Это теперь моя война! Книга 4. Прорыв выживших

Махров Алексей Михайлович

Это моя война! Книга 4. Прорыв выживших

Эпиграф

На горе, на горочке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку лупит пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой–то матерью наш геройский взвод.

Мы землицу лапаем скуренными пальцами,

Пули, как воробушки, плещутся в пыли...

Митрия Горохова да сержанта Мохова

Эти вот воробушки взяли да нашли.

Тут старшой Крупенников говорит мне тоненько,

Чтоб я принял смертушку за честной народ,

Чтоб на колоколенке захлебнулся кровушкой

Растакой–раз этакий этот сукин кот.

Я к своей винтовочке крепко штык прилаживал,

За сапог засовывал старенький наган.

"Славу" третьей степени да медаль "отважную"

С левой клал сторонушки глубоко в карман.

Мне чинарик подали, мне сухарик бросили,

Сам старшой Крупенников фляжку опростал.

Я ее испробовал, вспомнил маму родную

Да по полю ровному быстро побежал.

А на колоколенке сукин кот занервничал,

Стал меня выцеливать, чтоб наверняка.

Да, видать, сориночка, малая песчиночка

В глаз попала лютому – дрогнула рука.

Я ж винтовку выронил да упал за камушек,

Чтоб подумал вражина, будто зацепил.

Да он, видать, был стрелянный – сразу не поверил мне

И по камню–камушку длинно засадил.

Да, видно, не судьба была пули мне испробовать...

Сам старшой Крупенников встал, как на парад.

Сразу с колоколенки, весело чирикая,

В грудь влетели пташечки, бросили назад.

Я рыдал без голоса, грыз землицу горькую,

Я бежал, не думая, в горку напрямик.

Жгла меня и мучила злоба неминучая,

Метил в колоколенку мой "голодный" штык.

Горочки–пригорочки, башни–колоколенки...

Что кому назначено? Чей теперь черед?

Рана не зажитая, память не убитая –

Солнышко, да полюшко, да геройский взвод...

(«Колоколенка», стихи Леонида Сергеева)

Глава 1

10 сентября 1941 года

День первый, ночь

Мой прадед, полковник РККА Петр Дмитриевич Глейман пришел в расположение нашей группы под вечер. При виде полковника все вскочили и вытянулись по стойке «смирно».

– Вольно! – сказал Петр Дмитриевич. – Начну без преамбул, товарищи! Для вас есть очень важное задание. Штаб фронта рекомендовал вашу группу как максимально опытных людей. Итак: час назад воздушной разведкой пятьдесят пятого ИАП обнаружен аэродром противника, на котором массируются значительные силы, как истребителей, так и бомбардировщиков. Самое неприятное, что новый аэродром находится всего в двадцати километрах от нас. И, базируясь на него, вражеская авиация не только полностью перекроет воздушное снабжение нашей моторизованной группы, но и нанесет серьезный урон нашим наземным силам. Пятьдесят пятый ИАП понес сегодня большие потери и качественно прикрыть наши ударные части не сможет. Сами понимаете, товарищи, что подлетное время с нового немецкого аэродрома до любого из наших подразделений – считанные минуты. Они будут висеть над головами беспрерывно, как во время отступления в июле! Дальше, до самого Днепра, густых лесов почти нет – мы будем как на ладони. Нас просто выбомбят!

– А нельзя отправить туда пару батальонов с бронетехникой? – спросил я. – Ведь самое лучшее ПВО – наши танки на вражеских аэродромах!

– Мы так и хотели, сынок, но не выйдет! – посмотрел на меня прадед. – Те наши части, которые имеют топливо и боеприпасы, либо втянуты в бои, либо совершают марш. Никого из них мы не можем задействовать. Тем более, что аэродром в стороне от основного направления нашего движения. И, скорее всего, прикрыт ПТО. Не дураки ведь фрицы, выкладывать нам такой объект в трехчасовой доступности на блюдечке.

– К тому же через час стемнеет! – сообразил я. – А до изобретения приборов ночного видения еще полвека! Да самый опытный колонновожатый не сможет привести туда более–менее крупное подразделение в полной темноте по незнакомой местности!

– Про приборы ты мне потом подробно расскажешь, сынок! – удивленно сказал прадед. – Но в целом ты прав – сегодня нам их с земли не достать. А завтра будет поздно! Поэтому командование фронта предложило альтернативу: нанести по вражескому аэродрому массированный удар ночными бомбардировщиками. Теми же самыми ТБ-3, которые участвуют в создании «воздушного моста», их экипажи уже хорошо изучили наш квадрат. Но для точного наведения на цель им нужна «подсветка»!

– Ясно, товарищ полковник! Сделаем, дело знакомое! – сразу кивнул Валуев. – Сколько сигнальных ракет дадите?

– Сигнальных ракет… нет! – пожал плечами и тяжело вздохнул полковник. – Всё истратили в предыдущих боях.

– Так… а как? – растерялся великан.

– Врезать бронебойно-зажигательными по самолетам или складу горючего! – предложил я. – Охеренная подсветка получится!

– Ну… как вариант! – поджал губы Валуев. – Сделать это будет гораздо сложнее, но… Да, это возможно! Сделаем, товарищ полковник! Транспортом обеспечите?

– У нас есть лишний трофейный грузовик. Думаю, что на нем вам будет сподручней ездить по немецким тылам! – обрадовал Петр Дмитриевич и, кивнув мне на прощание, ушел.

– Так, товарищи, слушай мою команду! – сказал Валуев. – Альбиков, Алькорта, принять на баланс транспортное средство! Проверить его полностью, от воздухозаборника до выхлопной трубы! Не дай бог он где-нибудь заглохнет! Не забудьте пополнить боекомплекты!

– Хуршед, у особистов лишние стволы появились! Среди которых есть ручник и даже легкий миномет! Заберёте сами или мне помочь? – сказал я.

– Думаю, что с Аркадием Петровичем я сам договорюсь! – усмехнулся Альбиков.

– А мы с Игорем начнем облачаться в немецкую форму, пока светло. А то потом в темноте можем что–нибудь напутать в деталях! – закончил Валуев. – Встречаемся здесь через полчаса!

