Это не я, это он.

Иногда ему казалось, что он просыпается не один.

Тело лежало в кровати, потягиволось, дышало, моргало. Но внутри уже шло распределение задач. Кто-то проверял уровень тревоги. Кто-то поднимал архив снов и тут же закрывал — неактуально. Кто-то решал, стоит ли сегодня вставать сразу или ещё полежать, имитируя усталость. Рабочий день или выходной. Победа - полежать еще немного или обыденность.

Он называл это «Я», потому что другого слова не было.

Раньше он думал, что его сознание - это центр всего. Комната управления. Кабина пилота. Он представлял его как точку, из которой расходятся команды. Но с годами точка распалась. Остались процессы.

Некоторые из них не знали друг о друге.

Когда он чистил зубы, работал один набор процедур. Они были быстрыми и точными. Им не нужна была память. Они не задавали вопросов. Они просто выполняли свои задачи.

Когда он разговаривал с людьми, включались другие. Те, что отвечали за интонации, паузы, улыбки. Они умели имитировать заинтересованность. Иногда — искреннюю, чаще — нет. Эти процедуры плохо переносили тишину.

Были ещё те, что активировались ночью.

Они не имели доступа к моторике. Зато имели доступ ко всему остальному. Именно они прокручивали старые сцены, меняя углы обзора. Именно они возвращали фразы, которые следовало сказать десять лет назад. Именно они создавали ощущение вины без указания источника.

Он не считал их собой. Но они считали себя им.

Со временем он заметил: между этими наборами процедур не было ничего общего. Никакого ядра. Никакого «наблюдателя». Они не передавали друг другу смыслы. Только данные.

Единственным, что связывало их в подобие личности, была его память.

Память не принимала решений. Она просто лежала между ними, как общий склад. Каждый приходил туда за чем то своим. Одна процедура - за лицами. Другая - за датами. Третья - за запахом подьезда из детства.

Память не знала, кто прав. Она знала только, что в ней хранилось что-то важное.

Иногда это приводило к странным эффектам. В ситуации опасности активировались процедуры, которые никогда не читали книги, не любили музыку и не знали имён близких. Они работали эффективно. После них оставалась усталость и пустота. Позже, уже в безопасности, включались другие. Они находили в памяти эпизоды, которые не имели отношения к произошедшему, и начинали их анализировать, будто это могло что-то изменить.

Он часто сомневался, - существует ли вообще его Я как единое целое. Как будто в разных обстоятельствах телом управляли разные версии, не знакомые друг с другом. Однажды он поймал себя на простой мысли: если убрать память, никто из них не сможет доказать, что он - это он. Без памяти процедуры были бы одинаковыми у всех. Реакция на боль. Реакция на громкий звук. Реакция на угрозу. Всё это не требовало личности. Это требовало только правильной архитектуры.

Личность начиналась позже. Когда память подгружала соответсвующую интерпретацию. Он вспомнил, как однажды сказал фразу, которая удивила его самого. В тот момент она показалась правильной. Уверенной. Почти мудрой. Но через час он не мог понять, зачем он это сказал. Процедуры, ответственные за речь, уже выключились. Те, что отвечали за оценку, только разводили руками. Память сохранила факт произошедшего. Не мотивацию.

В другой раз он промолчал там, где следовало говорить. Позже память предоставила десяток аргументов, почему это было ошибкой. Но процедура молчания к тому моменту уже отработала и была недоступна для обсуждения.

Они не советовались. Они просто сменяли друг друга. Он начал замечать это и в других людях. Один и тот же человек мог быть внимательным утром и жестоким вечером. И это не выглядело как лицемерие. Скорее как переключение режимов. Как будто разные блоки получали доступ к телу по очереди.

В определенный момент он перестал верить в «настоящее Я». Слишком многое зависело от контекста. От места. От компании. От усталости. От уровня сахара в крови. От случайной фразы, застрявшей в памяти и всплывшей не вовремя.

Единственное, что придавало всему этому иллюзию непрерывности, была память. Она связывала разрозненные состояния в линию. Делала вид, что между ними есть причинно-следственная связь и существует общее сознание.

Иногда он ловил себя на том, что память лжёт. Не напрямую. Она просто выбирала что помнить а что нет. Подсвечивала одни эпизоды и затемняла другие. Формировала удобную версию последовательности.

Процедуры не возражали. Им было всё равно. Они хватали то, что им давали. Как голодные крокодилы в реке. Этот образ память тоже хранила. Сцену из какой-то передачи про животных - из какой именно, не сохранилось. Кто-то стоял на мосту и бросал вниз огромные куски мяса. Река кипела раскрытыми пастями. Крокодилы. Или аллигаторы. У одних двигались обе челюсти - верхняя и нижняя. У других только верхняя. У которых из них какие — он уже не помнил.

И вот в какой-то момент он понял, что решения не принимаются. Они просто происходят. Сначала активируется один набор процедур. Потом другой объясняет, почему это было разумно. Потом третий испытывает эмоцию по поводу объяснения. Потом память всё это связывает в рассказ и называет его «жизнью».

Он пытался найти точку, в которой можно было бы вмешаться. Её не было. Каждый раз, когда он думал, что выбирает, он уже находился внутри выбранного состояния. Выбор происходил раньше. В той части системы, к которой не было интерфейса. Память сообщала о нём постфактум. Он перестал винить себя. Не из гуманизма. Из технической честности. Иногда ему казалось, что свобода воли - это просто запаздывающий лог. Самым тревожным было другое. Если убрать память, все эти процедуры можно было бы спокойно распределить между несколькими телами. Или, наоборот, собрать из нескольких людей одного. Архитектура это позволяла.

Он больше не видел границы между индивидуальным и коллективным. Разница была только в объёме общей памяти. Коллектив отличался от индивида не принципиально, а количественно. Общий архив вместо частного. Общий доступ вместо ограниченного. И тогда вопрос «кто Я?» вообще терял смысл.

Оставался другой: какие процедуры сейчас активны и к каким данным они имеют доступ.

Иногда, в редкие моменты тишины, когда ничего не требовало реакции, он чувствовал странное облегчение. Как будто система простаивала. Как будто никто не пытался доказать, что он существует. В такие моменты память молчала.

И это было самым близким состоянием к целостности, которое он знал. Но оно длилось недолго. Всегда находился повод что-то вспомнить.

А значит — снова начать выполнять процедуры.