмышкой. Забрать из холодильника молоко, рук уже не хватило.

Дома он выпустил узника на свободу и, открыв двери в туалет, в ванную комнату и кухню, предоставил тому возможность знакомиться с новым местом обитания. Квартира у него была небольшая, по странному совпадению тоже однокомнатная, как и та, из которой они только что приехали. Из мебели ничего лишнего – ничего, что не заключало бы в себе какой-либо функционал. Никаких старомодных бюро, никаких допотопных сервантов. Спал он, правда, на похожем раздвижном диване. Но на этом все сравнения заканчивались – ломаных вещей, принципиально, в доме не держал, а за чистотой и порядком следил пунктуально. Семейная жизнь его, по трагическим обстоятельствам, закончилась рано – он был женат, но жена, много лет назад, погибла в авиакатастрофе. История была резонансная, много было тогда сломано копий во время поиска виновных. С тех пор он так никого и не нашёл, не встретил ту, которая смогла бы, хоть отчасти, заменить погибшую супругу. Поначалу он очень болезненно переживал утрату, не мог прийти в себя, найти себе место, а потом как-то втянулся в холостяцкий быт, погрузился с головой в работу. Ну а дети… детей они завести так и не успели. Мама его очень переживала, расстраивалась, что не с кем понянчиться, хотя её поддержка сильно помогла в первые месяцы, когда он совсем потерялся – оставалась у него ночевать, готовила, всё пыталась его как-то отвлечь, вернуть к жизни. Надо отдать должное – при всём желании иметь внуков, она весьма деликатно отнеслась к его личной жизни, точнее к её отсутствию, и не настаивала на новых отношениях. Видимо понимала, что жена была для него той единственной, с кем он мог разделить радости и невзгоды. Вот и проживал он свои дни с болью и горечью, что так в его судьбе всё сложилось. А в последние годы, особенно после того, как ушла мама, не спасала и работа – он устал от жестокости и грязи ей сопутствующих, и осталась одна лишь боль, обострявшаяся в памятные дни. В дни рожденья, знакомства, свадьбы и в день её смерти – тогда он выбирался на кладбище и подолгу сидел на скамеечке, возле скромного памятника. На горизонте уже маячила пенсия, он вроде ждал её, торопил, а как будет жить, чем займётся – даже не представлял.

Он вынул из сушилки два блюдечка и поставил их на пол, тоже под раковину – пусть его гость чувствует себя как дома. Молоко он покупал редко, вот и сейчас ему пришлось бежать в магазин через дорогу. Там он слегка запутался – какой жирности нужно молоко для кошки в таком возрасте? С кормом было проще, взял для котят до 3х месяцев. Вернувшись, он наполнил блюдце до самых краёв, а в другое выдавил весь пакетик – нужно было отправляться на работу: он подозревал, что его уже заждались, а как скоро он сегодня закончит – неизвестно.

В управлении для него уже была подготовлена информационная записка о бывшем сотруднике МВД – он поразился такой оперативности. Очевидно, без начальственной руки не обошлось! Данных на погибшего набралось немного. Не женат, бездетный. Четыре года как на пенсии – уволился сразу, как подошёл необходимый возраст. Каких-то героических историй за ним замечено не было. Рядовой, честный служака. Стандартный запрос, в банки и судебным приставам, ни долгов, ни кредитов не выявил. По этому направлению всё было чисто, мотивы самоубийства не прослеживались. Версия про алкоголизм, которую он отмёл ещё утром, также не подтверждалась – в профильных учреждениях на учёте не состоял. Жил действительно спокойно – ни на него, ни от него, по адресу проживания ни одной жалобы зарегистрировано не было. Что все эти знания давали для расследования? Почти ничего! Зацепиться было не за что.

Вдруг, словно где-то там, в большом кабинете, почувствовали его колебания, раздался звонок.

– Смотрю ты уже на месте. Ну, докладывай, что там по нашему суициднику? Какие версии? – начальник управления считал, что здороваться, при разговоре по телефону, с подчинёнными вовсе необязательно. И в своей излюбленной манере, сразу брал быка за рога.

– Добрый день! Да, собственно версий пока нет, ни одного мотива, явного, не найдено – он знал, что говорит совсем не то, что хочет услышать собеседник, но и придумывать ничего не хотелось.

– Послушай, мне вот это сейчас не нужно. Нам всем, это не нужно! Уже звонили из главка, настойчиво интересовались, что у вас там с бывшими сотрудниками происходит? Что они того… Вешаются! Что вы им внимания не уделяете? Заброшенные они у вас?

– Да он, в общем-то, не повесился, застрелился! И служил не у нас, а в Красногвардейском районе – он уже понял, что его начальству наскипидарило хвост его начальство, и легко отделаться не получится.

– Так, давай ты мне здесь не будешь политику партии разъяснять! У нас, не у нас! Территория наша? Значит – работаем, выясняем! Какие дальнейшие шаги запланировал?

– Вот, планирую запрос, в поликлинику по месту жительства. Может он болел чем-то, неизлечимо? В ноутбуке покопаемся, посмотрим какие связи, контакты у него есть… были.

– Всё, не тяни, проработай все варианты! Не забудь доложить! – на том конце оборвали разговор так же резко, как и начали.