Альбиков и Алькорта ушли, а Петр повернулся ко мне и сказал:

– Я сегодня днем местных интендантов посетил, презентовал им парочку трофейных пистолетов, у нас этих «стрелялок» уже приличный запас набрался, а взамен получил десяток комплектов немецкой униформы, – Валуев достал из шалаша несколько объемистых тюков. – На этот раз переодеваемся полностью, не только мундир и фуражку напяливаем. Ты, пионер, так и будешь изображать молодого лейтеху. Надеюсь, его документы не потерял? Нет? Ну, и молодец! У меня документы унтера, а Хуршеду и Хосе, с их мордами, все-таки лучше близко к проверяющим не подходить!

– Ты хочешь и ребят немцами переодеть? – уточнил я, имея в виду совершенно неарийскую внешность обоих товарищей.

– Рискованно, но, надеюсь, что в темноте к ним особо приглядываться не будут! – догадался о моих сомнениях Валуев. – Все разговоры с противником – на тебе! Я всего несколько общеупотребительных фраз вызубрил, ну и могу не слишком беглую речь разобрать. Уж извини, перед войной меня для боевых действий на другом направлении готовили.

– Неужели японский учил? – недоверчиво спросил я.

– Японский язык как раз Хуршед учил, даже какой-то особенный выговор токийского университета весьма достоверно изображал! Должен был военного инженера отыгрывать, – огорошил меня Петр. – А мне китайский достался... Ладно, это всё дело прошлое, а сейчас о настоящем: легенда стандартная: мы разведгруппа 25-й немецкой моторизованной дивизии, едем по своим секретным делам по заданию командования. Если начнут спрашивать насчет конкретной цели поездки, то скажешь, что мы ищем секретный аэродром русских. Давай, выбирай бриджи по размеру!

Я достал из тюка несколько штанов и методом прикладки стал выбирать подходящие. Таковых нашлось аж две штуки и после примерки одна пара села на мою худую жопу почти идеально. Затем я надел мундир, подобрал из тюка офицерский ремень и портупею, а Валуев вручил мне кобуру для «Парабеллума», напомнив, что немцы носят оружие с левой стороны. Полностью облачившись во вражеские шмотки, я встал и вытянулся по стойке «смирно», а Петя несколько раз обошел вокруг меня, самым внимательным образом проверяя униформу, наличие и правильное расположение знаков различия, эмблем и всех необходимых аксессуаров. Юный офицерик, «подаривший» мне мундир, ничем особенным по младости лет проявить себя не успел и никаких наград, даже значка «Отличник гитлерюгенда», не имел. Что сильно упросило нам задачу по составлению образа. Новичок, он новичок и есть, в таком стиле мне и надо «бутафорить».

– Так, ну вроде всё в порядке! – резюмировал Валуев, после пятого нарезанного вокруг меня круга. – Ты, пионер, лицо нашей группы, тебе с врагами в непосредственный контакт вступать, будь посерьезней! А то, как я заметил, на тебя в критической ситуации какой-то кураж нападает! Это, конечно, лучше, чем трусливый мандраж, но тоже опасно! Не перебарщивай, старайся в разговоре с немцами без своих обычных шуточек обходится. Наоборот – толику робости подпусти, если с офицером диалог завяжется – они все старше тебя по званию! А вот если с нижними чинами заговоришь, то цеди через губу – типа, ты барин, а они быдло! Всё понял?

– Так точно, херр унтер! Постараюсь исполнить в лучшем виде! – Я даже каблуками щелкнул, старательно примерив на себя маску.

– Ну, блин, опять прикалываешься! – не оценил моих усилий Валуев.

– Никак нет, херр унтер!

Петя только обреченно рукой махнул, мол, что взять с малолетнего дурня.

Тут как раз подоспели Альбиков и Алькорта.

– Докладывайте! – приказал Валуев.

– Грузовик французской компании «Ситроен», бортовой тентованный, грузоподъемность три четверти тонны, движок на двадцать восемь лошадок. В Америке такие машины называют «пикапами», – начал говорить Хосе и внезапно, подняв глаза к небу, добавил: – В моем родном городке на таком грузовичке молочник ездил...

Покосившись на замолчавшего товарища, докладывать продолжил Хуршед:

– Резина в хорошем состоянии, неизношенная, двигатель явно после капиталки, но тоже неплох. Барахлил карбюратор, движок глох на низких оборотах, потому нам эту машинку и отдали, мол, возьми боже, что нам негоже! – усмехнувшись, Хуршед добавил: – Но Хосе быстренько что-то там подкрутил, подрегулировал и движок сразу заурчал, как домашний котенок!

– Да ерунда там была! – очнулся от воспоминаний по родине Алькорта. – Грязь в поплавковой камере, от того и настройка подачи топлива сбилась. Я всё исправил, за свою работу отвечаю! Машинка в нормальном состоянии, доедет куда угодно!

– Миномет у особистов мы забрали! К нему восемь мин, – добавил Альбиков, – винтовочных патронов аж три цинка на складе взяли и немецкий пулемет с двумя полными лентами и пятью пустыми. Склад боепитания как раз сворачивался, они нам готовы были всё, что угодно отдать, чтобы лишний груз не тащить. А вот сигнальных ракет реально нет! Ни одной. Так что... придется импровизировать.

– В штабе мне дали частоты и позывные для связи с летунами! – сказал Алькорта. – Ориентировочное время начала налета – полночь. Ночь ожидается безветренная, малооблачная, Луна в первой четверти. Света для бомбардировки должно хватить.

– Принято! – ответил Валуев и посмотрел на наручные часы. – У нас еще четыре часа в запасе. Как раз успеем до предполагаемого места размещения аэродрома добраться и всё там обнюхать. Переодевайтесь, орлы, выдвигаемся через десять минут.

Темнота опустилась на лес густой, почти осязаемой пеленой. Воздух был сухим, прогретым за день на солнце, пропитанным запахом хвои. Где-то далеко наверху, за густыми кронами деревьев, мерцали редкие звезды, но их свет не пробивался сквозь плотный полог ветвей. Дорога, по которой двигался наш пикапчик «Ситроен», представляла собой узкую просеку, изрытую танковыми гусеницами. Фары, приглушенные синей краской, выхватывали из мрака всего метров пять перед капотом – стоящие вдоль колеи черные «заборы» елей и сосен, да следы траков, уходившие в неизвестность.

