Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Махров Алексей Михайлович

Это моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 1

29 ноября 1941 года

Утро

Луч света бил в госпитальную палату. Он не грел, а лишь подсвечивал пылинки, лениво танцующие в стерильном воздухе. Я стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и глядел на заиндевевшие ветки старого клена во дворе госпиталя и на серое, низкое небо, с которого сыпалась снежная крупа. Конец ноября в Москве – это уже, практически зима.

Из газет я знал, что фронт стабилизировался по Днепру. Киев и Смоленск до сих пор держались. Это был уже не тот 1941 год, который я помнил по учебникам истории. Реальность довольно сильно изменилась. Немцы были остановлены, но, к сожалению, не разбиты. Мы лишь выиграли время. Купленное, в том числе, и кровью Хосеба Алькорты, бойца нашей диверсионной группы. Разгром танковой армии Клейста был всего лишь локальным успехом, искрой в кромешной тьме. Угроза вражеского наступления на центральном направлении витала в воздухе, как запах озона перед бурей. Тревога, словно холодный и тяжелый камень, лежала на душе.

Дверь скрипнула, и в палату вошла Анна Петровна. За прошедшие два месяца ее лицо, испещренное морщинами, стало для меня почти родным.

– Ну, вот тебя и выписывают, сынок, – сказала она, положив на уже заправленную кровать стопку одежды. – Держи форму. Не новая, но чистенькая. А я для тебя еще и гимнастёрку с шароварами погладила, чтобы ты красивым был.

Я смотрел эту простую русскую женщину, моего ангела–хранителя. Кормившую меня бульоном с ложечки, менявшую «утку», обтиравшую губкой мое исхудавшее тело, когда я лежал пластом. Она была для меня олицетворением человечности, что оставалась даже в аду. Помнится, седьмого ноября, ее глаза сияли гордостью, когда она, присев на краешек кровати, шепотом, словно доверяя великую тайну, рассказывала мне о параде на Красной площади.

– Спасибо вам, тетя Нюра. За все, – от души поблагодарил я. В горле стоял ком.

– Да что ты, родной… – она смущенно отвела взгляд, поправила безупречно белый, несмотря на все тяготы, платочек на голове. – Главное – береги себя там. Чтоб ко мне обратно не попал. Выздоравливайте все и возвращайтесь к своим матерям. Живыми.

В ее глазах блеснули слезы и, чтобы скрыть их, тетя Нюра быстро вышла, оставив меня наедине с военной формой, пахнущей дегтярным мылом.

Солдатская гимнастерка защитного цвета с «голыми» петлицами, шаровары с растянутыми «коленками», поношенная шинель из колючего сукна, кирзовые сапоги, с аккуратно наложенными заплатами на голенищах. Одевался я медленно, каждое движение отдавалось глухой болью в правом боку, где остался большой багровый рубец. Грубая ткань гимнастерки показалась неожиданно приятной. Шинель легла на плечи непривычной тяжестью. Растоптанные сапоги неожиданно сели, как влитые.

Бросив взгляд на опустевшую палату, на выщербленный паркет и высокий потолок с лепниной, я внезапно отчетливо вспомнил всех своих «гостей».

Несколько раз приходил Аркадий Петрович Гайдар. Он вваливался в палату, как порыв свежего ветра, пахнущего махоркой и пылью фронтовых дорог. В его глазах всегда плясали веселые искорки.

– Лежишь, значит, нежишься, а я по тебе соскучился! – гремел его хриплый голос.

Гайдар садился на табурет, привычным жестом доставал коробку папирос «Казбек», вспоминал, где находится, и с сожалением убирал ее обратно в карман гимнастерки. Он приносил свежие, пахнущие типографской краской, номера «Комсомольской правды». Его очерки были живыми, дышащими правдой, но из–за требований военной цензуры абсолютно обезличенными. Он писал о «группе бойцов под командованием товарища В.», о подвиге «отважного сержанта А.», о «юном разведчике Г. проявившем чудеса хладнокровия и отваги». Он мастерски создавал образы, не раскрывая имен.

– Я про все ваши дела расскажу, Игорь! Народ должен знать, какие у нас герои воюют! – с воодушевлением говорил Аркадий Петрович. – Увы, пока без указания фамилий и точных мест. Но после войны мы обязательно всё это перескажем, уже со всеми подробностями.

Как–то раз он сообщил важную новость.

– Старшина Пасько поступил на ускоренные командирские курсы в Горьком. Его не только я рекомендовал, но еще и бригкомиссар Попель. Я узнавал позднее у преподавателей на курсах – сказали, что голова у него светлая и все знания он на лету схватывает.

Я хихикнул, представив себе седого ветерана за одной партой с юными будущими лейтенантами. Но мысль о том, что Игнат Михайлович, с его огромным военным опытом и недюжинной храбростью, станет настоящим командиром Красной Армии, согрела душу.

В середине октября меня навестил Петр Дмитриевич Глейман. Лицо его было обветрено и осунулось, но в глазах горел знакомый, стальной огонь. На новенькой темно–зеленой, с красноватым отливом, коверкотовой гимнастёрке блестели ордена.

– Ну, привет, Игоряша, – его мощная, жилистая рука сжала мою ладонь, и в этом рукопожатии была вся его непоказная, суровая отцовская любовь. – Выкарабкиваешься, я смотрю. Молодец.

– Ты какими судьбами в Москве, папа? Как там твои бойцы? – спросил я.