Дозвониться до поликлиники удалось, лишь провисев на проводе минут десять. Представившись и сообщив о цели своего звонка, он, в ожидании, когда в регистратуре найдут медкарту, отложил трубку и достал из портфеля листок с предсмертной запиской. По совести, сделать это нужно было гораздо раньше. Развернув бумагу и прочитав содержимое, он ощутил то, что называется удар под дых – логичная гипотеза о добровольном, невынужденном самоубийстве затрещала по всем швам. Крупным, неровным почерком на листе были написаны слова, способные перевернуть всё дело с ног на голову – «Я так больше не могу. Он меня никогда не отпустит!»

Какое-то время он сидел, бессмысленно уставившись на клочок бумаги, словно в надежде, что буквы в нём поменяются местами и образуют фразы, придающие посланию иной смысл. Сейчас, по вновь открывшемуся факту, расследование радикально меняло направление – возникала перспектива возбуждения уголовного дела. Подозрение на доведение до самоубийства, следовавшее из записки, означало, что был кто-то ещё. Тот, о ком в ней шла речь. Тот, кто после выявления обстоятельств одинокой жизни погибшего, не просматривался совсем. И, тем не менее, его следовало искать и найти. Он, погрузившись в свои мысли, не сразу услышал, что в трубке, настойчиво и уже раздражённо, пытаются привлечь его внимание.

– Вы заснули там что ли? У меня, между прочим, линия для приёма обращений, а не для консультаций на посторонние темы!

– Да-да, извините, отвлёкся. Вы нашли что-то? – ему стало неловко за свою оплошность.

– Так, а что вас интересует? Здесь ничего нет, карта пустая практически! – буря на той стороне потихоньку затихала.

– Пустая? То есть, никаких болезней? Совсем-совсем?

– Нет. Ваш товарищ четыре года назад перевёлся к нам из ведомственного учреждения, анализы и результаты обследований, которые он там проходил, подшиты. А к нам он не обращался ни разу! Диспансеризаций не проходил. У вас ещё что-то?

– Да, извините, один вопрос, последний… А в медкарте, из предыдущей поликлиники, есть что-нибудь интересное? Может, какие-то болезни… трудноизлечимые? – он понимал: вопрос о медицинском суициде нужно закрыть раз и навсегда!

– Нет, всё чисто. Анализы в норме. Заболеваний серьёзных не отмечено, грипп, ОРЗ, как у всех. При переводе никаких рекомендаций передано не было.

– Спасибо вам большое. Извините, ещё раз, за беспокойство! – он поспешил закончить разговор, версия о болезни не подтвердилась.

Подготовив отчёт о начале доследственной проверки, он пришёл к неутешительному выводу – отпала главная версия о причине самоубийства. Зато появились косвенные доказательства, что был кто-то ещё. Этого «кого-то» и нужно искать. С этой целью он вызвонил Глеба и дал ему задание – ещё раз проверить все связи покойного, поискать родственников или просто знакомых, с кем тот мог поддерживать контакты. Опросить бывших коллег, пройтись по соседям. Окончательно стало ясно – закрыть эпизод по-быстрому не получится. Ближе к вечеру вспомнив, что живёт теперь не один, он решил уйти пораньше – как там его маленький приятель освоился? Где-то он слышал про особенность кошачьих – они с трудом привыкают к новому жилищу. Вдруг, из вредности, тот начнёт драть диван или кресло…

В прихожей он ощутил лёгкое волнение – никто не вышел на звук открываемой двери, и в квартире стояла привычная тишина. Никаких шорохов, звуков, подсказывающих, что теперь тут есть кто-то ещё. Не так он себе представлял кошку в доме. «Наверно свернулся клубочком и спит» – его настиг неожиданный прилив нежности, которая, в его суровой, холостяцкой жизни, была очень редким явлением. Но пройдя на кухню, он увидел, что «клубочек» не спит, а сидит рядом с опустошённым блюдцем – всё молоко было выпито, а вот корм тронут не был. Котёнок внимательно смотрел на вошедшего, ловя каждое его движение. В подступивших серых сумерках глаза его таинственно мерцали.

«Да ты оказывается молочная душа! Вискас совсем не ешь?» – он нагнулся, и с нескрываемым удовольствием, указательным пальцем почесал котёнку лоб. Через минуту, присев на стул, он любовался, как тот уплетает, за обе кошачьи щёки, долгожданное лакомство. И опять, в который раз за этот длинный день, он поймал себя на нечаянной улыбке. Такого хорошего настроения, у него не было уже очень давно. Затем, добавив ещё молока – при этом котёнок поймал его руку и благодарно об неё потёрся, он вернулся назад в прихожую. Открыв портфель, оставленный на входе у вешалки, он просунул туда руку – достать телефон: его, будучи дома, он всегда держал рядом, чтобы не пропустить звонок. Звонки по вечерам случались нечасто и только с работы, связанные с экстренными ситуациями, вызовами в адреса. Но сейчас его рука наткнулась на какой-то посторонний, прямоугольный предмет, занимающий целое отделение. Вытянув его наружу, он даже присвистнул от удивления – «Вот это я растяпа, беспамятная!»