В кузове, затянутом брезентом, глухо позвякивали запасные канистры. Валуев, крутил «баранку», я сидел рядом с ним на правом сиденье. Альбиков и Алькорта разместились позади.

– Ты уверен, что мы едем в правильном направлении? – спросил я, пытаясь разглядеть во тьме хоть что–то.

– Только что проехали развилку на Лозовую, я эту дорогу вчера хорошо запомнил, – ответил Валуев, не отрывая глаз от дороги. Его массивная фигура, облаченная в унтер-офицерский мундир, почти не шевелилась, только пальцы время от времени постукивали по рулю. Я снова позавидовал его способности видеть в темноте. – Аэродром должен быть километрах в пяти, скорее всего рядом с зенитной батареей, которую мы с тобой днем обнаружили.

До нужного места мы доехали за час. Кому-нибудь несведущему расскажи – потратили целый час на пять километров пути – он будет смеяться. Мол, пешеход бы справился быстрее. Но здесь были свои правила дорожного движения…

Валуев остановил пикап на обочине, заглушил движок и бесшумно, как большой кот, выскользнул наружу. Я последовал за ним. За деревьями, в том направлении, где должна была находиться вражеская батарея, сейчас было тихо. А ведь большая воинская часть издает множество звуков даже ночью. Тем более, зенитчики, которые по роду своей деятельности должны сейчас бдить на постах.

– Это точно то самое место? – уточнил я.

– Под ноги посмотри! – проворчал Валуев, не отрывая взгляда от леса. – На земле остались следы шин нашего мотоцикла. А вот там, чуть дальше, тропинка, по которой немцы воду из ручья таскают. Но, вообще–то, эта странная тишина меня пугает… Так быть не должно! Хуршед, присмотри, я схожу, прогуляюсь…

Сержант растворился во мраке, как приведение. Из кузова вылез Альбиков, встал рядом, закрыв глаза и начал медленно поворачивать голову слева направо и обратно. Мне показалось, что его уши при этом шевелятся от напряжения, но это был фантом моего воображения.

– Засады здесь точно нет! – наконец сказал Хуршед, приоткрыв один глаз. – Ни звуков, ни запахов я не слышу!

– Похоже, что мы пустышку вытянули! – резко ответил Валуев, внезапно появляясь прямо перед нами. – Там никого нет. Передислоцировали немцы батарею. Придется аэродром вслепую искать.

Начались бестолковые мотыляния по окрестностям. Мы проезжали метров пятьсот, останавливались, глушили мотор, выходили из «Ситроена» и слушали ночь. Но везде было тихо. Я от досады прикусил губу. Время текло, как песок в перевернутых часах. До полуночи – часа «Ч» – оставалось все меньше и меньше, а мы все еще кружили по этим чертовым проселкам, словно слепые котята. Предварительный расчет разведки предполагал, что немецкие бомберы разместят в радиусе двадцати километров, а мы отмахали уже тридцать, но цель так и не обнаружили

Пикап резко остановился, я чуть было не впечатался мордой в запотевшее лобовое стекло – Валуев ударил по тормозам. Впереди, перекрывая дорогу, стоял самодельный шлагбаум, а рядом виднелись два силуэта в характерных немецких шлемах. В тусклом свете фар у них на груди блеснули стальные горжеты. Рядом стоял мотоцикл с коляской.

– Жандармы, – прошептал Петр, и его рука потянулась к ППД, лежавшему между сиденьями. – Интересно, что это они посреди леса забыли? Пионер, сходи-ка, уточни обстановку. А я тебя подстрахую. Алькорта, Альбиков, будьте наготове!

Я глубоко вдохнул, поправил на голове офицерскую фуражку, вложил в рукав нож, и неторопливо открыл дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принеся запахи сгоревшего бензина и дешевого табака.

– Хальт! Папирен, битте! – раздался резкий окрик.

Ко мне шагнул фельдфебель полевой жандармерии – плотный, с квадратной челюстью и короткими ногами. На его груди висел автомат, почему-то устаревший МП-28 с торчащим вбок магазином-улиткой. За ним, держа наготове винтовку, стоял второй жандарм, помоложе.

– Гутен абенд, – я вытянулся и козырнул, спокойно разглядывая жандармов. – Лейтенант Дитрих Шульц, 25-я моторизованная дивизия.

Жандарм взял мое удостоверение, поднес к висевшему на столбике керосиновому фонарю, разглядывая так придирчиво, будто искал следы подделки.

– Куда следуете? – спросил он, внимательно изучая мое лицо.

– Выполняем специальное задание командования, – я сделал вид, что колеблюсь, затем добавил конфиденциальным тоном: – Мы полковые разведчики, возвращаемся в расположение своей части. Весь день искали секретный аэродром русских. И нашли! Похоже, что там высадился большой десант.

– Тоже мне, секретный… – повернув голову к своему напарнику, пробурчал жандарм. – Весь день там огромные русские самолеты садились. Только слепой бы их не нашел!

Молодой жандарм послушно кивнул и опустил винтовку «к ноге».

– Говорят, что где-то рядом наши «небесные нибелунги» свои бомбардировщики развернули! – высокопарно сказал я.– Завтра разнесут этих обнаглевших русских свиней ко всем чертям!

– Так и будет, лейтенант! – ответил фельдфебель, возвращая «зольдбух».

– Они же вроде где-то рядом с зенитчиками разместились? – небрежно спросил я.

– Не знаю, лейтенант! – усмехнулся обладатель квадратной челюсти. – Да если бы и знал – не сказал! Вдруг вы русские шпионы!

Я от души рассмеялся, настолько нелепо–точной оказалась шутка жандарма. Фельдфебель, сделав, видимо, для себя какую–то пометку в уме, добавил:

– Будьте осторожны, Дитрих, русские ездят по этим лесам на танках! Возвращайтесь поскорее в свою часть! Желаю доброго пути! – козырнув, фельдфебель откинул в сторону ствол деревца, служивший шлагбаумом.

