Эта хрустальная тишина

Где-то есть место, где все, что ты выдумал — правда.
Ветром, трамваем, небом, небесным телом
Тянет рожки-дорожки чернильный равлик,
Заполняя пробелы.
Тянет-потянет, кирпичики и законы,
Дым от костра, терпимую скорость света,
Вот проступает углами мир заоконный,
Вот наступает лето,
Вот серебрянка домик свой пеленает,
Мир признавая приемлемой мастерскою,
и осторожно ложится волна речная -
следующей строкою.

Елена Михайлик

Не следует ожидать слишком многого от конца света.

Станислав Ежи Лец

На улицах в этот час было удивительно малолюдно, и, не дождавшись маршрутного дракона, Соланж потащилась с покупками пешком.

Было жарко, ветрено и пыльно, пакеты оттягивали руки, и от прогулки на каблуках разболелась спина, и Соланж несколько раз помянула про себя Септима тихим неласковым словом, тем паче, что он не оценил бы ее подвига. Справедливости ради — он о подвиге и не просил.

Этот засранец даже не заметит, что кто-то кормит его. И чем. Можно было не брать на себя эту ношу, предоставить ее обслуживающему персоналу Дома Шиповник — Септим как Младший своего Дома все-таки шишка немалая! — но тогда стоило ли ему вообще покидать Цитадель Шиповник и вписываться на съемную квартиру?

Соланж поднялась на этаж и отперла дверь персональным сим-сим, во всеуслышание заявив: «Я дома!» Ответа не последовало, впрочем, она его и не ожидала. Скинула туфли с дымящихся ног и упала в кресло, упершись неподвижным взглядом в занавеску, вздувающуюся на открытом окне. Ватная тишина легла на уши.

Соланжи авторов питают. Но не прямо сейчас. Прямо сейчас пусть весь мир подождет.

Септим согласился войти в команду своего отца как автор законопроектов фракции, и глава Великого Дома считал это существенным шагом вперед. До сих пор Септим с отцом если и не сталкивался в прямом конфликте, то в любом случае никакого энтузиазма к Великому Предназначению не проявлял. Возможно, иронически рассуждала Соланж, отец Септима мог бы расценить конфликт, буде бы тот случился, именно как проявление Предназначения, однако Септим был кроток и утекал сквозь пальцы. Гракх не махнул на сына рукой только потому, что эльфы бессмертны и взрослеют поздно — времени у них полно.

Гракх Шиповник возглавлял в Палате Лордов фракцию, ратующую за модернизацию общественных отношений, а потому само собой разумелось, что им нужен разработчик проектов — акула пера! — и то, что таковым выступит его единственный сын, чье зачатие было омрачено проклятием, а рождение ознаменовалось чудом, должно было что-то значить в глазах магического сообщества.

Септим пошел навстречу, но взамен выторговал себе право на собственное гнездо, ссылаясь на то, что его старший родич Люций уже давненько пользовался относительной самостоятельностью и жил отдельно. Он не один жил, и у благопристойных Шиповников не принято было о том говорить.

О степени интимности отношений Септима и Соланж окружающим предоставлялось гадать.

Соланж вздохнула. Красивая независимая женщина тридцати лет. Я его кормлю, можно ли представить себе большую интимность?

Дверь в кабинет была приоткрыта, оттуда доносился скрип пера. Работа в самом разгаре, Септим и не заметил, что она пришла. Творит прекрасное далеко. Определенно увлечен.

— Что?

— Сварить тебе кофе? — повторил Септим, склоняясь над ней. Она, оказывается, задремала, погрузившись в свой внутренний монолог.

— Ладно уж, — великодушно сказала Соланж, поднимаясь с кресла не просто на ноги, а на высокие полупальцы − показать, насколько она воздушна, и какое это в самом деле одолжение. — Сейчас по-настоящему обедать будем.

Квартиру для Септима, разумеется, сняли в хорошем районе, в ней было аж три светлые комнаты — гостиная, спальня и кабинет! — но вот кухня тут была совсем крохотная, вдвоем не уместиться, только-только кофе сварить. Видимо, предполагалось, что обитатели этого квартала могут позволить себе каждый день питаться в ресторанах. Покой жильцов оберегался незримо: с помощью камер класса «наливное яблочко», системы волшебных слов-открывашек, и еще — тролля-консьержа, мирно дремавшего за стеклянной стеной своего блока всякий раз, как Соланж доводилось его видеть.

Обжегшись пару раз на кухонных заклинаниях, она, наконец, поставила на стол жаркое. К нему, правда, уже в тарелках пришлось применить чары «мягкости» и «соли», но в целом это была почти удача. Мы куда-нибудь выберемся в следующий раз, когда Септим сдаст очередной проект, и у него организуется небольшая передышка.

— Ты купила газеты?

— Разумеется.

Септим немедленно уткнулся в передовицу, где был напечатан обсуждавшийся в Палате законопроект. Соланж подумала, что коли так, можно было и не признаваться в том, что ее стряпня требует доводки: ему все равно, что он ест. Шарит по тарелке вилкой, даже не прицеливаясь, что подцепил — в рот. И благодарит.

