Этика и генетика

В лаборатории было темно. Основное освещение отключили сразу после полуночи: энергосбережение и якобы «лучшие условия для стабильности среды». В пространстве остался один источник света — инкубатор. Его широкая панель отбрасывала тусклый красный отсвет, как аварийная лампа в лифте, сломавшемся между этажами.

Красное сияние медленно стекало по металлическим стенкам, блестело на гладком стекле витрин, дрожало в пробирках. Всё вокруг казалось не живым, а замершим. Оборудование стояло как после эвакуации: микроскопы, мониторы— всё вписано в паузу между событиями долгого рабочего дня.

Инкубатор гудел. Ровно, монотонно — звук, который перестаёшь замечать, если слушаешь достаточно долго. Он был как пульс всего помещения. На его табло бегущая строка показывала все возможные параметры.

Комната отдыха находилась за двухслойным стеклом, отделяющим её от основного зала лаборатории. Здесь было темнее, чем нужно для бодрствования, и светлее, что не позволяло заснуть. Мягкий свет шёл от кухонного уголка — пара диодов под шкафчиком над раковиной. Они отблескивали на стенке кофеварки, которую сегодня уже запускали в два раза больше, чем в другие дни.

На диванах, креслах и сбившихся в кучу подушках расположилась ночная смена — две пары студентов, которых расписание свело в эту ночь. Они знали, что момент может наступить сейчас — или через пару часов, и это заставляло держаться ближе друг к другу, ближе к стеклу, ближе к кофе. Только бы не проспать.

На одном из кресел, закинув ноги на соседний стул, полулежал Райан Гудвилл — худой, в мятой рубашке поверх университетской футболки, с вечно заспанным лицом. Его тёмные кудри топорщились, как антенны, уловившие неправильный сигнал ночи. Он держал пустую чашку обеими руками, рассматривая логотип их лаборатории. На дальнем конце дивана вытянулась Дейзи Лоусон, блондинка с безупречно выровненными волосами и акриловыми ногтями, контрастно смотрящаяся на фоне стерильных белых стен. Она держалась уверенно, не замечая, как её розовая толстовка вписывается в обстановку, как марсианская флора в криокамеру.

Рядом, в кресле, с подогнутыми под себя ногами, сидела Алия Саид, чей сине-чёрный хиджаб был аккуратно обернут вокруг головы. Её глаза были ясными и глубокими, хотя она не спала уже двадцать часов, и это ощущалось в каждом движении. У неё был блокнот на коленях и ручка, которой она по привычке постукивала по обложке.

Четвёртым в их компании был Ник Лермонт, возившийся у мини-кухни, подсыпая ещё кофе в фильтр. На нём был толстый свитер с выцветшей эмблемой кафедры биотехнологий. Он не любил сидеть без дела. Даже если дело — это девятый круг кофеина.

Комната пахла дешёвым зерновым, пластиковыми крышками и отчаянной концентрацией. Время здесь текло не по стрелкам, а по количеству остывших чашек и смене поз на диванчиках. Все четверо ждали. Не столько с нетерпением, сколько с напряжённым осознанием — если не этой ночью, то тогда зачем была вся эта работа?

— Итак… — Райан протянул слова, лениво поворачивая в руках еще тёплую чашку. Он говорил негромко, с той интонацией, что обычно предшествует непринуждённой болтовне обо всем. — Давайте поговорим.

— О чём? — отозвалась Дейзи, оторвав взгляд от телефона. Она потянулась, хрустнув плечом, и уселась поудобнее, закутавшись в рукава розовой толстовки.

Райан пожал плечами — широко, с ленцой.

— Ну, не знаю… о том, чем мы тут вообще занимаемся? Не официально, а… просто, ваши мнения.

Он оглядел остальных. Лицо было всё с той же полуулыбкой: усталой, чуть ироничной.

Алия приподняла бровь, на секунду задумалась, потом закрыла блокнот и отложила его на столик рядом.

— Философия в два часа ночи? Почему бы и нет.

— Нам всё равно не спится, — пробормотал Ник, плюхнувшись обратно на диван с новой порцией кофе. — Лучше это, чем считать, сколько раз инкубатор попискивал.

— Пять. — на автомате сказала Дейзи. — Считаю с полуночи.

— Ты меня пугаешь. — усмехнулся Райан.

Тёплый свет из кухонного уголка ложился на их лица мягкими бликами. Кружки с кофе стояли на полу, на столике, на подлокотниках. Где-то на заднем фоне тихо гудел холодильник. Окно в лабораторию — тёмное, с красным отблеском — как телевизор, оставленный без звука.

Момент был тихим, не особенно важным, но каким-то правильным. Как перемена между парами. Как полночная пицца на экзаменах. Они были уставшими, но рядом, и в этом было что-то уютное.