– Данке, – я козырнул в ответ и щелкнул каблуками, решая в уме судьбу этих фашистов – прирезать их, расслабившихся, прямо сейчас – это не составило бы никакого труда – нож из рукава уже соскользнул в мою ладонь, или не возится – придется ведь трупы в лес оттаскивать, мотоцикл прятать…

Решив, что овчинка не стоит выделки, я вернулся к «Ситроену» и сел в кабину, успокаивающе кивнув Валуеву, держащему на колянях ППД. Мы тронулись, и только когда шлагбаум скрылся за поворотом, я выдохнул.

– Что–нибудь полезное узнал? – спокойно спросил Петр.

– Только то, что бомбардировщики реально забазировались где–то в этом районе, – ответил я. – Но точного места эти гаишники не знали. Убивать их не стал – не хотел тратить время на уборку тел.

– Ну, и правильно, что не стал! – кивнул Валуев, бросив на меня быстрый взгляд. – А то я уже начал опасаться, что ты решил в одиночку войну выиграть и режешь всех подряд.

До полуночи оставалось сорок минут. Мы уже начали терять надежду.

– Похоже, задание провалено, – хрипло сказал Валуев. – Аэродром – призрак.

– Слушай, Петь, мне кажется, что я знаю, где этот чертов аэродром, – медленно сказал я, прокручивая в голове недавнюю встречу с патрулем полевой жандармерии.

– Ну–ка, просвети! – повернул ко мне голову сержант.

– Ты верно сказал, что жандармам нечего делать ночью посреди леса! А если это пост регулировщиков у поворота с основной дороги к аэродрому? Всех непричастных они пропускают после проверки документов, а причастных направляют на нужную дорожку.

– Так вроде бы не видно там съезда в сторону… – задумчиво сказал сержант.

– А он замаскирован! Несколько кустов срубили и поставили поперек колеи! – предположил я. – Мы в темноте не разглядели! Давай вернемся и проверим! Захватим фельдфебеля и поспрашиваем с пристрастием?

Валуев задумался. Внезапно впереди, за поворотом, мелькнул слабый свет.

– Стоп! – прошептал Петр и притормозил.

Машина замерла. Я прищурился, стараясь разглядеть источник света. Это были фары – две пары: одна выше, другая ниже. Грузовик и легковушка. Они стояли посреди дороги, двигатели работали на холостых.

– Черт! – тихо выругался Петр. – Похоже, что это офицер высокого ранга и его сопровождение. Многовато для нас... Но придется проехать мимо них. Если развернемся – заподозрят.

– Значит, разыграем спектакль, – я глубоко вдохнул, ощущая, как сердце забилось чаще. – Заодно узнаем обстановку.

Мы медленно двинулись вперед. Свет фар приближался, и вскоре я смог разглядеть машины: легковой «Хорьх–901» и трехтонный «Опель–Блитц». В кузове грузовика могли сидеть и два десятка солдат – под тентом в темноте не видно. В легковушке на заднем сидении виднелись две головы в фуражках с высокими тульями.

Из «Хорьха» вышел молодой офицер, с раздвоенным подбородком и желтыми петлицами Люфтваффе. Он подошел к нашему «Ситроену», держа руку возле кобуры.

– Кто такие? – спросил он. – Ваши документы!

Я медленно открыл дверь и вылез, стараясь держаться чуть неуверенно – как и полагается юному лейтенантику, попавшему в ночную переделку.

– Лейтенант Дитрих Шульц, 25–я моторизованная дивизия, – сказал я, протягивая удостоверение.

Немец бегло просмотрел «зольдбух», затем окинул меня оценивающим взглядом и едва заметно усмехнулся, увидев мое безусое лицо. Я тоже успел рассмотреть его в бледном свете приглушенных фар – он был моложе меня всего лет на пять и, судя по нашивкам, относился к техническому составу Люфтваффе, а не к летному.

– Заблудились? – спросил авиатехник.

– Никак нет, мы следуем по заданию командования, – спокойно ответил я, стараясь почтительно, но не подобострастно. – А вы кто такие?

– Простите, не представился! – лейтенант непроизвольно поморщился. – Оберлейтенант Трумп, 2–я авиадивизия. Мы ищем аэродром нашей части. Но в этой чертовой темноте ничего не видно.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Похоже, что они искали тот же аэродром, что и мы.

– Аэродром? – я сделал удивленное лицо. – Он же в трех километрах позади нас! Мы только что проехали поворот к нему. Там еще пост фельджандармерии стоит…

Оберлейтенант нахмурился, затем обернулся к «Хорьху».

– Херр оберст! Кажется, мы совсем немного не доехали!

Из машины вышел полковник с малиновыми петлицами главного штаба Люфтваффе – высокий, сухопарый, с жестким взглядом и тонкими губами. Он медленно подошел, приглядываясь ко мне и пикапу за моей спиной.

– Я оберст фон Штайнер. Что здесь происходит?

– Этот офицер утверждает, что мы не доехали до поворота на аэродром, – доложил оберлейтенант. – Он сказал, что там стоят жандармы, как нас и предупреждали в штабе.

Полковник, прищурившись, посмотрел на меня в упор.

– Вы точно знаете, где он находится?

– Да, херр оберст, – я уверенно кивнул. – Мы только что оттуда.

– Тогда проводите нас.

– Но у нас свое задание, – я сыграл робкое сопротивление.

– Лейтенант, я приказываю! – рявкнул раздосадованный полковник.

– Слушаюсь, херр оберст! – покорно кивнул я, оборачиваясь к «Ситроену», как бы за моральной поддержкой. – Нам нужно развернуться, а дорога здесь узкая. Я уточню у своего водителя, сможет ли он это сделать прямо здесь, не зацепив деревья. Айн момент!

– Давайте быстрее, лейтенант! – брюзгливо сказал полковник, поворачиваясь и делая пару шагов к своему «Хорьху». – Вы же нам путь перегородили…

Я отошел к пикапчику и, наклонившись к окошку водительской двери, быстро пересказал Валуеву суть разговора с немцами.