Септим остался недоволен: в одобренном и спущенном в Палату Общин проекте поменяли пару слов в одном месте и выкинули абзац в другом, и он желчно жаловался на то, что фраза приобрела совершенно другой смысл — его чуткий авторский глаз страдал.

− Ты же прекрасно знал, что в исходном виде закон о трудовых квотах ни за что не протащить мимо Папоротников.

Тут Соланж подумала о Тануки, текстовых рейнджерах, но озвучивать эту мысль не стала. Вот уж кто способен был протащить что угодно куда угодно — в тексте! − но поскольку она мнила себя в некотором роде ответственной за свою реальность, ей хотелось бы и дальше тешиться мыслью о том, что все под контролем. В какой-то степени. Кто-то вот припрягает Септима, а кто-то нанимает Тануки... А там, где порылись Тануки, никто первоисточника не отыщет.

— Парламент уходит на каникулы, — услышала она. — Я полагаю, мы с тобой тоже могли бы сделать перерыв.

Как любезно с его стороны, учитывая, что на Парламент работает Септим, а она, Соланж — так, кордебалет. Потому что «пуп Земли» — это не профессия, а из девочки на посылках — в Межстраничье! — она уже выросла.

У нее не было профессии. Образование было, но, обремененная своими талантами и предназначениями, Соланж не нуждалась в том, чтобы долбить в одну точку — строить свою карьеру на том же направлении, на котором начинала когда-то учиться. Она слишком многое могла такого, чего никто другой не мог, и это стало непреодолимым препятствием для того, чтобы стать частью общественного механизма. Пусть не винтиком, но шестеренкой на своем месте. Она прожила тысячи чужих книжных жизней. Она не представляла, что делать со своей.

Определенная проблема была также в том, что Соланж ни с кем не могла об этом поговорить. Кто знал ее в девичестве, кто знал ее семью, только удивились бы, почему она не идет спасать мир. Благо, мир надо спасать постоянно, этот или какой-нибудь другой. Она, Соланж, могла бы и другой спасти — без проблем.

Кто ее не знал, списал бы на кризис среднего возраста, а эти разговоры о среднем возрасте Соланж ненавидела. То-сё, осознание своего потолка, утрата иллюзий, уход с первого плана, дорогу молодым. Скажите еще — горизонт замкнулся.

Кто не читает книг, иной раз думала Соланж, тот в своей собственной книге главный герой. А кто читает, тот и в своей жизни так... безмолвный свидетель, чисто по привычке. Хотя это она, скорее, со зла. Соланж ни за что не призналась бы, что ею движет отчаяние.

Пока пообедали, пока Соланж вымыла посуду, жара спала. Септим с наслаждением запустил писчее перо через комнату и вынырнул из моря канцелярита, в котором он мастерски умел плавать, однако душа его жаждала совсем иного. Когда-то он в шутку сказал, что от всех этих «вышеизложенных», «упомянутых», «допущенных к производству» и прочих эльфизмов он жутко чешется и мечтает забраться в ванную и вымыться с заклинанием, выводящим блох.

— Хочешь, — спросил Септим, — прогуляемся?

Соланж недоверчиво хмыкнула. Она умела ходить по мирам, двери в которые открывались через книги. Септим же умел писать эти «двери». Да и не только писать. Они могли гулять с ним где угодно, хоть в лесу, хоть по берегу моря — находясь при этом посреди пыльного города, где под ногами плавился асфальт, а крыши тонули в дымке угольного смога. Соланж хмыкнула не потому, что не верила, а потому, что это было у них с детства. Детство Септима, с которым эльф никак не мог расстаться, нечто вроде позднего коклюша. Детство, которое он делил только с ней.

Впрочем, это лирика. Все равно делать было нечего, и Соланж милостиво согласилась уделить своему эльфу еще толику этого вечера, ничем не отличимого от прочих. Они вышли в парк и побрели по аллее под липами, смыкавшимися над их головами.

— Жила-была королева, — начал Септим.

— Рыжая? — стервозно поинтересовалась Соланж.

Он бросил на нее взгляд искоса и кивнул.

— Пусть будет рыжая, как пожелаешь.

— А был ли у нее король? — фраза была как минимум провокационной, словно Соланж вываживала своего автора, попавшегося на крючок.

— Король? А зачем нам король? Впрочем, если и был, особой роли в нашем сюжете он не играет. Допустим, что он даже есть... О, вот, он властелин своего собственного государства, а королева законно унаследовала свое, и брак их политический и взаимовыгодный, заключен однажды, а живут они порознь. Не нужен нам король.

В этот момент Соланж показалось, что они не одни. Какие-то фигуры, размытые, не в фокусе, толпились на периферии взгляда. Она не стала даже пытаться их рассмотреть: свита и есть.

— И вот однажды зимой...

Соланж обнаружила себя укутанной в легкие серебристые меха. Капор облегал голову, рыжие пряди выбивались из-под него. Стекло, вделанное изнутри в дверцу кареты, показало ее кожу более бледной, а тень от ресниц — более глубокой, чем она помнила этим летом. Соланж даже показалось, будто ресницы вычернены специально, и ей понравился этот эффект. Она куда-то ехала по делам, а по бокам кареты следовала конная охрана.

