Этика самораспада

Кто сказал, что ад — это огонь и дымящиеся котлы? Ад — это сырость подвала, въевшаяся в кости, это тихий, методичный скрежет собственного разложения, отдававшийся в барабанных перепонках в гробовой тишине.

Вот он, мой последний приют. Бетонная коробка, пропахшая плесенью, вонью бомжей и тошнотворным душком гниющей штукатурки. Под ногами хлюпала вода, рождая на стенах причудливые узоры из чёрной и зелёной плесени, похожие на карты несуществующих, проклятых миров. А я сидел на полу, спиной к холодной, липкой стене, и собирал свой рюкзак. Мой собор. Моя литургия. Каждый предмет, который я укладывал внутрь, — был молитвой, обращённой к небытию, бусиной чёток, которую я перебирал дрожащими, но твёрдыми пальцами.

Сначала — основа. Автомат, холодный и бездушный кусок стали. Я разобрал и собрал его с заученными, почти религиозными движениями, смазал механизм, хотя знал — это бессмысленно. Ему недолго работать. Ему, как и мне, был уготован один, короткий, яростный аккорд. Патроны. Тяжёлые, звенящие магазины, укладывающиеся в отсеки, словно латунные конфетти для моего последнего карнавала. Потом — гранаты. «Лимонки», гладкие и уродливые, с их хрупким, но таким важным рычагом. Я клал их бережно, как драгоценности, чувствуя под пальцами ребристый чугун. Они были моими семенами, которые я должен был посеять в толпе, чтобы взрастить кровавый урожай.

Дальше — алхимия. Бутылки, тряпки, бензин. Я делал зажигательные коктейли, и едкий запах горючего смешивался с запахом тления, создавая новый, уникальный аромат — аромат моего финала. Жидкость внутри была мутной, маслянистой, она переливалась в свете фонаря, словно расплавленное золото дураков. Дураков, которых я так ненавидел… Чёртовы люди… Самые ужасные существа, которые только могли уродиться на этом свете… И среди этих идиотов – я… Каждая такая бутылка была факелом, который я должен был пронести через их благополучие, чтобы осветить всю гниль, на которой оно построено.

И вот, среди этого арсенала смерти, лежал он. Маленький, пластиковый, ничтожный. Ингалятор. Мой карманный спасательный круг, моя личная ложь. В нём был воздух. Не тот, что все мы вдыхаем, а особый, лекарственный, который на несколько жалких часов сдерживал то, что происходило внутри меня. Он был единственным барьером между мной и смертью. Я поднёс его к губам, чувствуя знакомый, химический привкус. Нажал, ожидая, что сладкий пар ударит в горло с той самой благодатью, что раньше повергала в сахарозный рай…

Повергала… Тогда… Сейчас же, из прибора раздался лишь жалкий, сиплый хрип. Не спасительная прохлада, а пустота. Последние капли, последний вздох перед погружением. И я понял — это был конец. Не только лекарства. Это был конец отсрочки. А значит – мой тоже…

Ярость поднялась во мне не криком, а тихим, кипящим вихрем. Она вырвалась из горла сдавленным рычанием, и моя рука, только что так бережно сжимавшая живительный прибор, сама по себе швырнула ингалятор об стену. Пластик с сухим, невыразительным хруском разлетелся на десятки осколков. Они покатились по грязному полу, ничтожные, как и надежда, которую они когда-то олицетворяли. Больше нечем было дышать. Больше нечего было сдерживать.

Что это была за болезнь? Неважно. Они дали ей имя — длинное, латинское, стерильное, чтобы скрыть её суть. Суть же была проста: тихая, неумолимая смерть. Они лечили симптомы, заливая бетоном трещины в тонущем корабле. Они говорили о «качестве жизни», пока сама жизнь медленно таяла, как плоть на моём лице. Этот ингалятор был символом их сделки — молчи, принимай, подчиняйся, и мы позволим тебе гнить чуть медленнее. Главное, всегда носи прибор с собой , куда бы ты не шёл… Но я устал гнить. И в тот день я выбрал сгореть. Сгореть заживо на пару с их жалкими идеалами. И я понял: такова моя суть. Таков мой удел. Тьма. Безнаказанность. Ложь. Беспредел…

Я застегнул рюкзак. Он был тяжёл, как моя жизнь. Каждый ремешок, затянутый до упора, — был ещё одним отречением. От прошлого. От будущего. От себя. Я поднялся. Плечи ныли, но это была уже не боль, а предвкушение последнего движения. В углу, прислонённый к стене, стоял осколок зеркала, когда-то, наверное, бывший частью шкафа. Края его облупились, а поверхность покрылась тёмными пятнами, сквозь которые проступало отражение. Я не смотрел на себя годами. Интересно, почему?.. Но сейчас… сейчас нужно было увидеть. Нужно было посмотреть в глаза тому, кто пойдёт на это.

Я подошёл. Шаги гулко отдавались в подвальной тишине. И я увидел…

Увидел то, что осталось от когда-то радостного и доброго меня. Одна половина лица — была моя. Юношеская, хоть и измождённая, бледная кожа, знакомые скулы, глаз, в котором горел последний огонь. А другая… Другая — была ландшафтом моего личного ада. Там, где должна была быть кожа и плоть — сияла чёрная, влажная, гниющая масса, испещрённая сочащимися язвами. В одном месте обнажённая кость скулы проступала наружу, жёлто-белая, мертвенная, словно древний артефакт, поднятый со дна забвения. Веко на том глазу не смыкалось, а сам глаз, мутный и неподвижный, смотрел на меня с невыразимым ужасом, отражая ту самую пустоту, которую я так долго нёс в себе. Это была не просто болезнь. Это была метафора. Внешнее проявление той внутренней гнили, что разъедала всё это общество. Только у них она была скрыта под масками благополучия, а у меня — вышла наружу, обнажив свою истинную, чудовищную суть… И знаете… Я был рад этому… Рад, что больше не буду таким, как они…

Увидев себя, я лишь нахмурнулся. Мышцы на уцелевшей половине лица напряглись. Затем, с тем же спокойным, методичным безумием, с которым собирал рюкзак, я сорвал его с плеча и одним коротким, мощным ударом разбил зеркало. Стекло посыпалось на пол, и моё отражение, целое и мёртвое, гниющее и живое, раздробилось на тысячу кусочков. Теперь его не было. Остался только я… И я должен был показать этому миру, кто я на самом деле…

Я надел рюкзак, чувствуя его спасительную тяжесть. Он тянул меня вниз, к земле, но я расправил плечи и направился к выходу, к лестнице, что вела наверх, к свету и к людям. Один последний вопрос вертелся в голове, смешной и страшный…

Если внешнее — лишь отражение внутреннего, то что же я увижу, когда всё это закончится, в глазах тех, кого я отправлю вслед за собой?..