– Это отличная возможность проверить твою догадку, пионер! Не вызовем подозрения у жандармов, если повторно приедем к ним – вроде как заблудившимся камрадам помогаем. Иди, скажи оберсту, что мы с радостью их проводим, а я пока развернусь. Альбиков, Алькорта, максимальное внимание! Глядите назад на едущие за нами автомобили в четыре глаза!

Я вернулся к стоящему на дороге оберлейтенанту (полковник уже сел в легковушку) и торопливо выпалил:

– Всё в порядке, сейчас начнем движение. Следуйте за нами!

Время поджимало, поэтому сержант вел «Ситроен» на максимальной в текущих обстоятельствах скорости – около тридцати километров в час. Поэтому к шлагбауму жандармов мы приехали почти в два раза быстрее, чем ехали от него. «Хорьх» и «Опель» сильно отстали – свет их фар едва виднелся далеко позади.

Давешний фельдфебель, поудобнее перехватив шейку приклада своего автомата, внешне неторопливо сместился в сторону, чтобы держать под обстрелом весь наш пикап. Я торопливо выбрался наружу и подошел к «квадратному», усиленно делая вид, что крайне раздосадован.

– Что случилось, дорогой Дитрих? Неужели заблудились? – язвительно спросил фельдфебель.

– Заблудились! Но не мы! – скривился я, словно от зубной боли. – По пути встретили машину со штабными офицерами и херр оберст велел проводить его к вам!

– Ого! Целый оберст в нашей глуши! – буркнул «квадратный», не выглядя, впрочем, особо удивленным. И добавил совсем тихо, буквально себе под нос, но я расслышал: – Только его для «флеш–рояля» не хватало – оберлейтенант, гауптман, майор и оберстлейтенант уже проехали.

Фельдфебель, услышав объяснение нашего неожиданного возвращения, внешне успокоился, перестал лапать свой антикварный пистолет–пулемет и, посмотрев на белые пятна фар приближающихся автомобилей, взмахом руки велел своему напарнику поднять шлагбаум.

– Проезжай, лейтенант, не загораживай проезд!

– Так мне все равно нужно будет развернуться – наше подразделение располагается в другой стороне! – ответил я.

– Ну, вот там дальше и развернешься – через пару сотен метров удобная полянка! – отмахнулся от меня «квадратный». – Давай, вали отсюда, не мешай работать! Жду тебя обратно не раньше чем через пять минут, понял? Не торопись с разворотом!

Мы послушно поехали в указанном направлении, но Валуев остановил пикап всего метров через пятьдесят от поста. Заглушив двигатель и погасив фары, мы вышли из «Ситроена» и принялись прислушиваться. Хуршед тоже высунул голову из–под брезента и «шевелил ушами», слегка поворачивая голову из стороны в сторону.

«Хорьх» и «Опель» остановились у шлагбаума. Но, простояв всего около минуты, внезапно… пропали – звук двигателей затих, свет фар погас.

– Похоже, что ты прав, пионер! – тихо сказал сержант. – Есть там поворот на какую–то «тропиночку», ведущую куда–то в сторону. Иначе они бы уже нас догнали – дорога–то одна! Ладно, давай развернемся, как нам будущий покойник подсказал… Жандармов надо будет ликвидировать – добром они нас к аэродрому не пропустят. Сделать это надо максимально бесшумно – если аэродром рядом, охрана услышит выстрелы и переполошится.

– Петя, а тебе не показалось, что фельдфебель себя как–то чересчур самоуверенно вел – для стоящего в лесной глуши в компании всего одного напарника? – задал я, мучивший меня с первого проезда через шлагбаум, вопрос.

– Ну, я не настолько ваш разговор понял… – пожал плечами гигант.

– Намекаешь, что рядом в прикрытии еще несколько человек может сидеть? – уточнил сержант Альбиков. – Я бы так и сделал! Двое на виду, двое в «секрете». Или четверо прикрывающих. С пулеметом!

Валуев раздумывал всего секунд десять.

– Хуршед, за руль! Езжай к посту через пять минут. Старшего на посту – берите живьем. А я проверю ваше предположение! – сказал Петр и растворился в ночном лесу.

Мы развернули пикап на указанной фельдфебелем поляне и вернулись к уже начавшему надоедать шлагбауму и его «стражу». Понятно, что никаких других машин здесь не было – «Хорьх–901» и «Опель–Блитц» укатили в неизвестном направлении.

– О, дорогой Дитрих, что–то вы к нам зачастили! – издевательским тоном произнес «квадратный», сразу открывая шлагбаум.

Но, проехав под ним, наш пикап все равно остановился. Я неторопливо вылез из кабины и с видимым удовольствием потянулся. Фельдфебель посмотрел на меня с некоторым удивлением, но развивать тему не стал. Мол, ну что еще этому надоедливому мальчишке нужно… Я шагнул к нему, демонстративно держа руки подальше от кобуры с «Парабеллумом» – заложил их за спину. Сзади за поясом у меня был заткнут «Наган» с «Брамитом».

Наступившая после выключения двигателя «Ситроена» тишина, казалась тягучей, как смола. Она давила на уши, заставляя кровь стучать в висках громче, чем барабанная дробь. Пахло хвоей, нагретым металлом, бензиновым выхлопом и едва уловимым запахом человеческого пота. Я стоял перед фельдфебелем, улыбаясь с видом счастливого человека, нащупывая шершавую рукоять «Нагана».

– Вы что, милый Дитрих, решили подышать свежим лесным воздухом? – процедил «квадратный» с едва уловимым в голосе презрением, но его глаза, маленькие и колючие, вдруг забегали по сторонам. Он явно почувствовал неладное.

Его напарник, молодой парень с румяным лицом, лениво переминался с ноги на ногу, небрежно придерживая за ремень висящую на плече винтовку «Маузер–98к». Керосиновый фонарь на столбе шлагбаума отбрасывал желтоватый, мертвенный свет, выхватывая из мрака лишь клочок утрамбованной земли, колею дороги и силуэты людей. Лес вокруг стоял черной стеной. И где–то там, в его глубине, сейчас пробирался Петя Валуев. Успеет ли он снять замаскированных караульных?

Пора. Медлить больше нельзя – на квадратной морде фельдфебеля появилось странное выражение, ладонь обхватила шейку приклада «МП–28».