Это была тетрадь, найденная им за шторой на подоконнике, на месте утреннего ЧП. Он машинально, не вдаваясь в смысл написанного, пролистал её – первые несколько листов заполнены крупным, знакомым уже почерком, дальше тетрадь была полностью чистой. «Дневник что ли, покойного, а если дневник, то какой-то куцый. Хотя… при жизни, которую тот вёл, там и записывать то особо нечего, никаких событий!» – он бросил тетрадь в комнате на стол, решив пробежаться, перед сном, по её содержанию. Вдруг там найдётся что-то, что укажет на загадочное – «он меня никогда не отпустит»… Если же нет, то всё равно, следовало определить необходимость приобщения записей к проверке. С этими рассуждениями он и отправился принимать ванную, предварительно не отказав себе в удовольствии снова полюбоваться своим питомцем. И вот уже теперь, наевшись досыта, тот спал прямо на стуле, в классической кошачьей позе. Он вдруг явственно почувствовал, как дом его, до этого столько лет пустой и нерадостный, становится уютным и тёплым, словно в него вдохнули живительную силу. Впервые, после гибели жены, под его крышей появилось существо, ему не безразличное и приносящее положительные эмоции. И как это ему раньше не пришла на ум такая идея – завести кошку или собаку?

Набрав в ванну воды, он погрузился сразу в две стихии – в горячую воду, так приятно обволакивающую после мелкой, нудной мороси, царившей на улице и в свои мысли, крутившиеся вокруг предсмертной записки. Она портила всё – если не удастся выйти на того, кто в ней упомянут, то «дело труба». А как его найти, при почти полном отсутствии связей у погибшего? На оперов, естественно, была надежда, но, исходя из практики, он знал наизусть все подобные ситуации – в лучшем случае у одиноко живущего, немолодого уже человека могли быть либо дальние, либо близкие родственники, но, как правило, отношения к делу не имеющие. Ни долгов, ни болезней, ни семейных проблем – ничего, что могло спровоцировать такой финал. Если только долг частному лицу, но опять же – где его искать? В своих расследованиях он ненавидел это сильнее всего – слепое тыканье из угла в угол, когда не знаешь, что и как докладывать наверх. В конце всех этих рассуждений, не придя ни к какому выводу касательно доставшегося ему дела, к одному решению он всё же пришёл – «если родственники найдутся, то котёнка отдавать им не обязательно. Пусть уже остаётся у меня, раз ко мне попал – значит неспроста, значит так предназначено!» И даже обидное недоразумение, случившееся вскоре, не лишило его этой уверенности.

Согревшись и получив заряд энергии, хоть и небольшой, но очень ему необходимый, он, вытирая голову полотенцем, чуть не споткнулся на пороге комнаты – тот, чья судьба буквально как полчаса была определена, забравшись на стол и утробно урча драл передними лапами тетрадь, да с таким упоением и усердием, словно видел в ней своего кровного врага. При этом его задние лапы проскальзывали на гладкой, полированной поверхности, и он, медленно и неумолимо, двигался к краю стола. Тетрадь, в которую разбойник вцепился, не желая её отпускать, перемещалась в том же направлении. Ещё минута, и всё обрело бы совсем комичный вид – падение хвостом вниз виделось неизбежным. Поэтому, шагнув вперёд, растопыренной пятернёй правой руки он подхватил котёнка под живот и приподнял кверху, а левой стал освобождать тетрадь из маленьких, но цепких когтей хищника, мимолётно поймав его крайне недовольный и остервенелый взгляд. По результатам нападения обнаружилось, что когти были не только цепкие, но и чрезвычайно острые – заполненные листы, все четыре, оказались порваны в клочья, да так, что из текста не осталось, целиком, ни одного фрагмента. Обложка же, как ни странно, не пострадала вовсе, как будто её приподняли, открывая путь к внутреннему содержимому. Он, бережно опустив котёнка на диван, укоризненно погрозил ему пальцем.

«Ну и что ты безобразничаешь? Посмотри, сколько мусора! А если там что-то важное было? Как теперь разобрать? Вредитель!»

А тот, совершенно не смущаясь своего поведения, с лукавым и хитрым выражением наблюдал, как его обличитель, собрав обрывки, почему-то не отнёс их в ведро, а стал кропотливо и педантично раскладывать на столе, видимо, пытаясь воссоздать былой порядок. Несколько слов, которые уцелели на клочках бумаги, привлекли его особенное внимание – авария, погибли, разбился. Другие сохранились частично, например «астрофа» могла означать «катастрофа», а «ертв» возможно «жертв». Всё это давало много «пищи для размышлений», но уловить контекст послания не представлялось возможным. Провозившись, таким образом, чуть ли не час, и поняв, что собрать и прочитать текст обратно не получается, он аккуратно ссыпал обрывки в файлик и спрятал в портфель – «попробую завтра уговорить экспертов, может у них что-то выйдет!»

Расстелив себе постель, он достал из шкафа запасное покрывало и сложил его на кресле, предложив, в качестве спального места, котёнку, который не заставил себя долго ждать и тут же с удобством там устроился. И вообще, за весь оставшийся вечер, он не увидел и капли раскаяния у своего четвероногого товарища – тот вёл себя, как ни в чём, ни бывало. Уже засыпая, приоткрыв на секунду глаза в сторону пятна, чернеющего на кресле, его как осенило –

«А ведь я сам виноват, коту нужен коврик для точки когтей, как это я не догадался! Они у него растут, чешутся, вот он и нашёл, обо что их можно поточить».

Почему тот не воспользовался для этих целей более подходящими предметами – диваном, креслом или ковром в прихожей, он даже не задумался. Он заснул так быстро и крепко, как давно не получалось – обычно приходилось ворочаться с боку на бок, постоянно поправлять подушку, выходить пить по нескольку раз за ночь, а сон, с трудом овладев его организмом, снова предательски пропадал. Сегодня же всё было по-другому.