— Так, — протянула Дейзи. — собственно в чем суть вопроса?

— Конечно же, в моральности наших исследований, — усмехнулся Райан, продолжая крутить чашку.

— О, боже. — Дейзи закатила глаза. — Хренов провокатор, опять ты за свое?!

— А почему бы и нет? — усмешка Райна стала ещё лукавее. — И коль ты упомянула бога, то, Алия, не желаешь начать?

Алия не сразу ответила. Она опустила взгляд, собираясь с мыслями, и медленно провела пальцем по ободку своей чашки. Лицо у неё оставалось спокойным, но взгляд был куда-то вглубь, как будто она ещё взвешивала, стоит ли говорить вслух то, что давно крутится в голове.

— Я не знаю, — произнесла она наконец, мягко, но отчётливо. — Иногда мне кажется, что мы слишком легко решаем, что имеем право менять то, как устроен мир. Слишком уверенно влезаем туда, где раньше… ну, просто принимали как есть.

Она чуть сжала плечи и добавила уже тише:

— Это как будто мы забываем, что не всё, что возможно — должно быть сделано.

На секунду воцарилась тишина. Даже Дейзи, уже приоткрывшая рот для очередного комментария, притормозила.

— Я не говорю, что мы делаем что-то ужасное, — поспешно продолжила Алия, уловив внимание друзей. — Но… знаете, иногда мне кажется, будто мы перестали бояться. А разве страх — не часть мудрости? Разве должны мы были делать подобный шаг, не взвесив все?

— Мы уже давно его сделали, когда открыли геном, — заметил Райн, развалившись на стуле. — А три года назад, так и вовсе прыгнули в карьер.

Алия чуть кивнула, словно соглашаясь, но в её голосе по-прежнему звучала тихая тревога:

— Да, я знаю. И, наверное, ты прав. Мы уже далеко зашли… просто иногда я думаю, что мы всё ещё идём вперёд с тем же азартом, как будто открываем игрушку, а не… не чью-то судьбу.

Она провела ладонью по платку, словно стараясь уложить непослушную мысль, и добавила:

— Мы говорим, что делаем это во имя науки. Во имя знаний. Но иногда мне не даёт покоя вопрос — чья это ответственность? Когда кто-то… откроет глаза в этом мире, кто будет смотреть на него и говорить: мы решили, что ты должен быть?

— Наверное, генеральные директора Colossal Biosciences или наш куратор доктор Хэтчес. В любом случае, найдётся кому, — хмыкнул Райан. — Ведь с них отчасти вся эта заваруха и началась.

Ник улыбнулся уголками губ. В чем-то Райан был прав, все началось с компании Colossal Biosciences и их успеха, имена которым были Ромул, Рэм и Кхалиси. Три детеныша вида Aenocyon dirus, вымерших приблизительно десять тысяч лет назад и вновь возвращенных к жизни на планете Земля. А уж дальше завертелось… Во всех смыслах.

— А ты сам как думаешь, провокатор? — вдруг подала голос Дейзи, прищурившись на Райана поверх своей чашки. — Где твои моральные муки?

Райан чуть подался вперёд, устраивая чашку на колене.

— А я просто считаю, что это… круто. — Он развёл руками, будто представлял неоспоримую истину. — Вот честно.

Дейзи изогнула бровь.

— Серьёзно? Это твоя великая философия?

— Ну, а что? — Райан ухмыльнулся, но в голосе его теперь звучала не только бравада. — Я из тех учёных, кто в детстве засыпал в обнимку с энциклопедией. Мечтал, чтобы все эти фантазии когда-нибудь стали реальностью. Клонирование, древние звери, генная инженерия — для меня это не просто технологии, это было волшебство, которое стало доступно.

Он пожал плечами и добавил с немного кривой, почти детской улыбкой:

— Да и терпением я никогда не отличался, поэтому решил сделать все сам.

Ник коротко хмыкнул, отпивая из своей уже остывшей чашки. Дейзи только качнула головой, но без раздражения — больше с тем самым дружеским прищуром, каким смотрят на человека, которого знают слишком давно, чтобы злиться по-настоящему. Алия просто молчала.

— Ладно, провокатор, — протянула Дейзи, поставив чашку на столик. — Ты там про энциклопедию говорил? Я в детстве листала ту же, но, в отличие от тебя, заметила мелким шрифтом внизу каждой страницы: «не пытайтесь повторить это дома».