Я плавным движением выхватил из–за пояса «Наган» с накрученным глушителем. Фельдфебель замер на мгновение, уставившись на толстый черный цилиндр, его мозг отказывался верить в то, что он видит. Его руки машинально начали поднимать антикварный пистолет–пулемет, когда я всадил ему пулю в мясистую часть правой ляжки.

Раздался тихий выстрел. Советский ПБС «Брамит» снова великолепно справился со своей работой – звук был глухим, напоминая удар полена по подушке. Фельдфебель охнул, больше от неожиданности, чем от боли, и рухнул на одно колено, схватившись за бедро. Из темного пятна на серой штанине тут же выступила густая, черная в желтом свете фонаря кровь.

А я уже целился в молодого жандарма. Тот замер, его глаза стали круглыми, как пуговицы. Пуля ударила его в колено. Он издал короткий, сдавленный стон, и повалился на бок, выронив винтовку.

В тот же миг дверь кабины «Ситроена» распахнулась, и оттуда, словно пущенная из лука стрела, вылетела темная тень Хуршеда Альбикова. Он не бежал, он стелился над землей, его сапоги почти не оставляли следов на утоптанном грунте. Он метнулся влево от дороги, в непроглядную темень меж стволов, и растворился там бесшумно и мгновенно.

Практически одновременно с заднего борта пикапа, откинув брезент, спрыгнул Хосеб Алькорта. Он приземлился мягко, как кошка, и, не делая ни единого лишнего движения, ринулся направо, вглубь леса, за спины жандармов. Его силуэт исчез между деревьями, словно его и не было.

Молодой жандарм лежал без движения, сразу вырубившись от болевого шока – по лицу разлилась бледность, глаза закатились под лоб. А вот «квадратный», хоть и был ранен, оказался крепким орешком. Его рожа перекосилась от боли и ярости, но он, рыча сквозь стиснутые зубы, попытался поднять свой допотопный «Шмайссер».

– Алярм! – сиплый крик вырвался из его глотки. – Аляр…

Я не дал ему поднять тревогу. Вторая пуля из моего «Нагана» ударила ему в левую ляжку, чуть выше колена. Хлопок был таким же приглушенным, но на этот раз я услышал противный хруст ломаемой кости. Крик фельдфебеля превратился в захлебывающийся вой. Он, не выпуская из рук автомат, повалился на спину, судорожно хватая ртом воздух.

Я бросился к нему, вырвал из его ослабевших пальцев «МП–28», и, присев на одно колено, укрылся за мотоциклом с коляской. Револьвер отправился обратно за пояс, а автомат уставился стволом на ближайшие кусты. Я затаил дыхание, вжимаясь в землю, и замер. В ушах стоял оглушительный звон. От адреналина слегка подрагивали руки.

Наступила та самая, оглушительная тишина, которая бывает только перед бурей или после нее. Она длилась бесконечно. Секунды растягивались в минуты. Я слышал, как хрипит молодой жандарм, как фельдфебель скрежещет зубами от боли, как где–то далеко в лесу кричит сова. И больше ничего. Ни шагов, ни выстрелов, ни окриков. Только тревожное, давящее безмолвие. Лес словно затаился, наблюдая за нами.

И вот, слева, из той самой тьмы, куда скрылся Альбиков, послышался едва слышный шорох. Я напрягся, подняв ствол, но тут же узнал легкую, крадущуюся походку Хуршеда. Он вышел из мрака, как призрак, его смуглое лицо было серьезным и сосредоточенным. В одной руке он держал окровавленный нож, в другой – трофейный «Вальтер Р38». Сержант медленно подошел ко мне, бдительно оглядываясь по сторонам, и присел рядом.

– В кустах, метрах в десяти, – тихо, почти беззвучно прошептал он, – стоял еще один мотоцикл. «Цюндапп» с коляской. На сошках – «МГ–34». Рядом два жандарма. Курили, придурки... По запаху я их и учуял.

Я лишь кивнул, сглатывая комок в горле.

– Игорь, ты это… Автомат с предохранителя сними! – посоветовал Альбиков.

Я полыхнул от стыда, но послушно исполнил совет старшего товарища.

Прошла еще одна мучительная минута. Тишина снова сомкнулась вокруг нас, став еще более зловещей. Я уже начал беспокоиться за Хосеба, как справа, из чащи, донесся легкий шорох – ветки кустов аккуратно разошлись в стороны и через мгновение из темноты материализовался Алькорта. Его мундир был густо засыпан хвоей, на кулаке виднелась длинная царапина, но дышал он ровно и спокойно. В глазах баска читалось холодное удовлетворение хищника.

– Тут такая история: в двадцати метрах отсюда укрыт мотоцикл с коляской, «Цюндапп» с пулеметом. Два жандарма. Дремали… Так и не проснулись, олухи. – Так же тихо, как Альбиков, доложил Хосеб.

Мы переглянулись. Шесть человек с тремя мотоциклами – почти отделение полевой жандармерии. Значит, наши подозрения оправдались. Пост был необычным. Это был укрепленный КПП.

Но где же Петр? Почему его нет? Тревога начала медленно подниматься из живота, сжимая горло. Он ушел в лес один, а мы уже нашли «секреты»…

Мы замерли в ожидании, вжавшись в тень мотоцикла. Каждая секунда давила на психику. Где–то в вышине пролетела ночная птица, бесшумно скользя крылом по бархату неба. Ветер шелестел верхушками сосен, и этот мирный, убаюкивающий звук казался сейчас страшной насмешкой.

И только через пять долгих, бесконечных минут, показавшихся вечностью, слева, откуда появился Альбиков, раздался сдавленный кашель. Мы все вздрогнули, вскинув оружие. Из–за ствола толстой ели, медленно, чтобы его узнали, вышел Валуев.

Он был весь в темных пятнах, которые даже в этом свете было нетрудно опознать, как кровь. Его массивная фигура двигалась чуть тяжелее обычного, но он был спокоен. В одной руке он нес свой ППД, в другой – немецкий автомат «МП–40». Его лицо, осунувшееся и усталое, было серьезным.