Уже далеко за полночь он проснулся, с тяжёлым сердцем и чувством неясного беспокойства, кисти рук онемели – он не знал в какое положение их привести и что сделать, чтобы вернуть им подвижность. В голове пульсировала жилка, не больно, а всё-таки назойливо и противно. Вдруг он что-то вспомнил и, резко поднявшись на диване, увидел два мерцающих жёлтых пятна – они были направлены в его сторону и пристально, не отрываясь, за ним наблюдали. Испугавшись на мгновение, но тут же вспомнив, кому они принадлежат, он рассмеялся – смех его походил больше на хрип, на простывшее сипенье, издаваемое больным горлом. Затем, предположив, что на новом месте может быть некомфортно, он тихонько постучал по дивану ладошкой:

– Иди ко мне спать! Хочешь? Только в ноги…

Едва успев подумать, не без доли юмора, что вот – он уже и с животным разговаривает, как котёнок мягко приземлился на диване – прыжок был молниеносным и бесшумным одновременно.

День второй.

Следующий день не принёс никаких подвижек в расследовании. Сунувшись, поочерёдно, к двум экспертам, он везде получил категорический отказ – фрагменты, оставшиеся после кошачьего вторжения, были исключительно мелкими, а слов, годных к прочтению, всего около десяти. С большой долей вероятности можно было предположить, что речь, в потерянном послании, шла о катастрофах, авариях или ещё о каких-либо чрезвычайных происшествиях. Впрочем, вывод этот лежал на поверхности, он к нему пришёл и сам, без всяких экспертиз. После обеда подоспело заключение криминалистов – выстрел произведён в упор: по следам пороховых газов и форме пулевого отверстия однозначно следовало, что ствол был прижат к сердцу, а отпечатки на оружие принадлежат лишь его владельцу. От полной безысходности, он начал проверять в интернете информацию, выдаваемую по запросам упомянутых в растерзанной тетради слов. Не видя никакой, даже косвенной, связи между этими словами и гибелью бывшего коллеги, он окунулся опять, как много лет назад, когда сам потерял близкого человека, в море людских трагедий. Пытаясь справиться с нахлынувшими, горькими воспоминаниями, он читал о разбившихся в авто или авиакатастрофах, про несчастные случаи на объектах повышенной опасности, про погибших на пожаре или в техногенной аварии. Неожиданно для самого себя, у него сложилось мнение о невероятной многочисленности таких происшествий – вроде как кто-то взял и ручку тумблера, регулирующего их количество, поднял в максимально высокое положение. Этот «кто-то» не гнушался ни жизнями взрослых, добровольно и осознанно идущих на смертельный риск, ни жизнями детей, ставших заложниками взрослой беспечности и преступной халатности. Здесь было всё: от банальных выездов на встречку и столкновений лоб в лоб, от ставших уже обыденными бытовых убийств до абсолютно диких эпизодов гибели детей, которых не смогли защитить ни родители, ни государство. Перед глазами встала картина из прошлого, только прошлое это всегда с ним – он сидит один в кухне, на столе остывает кофе, по новостям, только что, передали о самолёте, разбившимся при заходе на посадку. Самолёт, на который он её проводил буквально три часа назад. И выживших нет. А за окном весна и радостная апрельская капель. И больше ничего. Он тогда не вдавался особо в выводы комиссии, не следил за разбирательством в причинах – плохое техническое состояние, ошибка пилота или ещё что. Ему было неинтересно. Родного человека не вернёшь – это не исправить. А искать виновных – слишком хорошо он знал, как работает вся система. Прошли годы и ничего не изменилось. Всегда найдётся кто-то, кто собственную, пусть даже копеечную, выгоду поставит выше здоровья и жизни других людей. Так было, есть и будет всегда! И бороться с этим, если уж не борются те, кому это положено, сродни битвы с ветряными мельницами. Весь его опыт работы следователем лишь подтверждал эту теорию. Сейчас, всё что ему хотелось – завершить это, вероятно последнее уже, дело, как можно быстрей. И не погрешить против совести. Несмотря на свой, совсем не критичный, возраст, он ощущал себя почти стариком. Не физически, конечно, а душевно.

Уйдя с головой в воспоминания, он очнулся только в тот момент, когда рабочий телефон стал надрывно трезвонить, возвращая его от фантомов прошлого к реальности. Звонил Глеб.

– Пётр Сергеевич, добрый день. Я ещё раз всё проверил, как вы и просили. Съездил в его бывший участок, там с ребятами местными поговорил. Связи с коллегами, после увольнения, он не поддерживал, да и во время работы, никто не помнит, чтобы он с кем-то близко дружил. Со всеми на расстоянии держался. Но сказали, что была жена – там какая-то история, печальная.

– Хорошо, а что за история? Может в архив, к кадровикам? – на секунду мелькнула надежда на зацепку, ниточку, за которую можно будет потянуть.

– Да собственно уже… был там – Глеб вдруг как-то замялся, словно не знал, как продолжить. На него это было совсем не похоже, репутация за ним сложилась, как за прямым, не увиливающим от тяжёлых объяснений, человеком.

