Это никому не нужно

Посвящается Ивану П.

Он приходит без стука. Всегда в самое неподходящее время, хотя, если подумать, подходящего времени для его визитов просто не существует.

Сегодня утром, например, я сидел на кухне, слушал старый альбом Фрэнки Вэлли и Фоур Сизон (бэээгин юююууу!..) и пытался поймать ту самую нить в новой главе рассказа. Мой кофе давно остыл, на блюдце лежали три подсохших печенья, которые я так и не решился съесть. И вдруг я услышал сзади тяжелый, уверенный шаг. Опять. Ковбойские сапоги со скрипом наступили на доски ламината.

«Ну что, приятель, — сказал он, присаживаясь на край моего стола. Его лицо трудно разглядеть — широкополая шляпа закрывает его глаза, но я чувствую его усмешку. — Опять пыжишься? Думаешь, кому-то нужна эта история про одинокого короля, который пытается спасти звёзды?»

Я начинаю спорить. Говорю, что пишу не для того, чтобы кому-то это было нужно. Сам процесс… Он лишь сплёвывает сквозь зубы пережёванный плаг.

«Сам процесс, — передразнивает он меня. — Слышал я это. Ты просто боишься признать, что ты — бездарность. Никто и не заметит, если ты сегодня не напишешь ни строчки. Никто не заплачет, если эта история останется в твоей голове и будет гнить там вместе с клетками твоего никчемного мозга».

Он прав, этот ковбой. Я всегда это знаю. Каждый раз, когда я открываю чистый документ или беру в руки тетрадь и ручку, где-то на задворках сознания уже раздается топот подкованных копыт.

Но он приходит не всегда в одном и том же настроении. Иногда он весел и лих, как будто выиграл несколько партий в фараона. Тогда его усмешка почти добрая, он хлопает меня по плечу тяжелой ладонью, от которой у меня немеет рука, и говорит: «Эй, приятель, а давай бросим всё это к чертовой матери? Помчали в закат, будем пить виски из горла, орать старые песни и стрелять по пустым бутылкам. Зачем тебе это всё?» И в его словах звучит такой искренний, почти дружеский призыв, что мне действительно хочется встать и уйти. Навсегда.

А иногда он угрюм. Приходит молча, садится в кресло, снимает шляпу, кладет её на колени и долго смотрит на меня. В такие дни он не произносит ни слова. Его присутствие тяжелее, чем любые фразы. Он просто сидит и смотрит. И в этом молчании я слышу всё ту же мысль, только очищенную от риторики: «Это. Никому. Не. Нужно». Она вдалбливается в затылок, как гвоздь в сосновые доски гроба, подобранного под мой рост.

Бывает, он задумчив. Тогда он стоит у окна, спиной ко мне, и смотрит на лес. В его позе нет ни насмешки, ни угрозы. Только какая-то странная, щемящая усталость. «Знаешь, — говорит он, не оборачиваясь, — я ведь тоже когда-то хотел писать. Давно. Но так и не решился. А ты решился. Теперь я прихожу к тебе. Может, просто завидую». Это самое странное его настроение. Потому что в такие минуты я почти начинаю его жалеть.

Долгое время я пытался с ним бороться. Я запирал дверь, выгонял его, затыкал уши громкой музыкой. Я думал, что если набрать достаточную скорость в работе, если создать достаточно плотный сюжет, то он отстанет. Но этот прощелыга умеет ездить верхом, он знает все тропы и старый индеец на его жестяной баночке с жевательным табаком всегда улыбается мне, потряхивая длинными белыми перьями на своем роуче. Это всё не может остаться без внимания.

Он появляется снова и снова — то с насмешкой, то с мрачным молчанием, то с этой странной задумчивостью.

И только недавно я понял одну простую вещь.

Ему ведь некуда идти.

Он — не мой враг. Он — мой спутник. Этот ковбой — не что иное, как голос того самого здравого смысла, который пытается защитить меня от разочарования. «Не вкладывай душу, — шепчет он в лихом настроении. — Зачем, если это никому не нужно? Не рискуй, — давит он, когда угрюм. — Пусть мысли останутся в твоей голове, там безопасно. Не трать время, — вздыхает он, когда задумчив. — Оно конечнее, чем ты думаешь».

Однажды вечером, когда я варю спагетти (в тот момент я решаю сложную судьбу второстепенного персонажа), ковбой снова появляется на кухне. На этот раз он был в том самом лихом расположении духа: шляпа набекрень, усмешка во весь рот. Я не стал его выгонять. Я просто взял еще одну тарелку, положил туда спагетти, налил вишневого сока в его стакан.

Он замер. Затем снял шляпу. У него оказалось совершенно обычное, даже усталое лицо. Линия правой брови, рассеченная небольшим старым шрамом изогнута в удивлении.

«Ты чего это?» — спросил он.

«Ужинать будешь?» — спросил я.

С тех пор мы как-то ужились. Теперь, когда садится солнце, он приходит каждый вечер. Иногда в хорошем настроении — тогда мы вместе слушаем пластинки, и он рассказывает какие-то невероятные истории о прерии, которую он на самом деле никогда не видел. Иногда в мрачном — тогда мы сидим молча, и это молчание уже не давит, а просто существует, как шум дождя за окном. Иногда в задумчивом — тогда он помогает мне перечитывать написанное, и его взгляд со стороны оказывается на удивление полезным.

Я всё ещё знаю, что всё, что я пишу, возможно, никому не нужно. Это знание никуда не делось. Но оно перестало быть летящей к моей голове пулей. Оно стало просто фоном. Как гул холодильника или далекий лай собак. Я его принимаю.

И тогда я сажусь за стол и говорю ему: «Слушай, я знаю. Я всё знаю. Но сейчас я буду работать. Хочешь — оставайся, нет — дверь открыта».

Чаще всего он остается. И я даже рад этому. Потому что в одиночку сидеть в пустой кухне и ждать, когда придет вдохновение, гораздо страшнее, чем работать под присмотром старого знакомого, который, сколько ни пытается меня разубедить, всё равно каждый вечер возвращается. Значит, и ему это зачем-то нужно.

Истина, которую я вынес, проста. От мысли о собственной ненужности не избавиться. Она — часть профессии, как мозоль на пальцах гитариста. Если я творю, значит, я постоянно измеряю свою деятельность воображаемой мерой чужого интереса. И эта мера почти всегда будет казаться мне ничтожной.

При этом, дело не в мере. Дело в том, что я продолжаю играть, даже когда в зале никого нет. Не потому, что верю в чудо. А потому, что это единственный способ жить в ладу с самим собой. Я играю для себя. И, наверное, для него. Для этого лихого парня, который когда-то казался демоном, а теперь — просто старым приятелем. Иногда нервным, иногда угрюмым, иногда задумчивым, но неизменно нужным.

Иногда, дописав страницу, я поднимаю глаза. Он сидит в кресле, закинув ноги в сапогах прямо на мой кухонный стол, прихлебывая разбавленный растаявшим льдом виски, и смотрит на меня. Кто-то другой на его месте давно бы ушел. А он остается. Значит, ему нужны мои истории. А если нужны ему, то, возможно, когда-нибудь пригодятся и кому-то еще.

Кофе снова остыл. За окном уже совсем стемнело. Пора за работу.