– Ну и шухер мы тут устроили, хорошо, что сработали тихо… – его голос был хриплым, но в нем звучали знакомые насмешливые нотки. – Неподалеку, в лощинке, стоял легкий броневик. «Адлер». И рядом четыре жандарма. Унтер и трое рядовых. Развели крохотный костерок, кипятили воду для кофейника. Обсуждали, как завтра «Иванам» достанется от бомберов. Пришлось повозиться, чтобы уработать их без звука.

Я выдохнул с облегчением. Одиннадцать. Целое отделение. И броневик.

– Поворот к аэродрому точно где–то рядом, – нормальным голосом, не шепча, сказал я, поднимаясь во весь рост. – Иначе бы здесь не находилось столько жандармов.

Я подошел к фельдфебелю. Он лежал на спине, глядя на меня ненавидящими, полными животной злобы глазами. Его зубы были сжаты, изо рта текла струйка слюны с кровью.

– Где аэродром? – спросил я по–немецки, приставив ствол «Шмайссера» ко лбу жандарма.

– Geh zur Hölle, du russische Schwein! – прохрипел он в ответ. – Мой фюрер… меня отблагодарит…

Терять время было нельзя. Я махнул рукой Алькорте. Тот подошел к молодому жандарму, все еще лежавшему без сознания, и резким движением ткнул его пальцем в рану на колене. Жандарм взвыл от дикой боли и мгновенно пришел в себя, его глаза, полные ужаса, забегали по нашим лицам.

– Где аэродром? – повторил я свой вопрос, наклоняясь к нему. – Мы видели, как машины куда–то свернули. Где съезд?

Парень, весь дрожа, сжал губы и замотал головой, пытаясь быть стойким. Слезы текли по его бледным щекам. Я выпрямился, взглянул на фельдфебеля, который смотрел на своего подчиненного с одобрением, и затем, одним резким, отработанным движением, провел клинком ножа по его горлу. Фельдфебель несколько раз дернулся, издавая булькающие звуки, и затих. Кровь хлынула на землю, черная и густая. Молодой жандарм закричал – тонко, по–бабьи, закрыв лицо руками.

– Последний шанс, – ледяным тоном сказал я, приседая перед ним и вытирая клинок о его же мундир. – Или ты присоединишься к нему, или скажешь, где поворот к аэродрому. Выбор за тобой.

– Dort! Dort! – захлебываясь слезами и истерикой, он указал дрожащим пальцем чуть вправо от того места, где стоял их мотоцикл. – Die Tarnung! Die kleinen Tannenbäumchen! – Он забормотал, что съезд замаскирован срубленными елками. Что дорога новая, ее только сегодня проложили саперы. Что до аэродрома два километра.

Мы кинулись к указанному месту. И действительно, несколько воткнутых в землю срубленных елочек, которые издалека казались просто частью подлеска, при ближайшем рассмотрении образовывали своеобразный быстросъемный «заборчик». Выдернув их, мы увидели свежую, укатанную гусеницами трактора колею, уходящую в черноту леса. Земля на ней была темной, влажной, пахла свежим дерном и глиной.

– Есть! – коротко бросил Валуев. – А я уж думал, что не найдем…

До полуночи оставалось всего ничего. Сердце бешено колотилось, время сжалось до предела.

– Хосе, связь! – скомандовал Петр.

Алькорта кивнул, и полез в кузов «Ситроена». Через короткое время оттуда высунулась его голова, увенчанная наушниками.

– Связь с лидером дивизии бомбардировщиков установлена. Я указал им наш квадрат. Подлетное время – десять минут. Они ждут подсветки цели.

Я повернулся к молодому жандарму. Он смотрел на меня с немым ужасом, понимая, что наступил его конец. Я поднял «Наган». В глазах парня мелькнула мольба, но я не собирался оставлять в живых мерзкую фашистскую гадину. Пожалею его сейчас – и он потом замучает русскую женщину или ребенка. Глухой хлопок – и во лбу оккупанта образовалось непредусмотренное природой отверстие.

Затем мы быстро, молча и слаженно, затащили трупы фельдфебеля и юнца в густые заросли возле дороги. Туда же закатили мотоцикл. Альбиков и Алькорта быстро метнулись к спрятанным в зарослях двум другим «байкам» и вернулись, таща пулеметы и коробки с лентами. Валуев, благосклонно кивнув при виде трофеев, погасил висящую на столбике керосиновую лампу и скомандовал:

– По машинам!

Мы втиснулись в кабину и кузов. «Ситроен» рванул с места, слегка пробуксовав по свежей земле. Пикап нырнул в узкий, как щель, тоннель, прорубленный в сплошной стене леса. Ветки хлестали по лобовому стеклу и брезенту кузова, скрежетали по бортам, словно пытаясь остановить нас, не пустить к цели. Дорога была по–немецки аккуратной – хоть и узкой, но прямой и хорошо укатанной. Валуев гнал машину на бешеной скорости – не менее пятидесяти километров в час. Мы мчались навстречу неизвестности, навстречу вражескому аэродрому, чтобы устроить ему апокалипсис местного масштаба. Часы в моей голове безжалостно отсчитывали последние секунды до полуночи.

Внезапно лес расступился. Мы выскочили на огромный, укатанный гусеницами тракторов луг. И замерли, открыв рты от изумления и ужаса – прямо перед нами раскинулся немецкий аэродром. Он был огромен, как спящий монстр. Десятки самолетов выстроились в ровные ряды. Узнаваемые угловатые контуры «Юнкерсов–87», более изящные «Хейнкели–111», истребители «Мессершмитт–109», стоящие на краю, как стражники. По периметру поля тускло светили синие маскировочные лампы, подсвечивая фигурки часовых и легкие зенитки на колесах – «Флак–38». Вдалеке угадывались очертания бочек с топливом и штабелей ящиков с боеприпасами. Воздух густо пах авиационным бензином, маслом и свежескошенной травой.

– Мать честная… – выдохнул Валуев, выключая фары. – Целая армада.

– А ведь это то место, где мы на «У–2» приземлились! – внезапно сказал Алькорта. – А вон и сарай, куда мы свой самолетик закатили!