– Так и что же? Бросила она его? – он тоже, не зная сам почему, почувствовал смутное волнение, тревогу на душе, как будто на гладкое, спокойное озеро ветерок нагнал мелкую рябь, но порывы усиливаются, а вместе с ними и рябь – превращается в волны, захлёстывающие хлипкую лодочку. И тревога эта растёт с каждым следующим ударом волн о непрочные борта.

– Ну, как бросила… нет, не бросила… просто – Глеб, собравшись с духом, всё-таки закончил – она погибла, за несколько лет до его отставки. Была на отдыхе, в пансионате, там пожар сильный… Не смогла выбраться.

Время встало на паузу, всё замерло. Дыхание оперативника стало еле различимым – складывалось впечатление, что Глеб, осторожно положив трубку на стол, боясь себя выдать, на цыпочках крадётся из комнаты. Подальше от телефона. Он понял, как тому было сложно донести до него эту информацию. Бывает так, что человек, переживший несчастье, сам уже всё забыл, раны его зарубцевались, а тебе приходится, по необходимости, напоминать ему про его утрату. Глеб находился сейчас именно в таком, незавидном, положении.

– Пётр Сергеевич, извините, если я невольно напомнил вам о…

– Ничего, Глеб. Всё нормально – он сам с трудом верил в такое совпадение, но вопрос, неотступно крутившийся в голове, не задать не мог – Слушай, а они вместе отдыхали тогда?

– Нет, он должен был позже подъехать. Накануне его приезда это и произошло… Ещё, я вечером прошёлся по соседям, порасспрашивал насчёт него. Все утверждают, что никто к нему не ходил, и на улице, когда его видели, он всегда один гулял. Единственно, не знаю, как это поможет – он, по словам жильцов, в предыдущие годы, летом, по вечерам сидел на скамеечке, там клёны во дворе или ещё какие-то деревья, и скамеечки стоят. А в этом его совсем стало не видно!

– А другие родственники? Родители? – он не понаслышке знал, что такое быть совершенно одиноким, но совпадений, всё же, было достаточно! Но как выяснилось, у погибшего оба родителя умерли достаточно давно, а совпадение если и было, то неполное – его воспитывала и поднимала на ноги одна мама, отца он не помнил совсем.

Остаток дня, он, решив отвлечься, занял себя закрытием предыдущего дела и подготовкой передачи его в суд, периодически разбавляя бумажную волокиту поглощением чёрного кофе. Напился растворимой, мало напоминающей настоящий кофе, жидкости до тошноты. По дороге домой он зашёл в торговый центр и в зоомагазине купил две миски и маленькую когтеточку. «Тебе должно понравиться, а то ты, чего доброго, мне все кресла обдерёшь!» – он поймал себя на том, что опять, мысленно, обращается к своему новому другу – «Не иначе, любовь с первого взгляда!»

Однако тот не проявил никакого интереса к выложенному ему прямо под нос подарку, а как только следователь снял обувь, настойчиво стал завлекать его на кухню, нервно дрожа хвостом и постоянно оглядываясь – идёт ли он за ним. Здесь стало понятно его беспокойное настроение – молоко, уже традиционно, было выпито подчистую, а корм засыхал – привереда его даже не попробовал. Поменяв блюдца на миски, и на секунду задумавшись, он налил молоко разом в обе посудины –

«Вот тебе двойная порция! Страдалец!»

Страдалец расправился с ужином в каких-нибудь пять минут, чем вызвал у него неподдельное восхищение – «Как это в тебя столько влезает?»

После этого котёнок направился в комнату, и довольно мурлыча, расположился на кресле. Вся его поза источала непередаваемое удовольствие – лапы были расслаблены, мордочка вывернута носом вверх, а ещё недавно не в меру активный хвост стал совершенно неподвижен. Вероятно, такая картина могла бы называться, ну например – «дом, милый дом». Он присел на корточки возле кресла и тихонько провёл рукой по мягкой, словно плюшевой, шёрстке, ощущая, как ладонь наполняется теплом, как становится хорошо на душе. Он вдруг понял, что упустил один важный момент – раз котёнок остаётся у него жить, то обязательно нужно как-то его назвать, дать ему имя. Оказалось – это не так-то просто: ничего, кроме дурацкого «черныш», в голову не приходило. Затем, он стал перебирать вслух все, приходящие на ум, кошачьи клички, надеясь, что тот отзовётся. Всё было безрезультатно.

«Но, как-то же, тебя прежний хозяин звал?» – он взял котёнка за переднюю лапу и, слегка приподняв, потряс её, словно ожидая ответа.

Позднее, сделав дела по дому и заботливо подлив на ночь молока, он, полулёжа на диване и включив для фона телевизор, решил поразмыслить над своими дальнейшими шагами в расследовании. Котёнок, выспавшись после ужина, сидя напротив, сосредоточенно умывался. Увлечённо нализывал свою лапу и одновременно тёр ею мордочку. При этом усы его смешно топорщились и напоминали стрелки часов, двигавшиеся синхронно с мелькавшим, время от времени, языком. Он же, прокрутив в голове все немногочисленные варианты розыскных мероприятий, где каждый следующий был не лучше предыдущего, очнувшись от раздумий, застал себя за тем, что добродушно и как-то чересчур умильно наблюдает за этим процессом –

«Вот ведь намывается, чистоплюй какой! Лучше скажи, что с твоим хозяином случилось? Что-то ведь случилось?»