– Нормально всё с бойцами – вывели нашу группу с правого берега! Мы ведь почти две недели после твоей эвакуации немчуре прикурить давали, Лозовую удерживали. Противник несколько раз бросал против нас довольно крупные соединения. Но никак не мог сконцентрировать значительные силы, поэтому мы их по частям били. Как сообщала разведка – в штабе группы армий «Юг» настоящая паника была, мы им все коммуникации разрушили. Говорят, что фельдмаршал Рундштедт в отставку подал. Однако всякому празднику приходит конец… Вот и мы уже на последнем издыхании были – люди вымотались, техника износилась, снабжение по воздуху не покрывало всех потребностей. И комфронта генерал–полковник Кирпонос дал команду на соединение со своими. Фронт стабилизировался по Днепру – подвижных резервов у фрицев на юго–западном направлении нет.

Прадед тяжело вздохнул и продолжил:

– Мы вывели весь личный состав, и почти всю технику. На самом верху, в Ставке, решили мою группу не расформировывать, а создать на ее основе новое соединение – танковую дивизию. Нас отвели под Тулу, для отдыха и пополнения людьми и вооружением. А меня, как видишь, в Москву вызвали. Для подведения итогов нашей боевой работы и награждения. Я хотел попутно тебя навестить и Надюшу, но твою маму дома не застал – она мне записку оставила, что пошла добровольцем в армию. Получила назначение на должность переводчика в штабе Западного фронта.

Полковник помолчал, изучая мое бледное лицо.

– Мне доложили, что из Лозовой вы с боем прорывались. Какой счет, сынок?

– Двести сорок четыре, – ответил я четко, глядя ему прямо в глаза. – В том числе и оберлейтенант Хельмут Робски. Тот самый, что в июне приказал раздавить детей гусеницами танков. Я его нашел. И казнил.

Петр Дмитриевич медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение.

– Одной тварью меньше, Игоряша.

Мы долго сидели молча, глядя на льющийся из окна тусклый свет осеннего дня. Два солдата, отец и сын, прадед и правнук в одном лице, связанные странным вывертом судьбы и общей войной.

В конце октября ко мне пришел майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко. Невзрачный человек с лицом бухгалтера и пронзительным, буравящим взглядом, в серой форме с четырьмя «шпалами» на краповых петлицах. Мой куратор в НКГБ, беседовавший со мной в июне и давший мне рекомендацию для поступления в Школу особого назначения.

Жестом остановив мой порыв встать, он вручил мне коробочку с орденом и орденскую книжку.

– Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 октября 1941 года вы награждены орденом Красного Знамени за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко–фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество. Примите мои поздравления. – Его голос был сухим и безэмоциональным.

– Служу трудовому народу! – я хотел сказать это громко и бодро, но вышло тихо и хрипло.

Ткаченко кивнул, сел на табурет и положил руки на колени.

– Я назначен начальником сектора «Юго–запад» в разведывательном отделе НКГБ. Мы занимаемся заброской агентуры, и специальными операциями в тылу врага. Ваш немецкий язык, Игорь, ваш уникальный опыт… общения с вражескими офицерами, проявленная при этом хладнокровность, будут там крайне востребованы. Я вас приглашаю к себе. После госпиталя и окончания занятий в «Сотке». Хватит вам, Игорь, по лесам с винтовкой бегать. Ваши знания и навыки принесут больше пользы, чем умение метко стрелять.

Он не стал ждать ответа, поднялся, похлопал меня по плечу и вышел, оставив меня с новым орденом в руках и с новой развилкой на моем нелегком пути.

Последними, в середине ноября, приходили Ерке и Артамонов. Их визит был самым шумным и радостным. Оба сияли, как начищенные медные пуговицы. Вадим не скрывал удовлетворения.

– Меня, Игорь, вернули на прежнюю должность в разведотдел штаба Западного фронта! – радостно сообщил он. – Признаюсь, эти вылазки в тыл к немцам… это не совсем мое. Я всегда был больше штабной крысой, чем полевым разведчиком.

Виктор Артамонов показался мне каким–то… возмужавшим. Он словно обрел внутренне спокойствие.

– Я поступил в Школу особого назначения. Приглашение пришло. Сказали, что знание языка противника и практический опыт его применения очень пригодятся. Буду учиться вместе с тобой, – огорошил новостью Витя. – Спасибо тебе, Игорь! Если бы не твоя поддержка там, в Лозовой… я бы, наверное, не справился.

Мы тогда долго разговаривали, вспоминали бои и товарищей, живых и мертвых.

Из воспоминаний меня вырвал голос Анны Петровны:

– Сынок, ты готов? Там за тобой машина пришла.

– Готов, тетя Нюра! – я взял руку пожилой медсестры и неожиданно поцеловал ее ладонь, пахнущую карболкой.

А потом, не оглядываясь, зашагал к выходу.

На улице меня окатило свежим холодным воздухом, пахнущем печным дымом и бензиновым выхлопом. Мелкий снег тут же принялся цепляться за грубую ткань шинели. Я спустился по скользким, нерасчищенным ступеням и остановился, удивленно глядя на поджидавшую меня у тротуара машину. Это была черная «Эмка» самого начальственного вида. Из–за руля ловко выскочил молодой парень в ушанке и шинели без знаков различия.

– Курсант Глейман? – уточнил шофер.

– Он самый, – ответил я.

– Владимир Захарович велел вас встретить! – пояснил шофер, открывая заднюю дверцу «Эмки».

Выходит, что начальник ШОН лично прислал за мной свой «экипаж».

Я бросил последний взгляд на бело–голубое, с колоннадой и бельведером, здание госпиталя, где провел два с лишним месяца своей жизни. Затем развернулся и шагнул к машине. Война ждала. И я был к ней готов.