Она устроилась поудобнее на диване, закинула ногу на ногу и продолжила:

— Мы делаем крутые штуки, да. Мы — на гребне волны, вплоть до следующего скандала в «Nature». Но, если отбросить всё это, по сути… мы просто ещё одна команда, которая играет с законами природв, потому что можем. И, как по мне, вопрос «должны ли?» вообще устарел еще до нашего рождения. Никто не спрашивает. Финансируют. Делают. Аплодируют.

Она улыбнулась самодовольно, но без злобы:

— И я не против. Правда. Я просто перестала пытаться придавать всему этому благородное лицо. Меньше болит голова.

— Но… — Алия подалась вперёд, глядя на Дейзи с мягкой серьёзностью. — Разве не в этом и есть опасность? В том, что мы перестаём спрашивать себя, правильно ли это. Мы говорим: «Все делают — и мы делаем», и забываем, что так же можно оправдать почти что угодно.

Она немного понизила голос, боясь показаться слишком категоричной:

— Я просто думаю, — осторожно произнесла Алия, обхватив чашку обеими руками, — что нам стоит быть скромнее. Не все знания ведут к мудрости. Мы можем делать — да, но нужно ли?

— Ой, начинается, — вздохнула Дейзи, поджав ногу под себя на диване. — Значит, можно миллионы вбухивать в спасение панд, в искусственное опыление полей, в охрану каждого редкого цветка, но если кто-то решает: «а давайте попробуем вернуть вид, который вымер по нашей же вине» — это уже высокомерие?

— Это не то же самое, — мягко, но настойчиво возразила Алия. — Это не про заботу. Это про контроль. Мы не лечим природу, мы ею распоряжаемся. Мы говорим: «Смотри, теперь ты снова ходишь по земле, потому что мы так захотели».

— А ты думаешь, без нас ей станет лучше? — фыркнула Дейзи. — Природа не священна, она просто есть. Если бы динозавры не вымерли, нас бы тут не было. Эволюция — это череда катастроф. Мы — одна из них. Мы и есть природа. Со своими руками, мозгами, лабораториями.

Алия уже собиралась что-то ответить, но Райан, которого спор, похоже, забавлял, вдруг скосил глаза в сторону и заговорил:

— Девчонки, девчонки, расслабьтесь! У нас Ник-то ещё не высказался.

Все обернулись. Ник поднял голову, его голос был негромким, но чётким:

— Думаю, ответ на вопрос, который мы сейчас обсуждаем, куда проще, чем кажется. Мы вмешиваемся в природу каждый день. Человечество на протяжении тысяч лет это делает. Из-за нас исчезают виды, мы вырубаем леса, пересушиваем озёра, перекраиваем ландшафты. Мы разводим бройлерных кур, которые не могут жить без нас — и это тоже генная инженерия, просто грубее, без белых халатов. И после всего этого люди спрашивают: «А имеем ли мы право возрождать вымерших существ?» При всём том количестве вреда, который мы причинили природе — и себе в том числе, — попытка вернуть хотя бы часть утраченного не выглядит игрой в Бога. Напротив — это попытка что-то исправить. Пусть не идеально. Пусть не всё. Но попытка.

— Вау, вы все такие серьёзные… — начал Райан, потягивая кофе и криво усмехаясь, — тогда позвольте пошутить о…

Писк.

Резкий, короткий, почти неестественный. В комнате отдыха повисла звенящая тишина. Не было ни свиста кофемашины, ни ленивых комментариев, ни даже шороха одежды — только этот сигнал, который сразу отдался в висках.

А потом случился взрыв суеты.

Дейзи вскочила так резко, что её кружка соскользнула с колена и со звоном разбилась о кафель. Ник едва не зацепил табурет, подскочив следом. Алия на ходу расправляла платок, спеша закинуть капюшон защитного костюма. Райан уже бежал к шкафчикам в дальнем углу — их ритуальному «арсеналу», где висели белые комбинезоны, респираторы, перчатки с очки.

— Кто-то из них начал!.. — выдохнула Дейзи. Глаза её сияли смесью волнения, тревоги и искреннего восторга.

— Это точно сигнал от первого? — спросил Ник, не дожидаясь ответа. Он уже застёгивал молнию на груди.

— Температура и пульсация амниотической жидкости перешли порог. Это оно, — пробормотала Алия, торопливо натягивая очки и проверяя клапан фильтра.

— Да ну, — выдохнул Райан, — мы реально дождались! Яху!

Свет в коридоре мигнул и сменился на тревожный красный режим. Звук сирены сменился равномерным гудением систем, голосовой модуль уведомлял: ИНКУБАЦИОННЫЙ КОНТУР — ФАЗА ТРЕХ. ДОСТУП ТОЛЬКО В ЗАЩИТНОМ СНАРЯЖЕНИИ.