Его мысли были словно услышаны: туалет прервался, а в щёлочках глаз заиграли весёлые чёртики. Или только показалось? Потом, невозмутимо и бесстрастно, котёнок продолжил своё важное занятие. Он посмотрел на часы – время перевалило за полночь. Работу завтра никто не отменял, поэтому он раздвинул диван и стал тянуть оттуда постельное бельё, как вдруг на полу увидел белый обрывок, видимо попавший под диван в ходе вчерашнего инцидента. На поднятой бумажке читался остаток какого-то слова – «нок». Пожав плечами – опять никакой конкретики, он смял её и выбросил в мусорное ведро. Укладываясь же спать и подоткнув одеяло, он почувствовал, как Нуар занял, теперь уже своё законное, место у него в ногах. Его тотчас озарило – он, только что, дал котёнку имя – Нуар. Оно выскочило откуда-то из глубин сознания, легко и непринуждённо. Никакого мучительного и дотошного тасования кошачьих кличек! Нуар!

День третий.

Утром он проснулся с отличным настроением, и превосходно выспавшись – за всю ночь он не просыпался ни разу, сон был глубоким, но не тяжёлым. Подъём получился быстрым, а не как обычно, когда он спросонок протягивал руку, шарил по тумбочке и переставлял звеневший будильник на десять минут вперёд. А потом ещё на десять. Сегодня он чувствовал себя свежим и здоровым – голова не болела, глаза не слипались от ночных выделений – не было нужды долго промывать их холодной водой, а спина не покрылась противным, липким потом. Он громко, со скрипом, потянулся и, проведя ладошкой прямо от головы до хвоста, погладил котёнка, который сидел тут же и любопытно следил за его пробуждением. А тот, по-кошачьи грациозно выгнув спинку, потёрся мордочкой об колено хозяина и, спрыгнув на пол, отправился к месту своего притяжения.

«Всё с тобой ясно, это теперь главный твой маршрут!» – выйдя в кухню, он увидел, что Нуар и ночью успел здесь побывать.

Приняв душ и сидя за чашкой кофе, он сам себе отметил, что уже и не помнит, когда у него было желание задержаться дома, а не сбежать из него, как можно быстрей. А сейчас неожиданно захотелось плюнуть на все заботы и, завалившись на диван, посмотреть кино или послушать музыку. Может, взяв нитку и привязав к ней бумажку, поиграть с котёнком. Никуда сегодня не выходить. Только вот дело, свалившееся на него за считанные дни до отставки и висевшее теперь над ним дамокловым мечом, не оставляло иного выхода, как отправиться в управление и попытаться как-то его закончить. Там, наконец-то, он получил отчёты: первый от патологоанатома – в нём, чёрным по белому, говорилось, что ни признаков насилия, ни следов от уколов на теле, ни алкоголя или запрещённых веществ в крови, словом ничего подозрительного, не обнаружено. Во втором отчёте, от компьютерщиков, полезной информации было не больше – история посещаемых сайтов показала лишь новостные ленты, да пару онлайн-кинотеатров. Ни вёл покойный, ни с кем, и переписки в интернете – страниц в соцсетях не было, а в почте фигурировала одна лишь рекламная рассылка. С телефоном то же самое – в записной книжке никаких контактов, кроме номеров экстренных служб, а в разделе «вызовы» и вовсе пусто. То есть, гипотеза о внешнем влиянии или угрозах, получаемых через интернет, тоже не подтверждалась.

Все собранные материалы и факты указывали на то, что версия осознанного, совершённого по собственной воле самоубийства не имеет альтернативы. А вновь открывшиеся обстоятельства гибели его жены на пожаре, версию эту подтверждали и логически стыковались с записями в тетради, где (принимая в расчёт некоторые сохранившиеся слова) шла речь именно про катастрофы и происшествия. Так и выходило, что оставшись один, их бывший коллега как-то ещё держался, старался не падать духом, но воспоминания о потере любимого человека неумолимы, они разъедают мозг и вытравливают душу, сжигают её изнутри. Тем более, если нет никого – ни родных, ни близких, кто бы мог поддержать. И вот, выйдя на пенсию, изнывая от тоски и безысходности, не найдя никакого дела, куда бы мог приложить силы, он придумал себе занятие – стал собирать информацию о всех, похожих на его случай, несчастьях. Вести об этом записи. Будь то аварии или катастрофы, повлекшие за собой человеческие жертвы. Единственное, что он не учёл – то, что это ему не поможет, что чужие трагедии не отвлекут его от собственного горя, а наоборот лишь разбередят старую рану, а в финале доведут и до суицида. Год за годом накапливал он боль и горечь, страх и отчаяние: неспособный их одолеть погружался в чёрную бездну уныния, которая в итоге, вырвавшись наружу, его и сожрала. Неспроста, видимо, и завёл котёнка. Завёл, когда уже понимал, что стоит на краю пропасти, готовый, и морально и психологически, туда рухнуть. Схватился за маленькое, живое существо, как за последнюю соломинку.