При этом само собою разумелось, что кто-то хочет ее убить. Имея в родителях следователя и прокурора, на которых многие точили зуб — а иной раз и нож! — Соланж совершенно не желала удовлетворять подобные желания, хотя не вникать в их причины было бы глупо, если она хотела быть хорошей королевой.

Собственно, прямо сейчас это и начинало происходить. Сначала движение кареты ускорилось, ее трясло по ухабам, и Соланж внутри пришлось ухватиться за ременные петли: но она все равно чувствовала себя мешком картошки. Потом движение прекратилось вовсе, а голоса охраны приблизились. Потом зазвенела сталь. Соланж стиснула руки у груди жестом, который до сих пор не был ей свойственен, и постаралась дышать ровнее. Непохоже, чтобы она могла что-то изменить своим личным вмешательством.

В сущности, она была уверена, что помощь придет: иначе и огород бы городить не стоило, но там, за тронутыми инеем шаткими дверцами каретки так хрипели и умирали, что Соланж впервые ощутила, насколько детской была ее уверенность в счастливом конце.

Так что когда дверь рванули снаружи, и чья-то рука выволокла ее на растоптанный снег, Соланж ни в чем не была уверена. И только потом, когда ее потащили с дороги, под прикрытие кустов и деревьев, в ближайший овраг, сообразила, что заколоть ее спокойно можно было бы и там, на диванчике в карете.

Гамма была белой и черной: Септим против обыкновения почти не использовал эпитетов. Белый снег, на пригорках сметенный ветром — из-под него торчала черная земля. Черный рисунок ветвей. Человек — в нем Соланж узнала одного из своих гвардейцев — тащил ее подальше от схватки, без особой деликатности, в то время как оставшиеся возле кареты отвлекали внимание напавших.

Полягут все, мельком подумала она.

Рокировка не осталась незамеченной, а коли бы и так — их выдали бы следы. Видимо, он рассчитывал выгадать сколько-то времени, а значит — за помощью послали. За ними поспешили, а так как по глубокому снегу королева была никакой ходок — настигли быстро. Человек толкнул ее себе за спину, под козырек обрыва, опушенный редким кустарником, а сам с мечом заслонил ее.

Те подошли так близко, что Соланж видела их лица и глаза, и слышала, как они переговаривались между собой. Теперь они как будто уже не спешили. Они, видимо, ценили свою жизнь или ждали старшего. Им даже как будто было весело. Из того, что они не лезли на рожон и не собирались проявлять излишнюю жестокость, Соланж решила, что ничего личного, а просто их для этого дела наняли, и даже успела еще задуматься, является ли убийство поводом для развода.

Человек, за чьей спиной она пряталась, был точно таким же. Лично ей он ничего не был должен. Она даже не знала, как его зовут.

Ему сделали знак отойти: его голова ничего не стоила. Проигрыш был очевиден. К тому же у тех был арбалет.

Первую стрелу он отбил клинком. Трюк этот поразил нападавших, они некоторое время разглядывали своих жертв и тихо переговаривались меж собой.

Вторая стрела вошла ему прямо в лицо, он рухнул вперед, в одно мгновение превратившись из неприступной стены в довольно жалкую груду выделанных кож.

Вероятно, где-то в это время подоспела помощь: Соланж не помнила, как ее спасли. Как подкосились ее колени, и она упала в снег, едва посмев коснуться рукой тела того, кто выиграл ей жизнь...

В дальнейшей своей жизни она почти не участвовала. Некоторое время просто выпало у нее из сознания. Она что-то подписывала, где-то присутствовала, но сознание ее осталось там, в этом зимнем лесу, заполненное до отказа тем временем, пока летела стрела. Это ее состояние создавало неудобства ее Коронному Совету; те проконсультировались с врачом, специалистом по женским нервным расстройствам, и вышли к королеве с предложением почтить подвиг ее защитника, установив ему памятник на месте, где был совершен его подвиг.

Проект памятника доставили в покои королеве: она выгнала всех и осталась с ним в одиночестве. Долго вглядывалась в лицо героя, вполне отдавая себе отчет, насколько скульптор в пафосном восторге его приукрасил. Саму королеву за его спиной не изваяли, обозначили лишь нечто условно-прекрасное, вроде солнца с лучами. Скульптор маялся в приемной, а королева не говорила ни «да», ни «нет»...

Соланж так и не узнала, чем все закончилось, потому что очнулась на газоне, стоящей на коленях, руками гладящей траву. Ей казалось, что она мертвая, каменная внутри, и лишь помаленьку начала отходить. Оживать.

— Почему ты так любишь убивать тех, кого я готова... полюбить?

— Почему ты так легко готова полюбить тех, кто лишь пара моих слов?

— Казалось бы, это должно тебе льстить.

Она помолчала. Она оттаивала с существенным облегчением: хорошо чувствовать себя живой.

— Я не люблю истории о безумии.

— Прости, она рассказалась именно так.

— Ничего, — с усилием выговорила Соланж. — Это ничего.

В конце концов, это вопрос уважения к автору.