Они пересекли коридор, тяжело ступая в мягких подошвах своих костюмов, как маленький отряд космонавтов, и подошли к герметичной двери. Дейзи первой приложила карту, вторую — Ник, затем замигал зелёный индикатор.

Дверь с глухим шипением ушла в стену.

Их встретил полумрак лаборатории, залитой тускло-красным светом. Стеклянные инкубаторы стояли в ряд — как саркофаги, холодные и молчаливые… за исключением одного. В его нутре плавно пульсировал мягкий белый свет. Индикаторы показывали активность, температура медленно ползла вверх — всё шло по сценарию.

Внутри — округлая, почти фарфоровая поверхность яйца. На ней что-то дрогнуло.

— Смотрите… — прошептала Алия, и они замерли.

Компания сгрудилась у прозрачного стекла, инстинктивно склонившись так низко, что кто-то из них едва не ударился лбом. Райан, не отрывая глаз, тихо фыркнул:

— Кажется, у нас синдром «первоклашки у витрины зоопарка».

Но никто не засмеялся.

Под гладкой, светлой поверхностью яйца вновь что-то дрогнуло. А затем — тонкий, едва различимый хррп — будто щелчок ногтя по фарфору. Линия, похожая на крошечную царапину, побежала по скорлупе. Она неумолимо расползалась, как молния в замедленном кадре, извиваясь и растрескиваясь в центре.

— Оно действительно… — выдохнула Дейзи.

— Ага, — ответило ей три голоса в унисон.

Трещина расползлась дальше. Изнутри вновь раздался щелчок — отчётливее. Затем — ещё один. Скорлупа затрепетала. Маленькое, неуклюжее движение изнутри, словно кто-то пытался выбраться на ощупь, не зная, что за пределами — целый мир.

Компания замерла. Вдохи — в унисон. Молча. Почти благоговейно.

И тут — цок. Ещё один щелчок, на этот раз звонкий, отчётливый. Маленький кусочек скорлупы отломился и скатился внутрь инкубатора. За ним показалась клювообразная тень… а затем — голова.

Маленькая, влажная, с едва проклюнувшимся пушком, неуклюже высунувшаяся из трещины. Глаза у крохи были ещё закрыты, клюв — крупный, непропорциональный. Но сомнений не было ни у кого. Они сейчас видели вылупление реконструированого додо.

Птенец дернулся, поскреб лапкой изнутри, и скорлупа хрустнула ещё сильнее. Голова теперь высунулась наполовину — с крохотным чихом и жалобным писком.

— Боже… — выдохнула Дейзи. — Он… настоящий.

— Ага, — кивнул Райан, и в глазах у него что-то вспыхнуло. Он вдруг хлопнул себя по лбу, резко развернулся и понёсся к противоположной стене лаборатории, где висела белая маркерная доска, исписанная фамилиями, номерами и датами.

— Какой номер ячейки у этого яйца? — бросил он через плечо, не отрывая взгляда от доски.

— Седьмой, — отозвалась Алия, по-прежнему зачарованно глядя на птенца, который возился в скорлупе, раздавая смешные слабенькие писки.

— Отлично! — крикнул Райан — И победитель нашего шоу «Воскрешение в субботу» становится Роджер!

На секунду в лаборатории повисла гробовая тишина — настолько нелепо прозвучало это имя среди полумрака и красного света. Но потом кто-то фыркнул, кто-то прыснул, и уже через мгновение все дружно засмеялись, вспоминая недавний спор, какое из яиц проклюнется первым.

Смех понемногу утих, но тёплая, почти домашняя атмосфера осталась. Птенец — теперь уже с торчащей наружу половиной тела — продолжал возиться в скорлупе.

— Роджер, ну давай уже, — подбодрил его Райан, — мы тут вообще-то ставки ставили, не подведи.

— Он просто драматург, — хихикнула Дейзи. — Решил выйти на свет эффектно.

— Если это эффектно, то я боюсь представить, как он будет учиться ходить, — заметила Алия. — Кто вообще додумался дать ему имя Роджер?

— Я, — гордо поднял руку Райан. — В честь моего деда. Роджер — идеальное имя для додо.

Птенец вдруг пискнул чуть громче, шевельнулся — и, как по заказу, выпал из скорлупы прямо на мягкую подложку. Он заозирался вслепую, шевеля крылышками, похожими на комочки теста.

— У нас теперь есть младший, — мягко сказала Алия, — и он уже производит впечатление.

— Один маленький шаг для птенца, но гигантский скачок для человечества, — объявил Ник со спокойным торжеством.

Все рассмеялись снова, но теперь уже с новой ноткой — ноткой чего-то начавшегося. Настоящего. Живого.

Внутри инкубатора зарождалась не просто жизнь — зарождался новый виток истории. Виток пока недовольно пищащей жизни…