Такую, красивую и стройную, теорию о перманентной депрессии с суицидальным психозом – кажется, так это называется у психиатров, и вывел опытный следователь из всех данных о жизни злополучного самоубийцы. Немного настораживало явно прослеживающееся сходство с его личной историей – недаром Глеб так мялся вчера. Но он отнёсся к этому абсолютно спокойно – насмотрелся он на своей должности на такое количество одиноких людей с трагедиями в судьбе, что ничему, никаким совпадениям не удивлялся. Привык за свою карьеру – все беды и несчастья, подстерегающие людей, всегда одинаковы, имеют одни и те же корни, и случаются с ними так регулярно, что ничего невероятного в том, что ты раз за разом на них наталкиваешься, нет. Поражало его, скорее даже ужасало, только то, с какой энергией, с какой изобретательностью люди придумывают всяческие способы для постоянного воспроизведения своих злоключений. Начиная от изобретения новых видов оружия, предназначенного для истребления себе подобных, и до преступного выбора не в пользу жизни – когда больной умирал, не имея средств на лечение или операцию: умирал на фоне безумного расточительства со стороны тех, кому и предписана задача – жизнь эту беречь. Повергало в отчаяние, когда беды и несчастья обрушивались на головы простых людей, ничем это не заслуживших, а те немногие, по чьей вине это происходило, всегда выходили из воды сухими и даже с дивидендами. Пожалуй, именно эта концентрация зла, бед и несчастий, сопровождавших его профессию, невозможность и дальше это выносить, пропуская каждый новый случай через себя с риском повредиться умом, и стала основной, чуть ли не единственной, причиной для решения о выходе на пенсию, как только это станет возможным. Иногда он на полном серьёзе представлял, что есть кто-то или что-то, сверхъестественное, чья миссия состоит в том, чтобы чаша, наполненная людским горем, никогда не иссыхала, в том, чтобы наполнять её вновь и вновь, слезами и болью. Тогда он злился на себя, ругал почём зря и отгонял эти нелепые выдумки прочь, но с очередной, страшной трагедией такие мысли становились всё настойчивей. Так он и рассуждал, придя к выводу, что Сергей Иванович, как и многие до и после него, не смог справиться с бременем, выпавшим на его долю. Однако всего одна фраза, из предсмертной записки, рушила все эти умозаключения. И фразу эту, как и слова из песни, никуда не выкинешь. Конечно, можно было записку к материалам не приобщать, но про неё знал не только он, но и оперативники – да и вообще, сокрытие улик это, ни много, ни мало, нарушение закона. Должностное преступление, идти на которое совсем не хотелось. Особенно сейчас, когда доработать осталось всего ничего. А с другой стороны, как запасной выход – доложить руководству все обстоятельства и выводы следствия, и пусть оно само решает, что со всем этим делать. Решив, что две головы лучше одной, он отправился посоветоваться – если Глеб на месте, то может что-то подскажет, даст дельный совет.

Спустившись этажом ниже и пробираясь по узкому, затемнённому коридору, то лавируя между бегущими куда-то сотрудниками, то давая проход очередному конвоируемому, коротко кивая на ходу знакомым и незнакомым, он снова поразился – какая здесь царила кипучая деятельность. Не в пример той части управления, где находился его кабинет – там тишину и спокойствие нарушали лишь телефонные звонки, да изредка приводимые на допрос подозреваемые. Подойдя к помещению, в котором располагалась опергруппа третьего участка, он, замерев у дверей, прислушался, пытаясь понять – много ли там сейчас людей. С Глебом нужно было переговорить наедине – лишние уши, в данной ситуации, были совершенно ни к чему.

Он постучал в дверь и немедленно, как будто его ждали, откуда-то из глубины комнаты глухо раздалось – «Да-да, войдите!»

Комната оперативников являла собой яркий контраст с его кабинетом, видно было отсутствие единоличного хозяина, а напротив, что помещение делили сразу несколько человек – столы завалены разного рода бумагами, документами, стулья хаотично расползлись по всей комнате, а вешалка стояла, почему-то, в самом центре. На окне, а не на специально отведённой для этого тумбочке, стояли чайник, пачка чая, кофе и сахар. Чашки же встречались везде, можно было подумать, что их собрали со всего здания – на столах, на стульях, на стеллаже с папками и даже на крышке принтера. В углу, на небольшом диванчике у изголовья, была свёрнута, в некое подобие подушки, чья-то куртка и лежал плед – судя по всему, оперативникам, частенько, приходилось здесь и ночевать. Ну и конечно, вещь, обозначающая мужской коллектив – переполненная доверху пепельница. Шагнув через порог, он довольно улыбнулся – ему навстречу поднимался, протягивая для приветствия руку, тот, кто и был ему нужен. Но главное, что его порадовало – в комнате больше никого не было.

– А, Пётр Сергеевич, здравствуйте! Неожиданно, неожиданно! Нечасто Вы к нам наведываетесь, обычно мы к вам – Глеб был приятно удивлён и, несмотря на то, что визит следователя мог принести с собой и не совсем хорошие вести, излучал гостеприимство.

– Ну, сегодня такой день, привет! Вот, надумал с тобой обсудить кое-что, посоветоваться! Ты, я вижу, один?

– Да, вся группа на Обводный поехала, там расчленёнку выловили. Прямо под Боровым мостом! – оперативник усмехнулся: этот мост был известен, как мост самоубийц, место гиблое и проклятое.

– Отлично, это очень кстати. Ну, то есть не труп кстати… Я просто хотел конфиденциально… – он, сбившись, собирался с мыслями, соображая с чего начать. Глеб, видя его затруднения, пришёл ему на помощь.

– Пётр Сергеевич, да Вы не тяните! Спрашивайте, всё между нами останется!