– Отлично, за ним и укроемся! – решил Петр и направил «Ситроен» в сторону от подъездной дороги, вдоль кромки леса.

Удача была на нашей стороне – нас не засекли. Или, что более вероятно, засекли, но решили, что мы – «свои», раз так вольготно разъезжаем по немецким позициям. Укрыв пикап за сараем, мы вылезли и еще раз внимательно огляделись, составляя план нападения. До ближайшего самолета было метров семьсот – на пределе дальности стрельбы нашего «главного калибра» – ротного миномета.

На аэродроме вовсю готовились к завтрашнему «воздушному удару» – возле самолетов копошились фигурки техников, мелькали лучи ручных фонариков, доносились окрики и команды, лязгал металл, урчали генераторы и моторы заправщиков. Немцы чувствовали себя в полной безопасности в своем глубоком тылу.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали ровно полночь.

И в этот миг с востока, со стороны фронта послышался низкий гул. Он нарастал с каждой секундой, превращаясь в мощное, тяжелое, многослойное гудение, от которого задрожал, казалось, сам воздух. Завибрировала даже земля под ногами, словно звуковые волны передались сверху вниз.

Немцы на аэродроме замерли, задирая головы к небу. Гудение нарастало, заполняя собой все пространство от горизонта до горизонта. Оно шло не откуда–то из одной точки, а отовсюду сразу, сливаясь в единый, мощный аккорд.

И тогда мы увидели их.

На фоне усыпанного звездами, но безлунного неба начали проступать гигантские силуэты. Сначала – расплывчатые тени, затем – четкие, узнаваемые контуры. Тяжелые, неуклюжие, с гофрированной обшивкой и четырьмя моторами. «Летающие крепости» Сталина. ТБ-3.

Они шли на небольшой, по меркам стратегической авиации, высоте, может быть, метров восемьсот. Казалось, они плывут медленно и даже величаво, но это была иллюзия. Эскадрилья за эскадрильей, ярус за ярусом. Их было так много, что они закрыли собой полнеба, затмив звезды. Гул их моторов «М–17» превратился в сплошной оглушительный рев, от которого закладывало уши и сжималось сердце.

На аэродроме вспыхнула суматоха. Послышались тревожные крики. Синие лампы и ручные фонарики погасли. Фигурки людей бросились к зениткам.

– Хосеб, связь! Дай сигнал к атаке! – скомандовал Валуев, не отрывая взгляда от неба. – Хуршед, бей бронебойно–зажигательными по бочкам с топливом. Далековато, но ты справишься!

– У меня всего одна обойма «Б–32», – проворчал Альбиков, заряжая в свою снайперку патроны с черными головками пуль. – Дистанция до цели – больше тысячи метров. Не сомневайся, Петя, попаду!

– Игорь, бери пулемет и лупи по всему, что шевелится! Патроны не жалей! – продолжал распоряжаться Валуев. – Ну, а я испробую «лопату»! На пределе, конечно, но попробовать стоит.

Мы выстрелили почти одновременно. Бело–красные «кляксы» вспыхнувшего топлива осветили поле, как летнее солнце. Рванули бочки с топливом, два ближайших пикировщика, грузовик–заправщик. Это был наш сигнал. Цель обозначена.

У лидера бомбардировщиков ушло секунд тридцать на то, чтобы скорректировать курс эскадры. За это время я отстрелял полную ленту из «МГ–34», Валуев выпустил все имеющиеся восемь мин, Хуршед вдумчиво отработал свою единственную обойму «Б–32».

Потом мир вокруг нас взорвался!

Первые бомбы мы не увидели. Мы их почувствовали всем телом. Сначала – резкий, свистящий звук. Затем – ослепительные вспышки где–то в центре стоянки «Юнкерсов». И наконец – оглушительный, зубодробящий УДАР, который врезал нам по ушам. Гигантский столб огня и черного дыма взметнулся вверх, земля содрогнулась.

И это было только началом – с неба пошел настоящий стальной дождь. Свист и вой падающих бомб слились в непрерывную, леденящую душу, симфонию разрушения. Вспышки разрывов создали одно сплошное море огня. Земля ходила ходуном, подбрасывая наш пикап. Воздух наполнился воем, грохотом, и лязгом рвущегося металла.

Фюзеляжи и крылья немецких самолетов рвало на куски прямыми попаданиями. Их обломки, крутясь и сверкая, летали над полем, как какие–то адские мотыльки. Потом рванули штабели боеприпасов. Огромный огненный шар, ослепительно–белый в центре и кроваво–красный по краям, медленно, почти торжественно поднялся над аэродромом, поглощая всё вокруг. Вслед за ним вверх взметнулся гриб черного, маслянистого дыма. Ударная волна докатилась до нас, и обдала лица жаром, пахнущим горелой резиной, расплавленным металлом и жареным мясом.

Немцы метались в созданном нами аду. Были видны крошечные фигурки, бегущие и падающие, исчезающие в огненных вихрях. Зенитки беспорядочно палили в небо, но их трассирующие очереди проходили сквозь корпуса неуклюжих, но неумолимых гигантов, вроде бы не причиняя им никакого вреда.

ТБ-3, освещенные снизу заревом пожара, выглядели поистине апокалиптически. Они продолжали свой мерный, смертоносный полет сквозь разрывы и трассеры, сбрасывая свой груз с методичностью машин смерти. Их гофрированные бока отливали багрянцем, и казалось, что это плывут не самолеты, а призрачные корабли из преисподней.

Грохот стоял такой, что уже не воспринимался отдельными звуками. Это был сплошной, физически осязаемый рёв, бивший по телу. Дым и гарь щекотали ноздри и перехватывали дыхание.

Мы сидели возле сарая, завороженные открывшейся перед нами картиной «геенны огненной». Мы сделали это. Мы привели сюда смерть. И теперь наблюдали, как она работает.

Валуев первым очнулся от транса. Его лицо, освещенное багровым заревом, было серьезным и суровым.

– Всё, орлы. Задание выполнено. Пора валить, пока нас самих не накрыло, чисто по–дружески. Или фрицы не опомнились.

Мы залезли в пикап. «Ситроен» медленно тронулся с места. За спиной бушевало море огня, принесшее немцам заслуженное возмездие.