– Спасибо, Глеб. Я вот что узнать хочу, ты, когда в квартиру Сергея Ивановича приезжал на выезд, записку его читал? Предсмертную… Не забыл, что там написано?

– Читал, конечно! Я же потом Вам её отдал! А что с ней? – по выражению на лице оперативника было видно: он пытается разгадать причину такого необычного вопроса.

– Да, она у меня и лежит. Я, правда, пока её в материалы не вложил, потому как полная нестыковка, с текстом в ней и всеми остальными фактами по делу! – он, начав этот разговор, решил рассказать уже всё, как есть, ничего не утаивая и целиком полагаясь на надёжность собеседника.

– А в чём нестыковка? Как по мне, там вообще всё просто! – Глеб выжидающе и немного недоверчиво, уставился на следователя.

– Совсем непросто! Ты слова – «он меня никогда не отпустит» – помнишь? Ведь это доказывает, что был кто-то, кто повлиял на погибшего, может, довёл до самоубийства!

– Ну, что-то такое помню… Только ничего это не доказывает! Мало ли что мог написать, перед смертью, человек! В каком состоянии он находился! Вся картина, на месте происшествия, говорит, что никого постороннего не было, да и не могло быть, учитывая его образ жизни. И довести, до такого, кто его мог? Мы все возможные связи отследили, но у погибшего их и не было вовсе! Никто к нему не ходил, никуда он не ходил! Ни знакомых, ни друзей! В соцсетях, я дополнительно проверил, вообще глухо – нигде не зарегистрирован.

– Да, я соцсети тоже смотрел, эксперты в компе и телефоне поковырялись, там всё чисто! Ни одной зацепки…

– Вот! – Глеб развёл руками – Что и требовалось доказать! Нет ничего, точнее никого! Обычное дело – одинокий человек, несчастье в жизни. Пока работал, крутился – отвлекался, а потом бац и придавило! Вы же и сами к такому выводу пришли? – Глеб резко осёкся, уличив себя в том, что опять сболтнул лишнего.

– Послушай, Глеб! Я всё понимаю, но не даёт мне покоя это «он меня не отпустит»!

– Пётр Сергеевич, если хотите моё мнение, то он, скорее всего, мог легко опечататься, когда писал. Учитывая его состояние! Буковку пропустил! «Она меня не отпустит» – жена, как вариант или «оно не отпустит» – чувство вины! Я бы принял это за аксиому. И в любом случае, даже если Вы решите записку не приобщать, то можете быть уверены в моём молчании. Сто процентов! Только я уверен – это лишнее! При всех входящих, при всех фактах – никто за слова, написанные наверняка в состоянии аффекта, цепляться не будет.

– Хорошо, Глеб, допустим, что так. Скорее всего, ты прав. Но то, как он жил? Ни родственников, ни друзей – у него в телефоне ведь звонков вообще нет! Как такое может быть? Ну, котёнка он завёл, заботился о нём, кормил, но с людьми то, разве нет желания пообщаться? Козла во дворе забить, с соседом обсудить новости? Этого ведь совсем не было! Как такое возможно? Чтобы всегда одному… Вот я и не верю, что никого не было!

Его собеседник, выслушав эту эмоциональную речь, как-то грустно, с плохо скрываемой жалостью взглянул на следователя и, отойдя к окну, на минуту о чём-то задумался, словно что-то вспоминая. Небо за окном уже серело, нависало свинцовой плитой над чернеющими тротуарами: моросил мелкий, противный дождик, и лужи, увеличиваясь с каждым прошедшим днём, грозились превратить город в одно, невероятных размеров, водное месиво. Город съедала беспросветная тоска, усиливающаяся с наступлением холодов и заполняющая собой всё жизненное пространство от края до края, а затем, набрав силу, она поглощала и горизонт. Глеб тяжело вздохнул, голос его выдавал внутреннее напряжение, с которым, по всей видимости, ему не удавалось сладить.

– Как такое возможно? Да запросто! Запросто. Сотни, тысячи людей живут поодиночке всю свою жизнь. И общение им никакое не нужно, сами в себе! Кто-то не нашёл свою родственную душу, кто-то и не искал, откладывая всё время «на потом», кто-то уверил себя, что ему и так хорошо – от добра, добра не ищут. А то вдруг найдёшь, на всю жизнь, а потом потеряешь! И страшно – найти. Самообман это? Не знаю! Я вот женился по молодости, ребёнка завёл. Жили как все – садик, работа, выходные в кино или в ТРК, праздники там детские, кружки. Летом на море. Так четыре года. А потом, как отрезало. Так стало всё неинтересно, опостылело. Захотелось для себя пожить, ну я и ушёл. С одной сошёлся, с другой. Полгода, год максимум. Нигде не задерживался. Нет, алименты как положено, и подарки дочке передавал. Через бабушку. Сам не приезжал, оправдывался перед собой, что не ждут. А сейчас, уже как три года, живу один, смотреть ни на кого не могу. Только о них и думаю. А вернуться… никак. Там новая семья, новый папа. И дочке уже двенадцать, почти невеста! И вот что тут сделаешь?

Немного помолчав, Глеб добавил – И знаете что Пётр Сергеевич, не было там никакого котёнка! Не было. Мы же, первым делом, место преступления полностью осматриваем. А там и шкафы открывали, и под диван заглядывали! Это же основа основ. Привиделось Вам.