Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Махров Алексей Михайлович

Это теперь моя война. Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 1

1 февраля 1942 года

День

«Эмка» мягко шуршала покрышками по утрамбованному снегу. Я сидел на заднем сиденье и смотрел, как мимо проплывают московские улицы. Город жил своей суровой, военной жизнью. У подъездов – горы сложенных дров, на окнах – кресты из бумажных лент, у витрин магазинов – мешки с песком. Люди на тротуарах шли быстро, не поднимая глаз, кутаясь в воротники шинелей и пальто. Женщины в платках тащили санки с дровами или мешками. Где–то вдали, над крышами домов, виднелись аэростаты заграждения – серые, неповоротливые киты, охраняющие небо Москвы.

В салоне служебного автомобиля начальника ШОН Владимира Захаровича пахло бензином, кожей сидений и ваксой для сапог. Шофёр – тот же молодой парень в ушанке, что встречал меня после госпиталя, молчал, изредка поглядывая в зеркальце заднего вида. Я тоже молчал, вспоминая недавние события.

Всего месяц назад мы сидели с прадедом и ребятами в моей старой квартире на улице Горького, пили коньяк, обмывали ордена, встречали Новый год. А потом я вернулся в «Сотку», чтобы закончить обучение и сдать выпускные экзамены.

Экзамены... Это была не просто проверка навыков. Это была проверка на прочность, на вшивость, на умение не обделаться в тот момент, когда всё вокруг летит в тартарары.

Особенно запомнилась сцена с разминированием. Мне досталась «Tellermine 35», массивная плоская штуковина, похожая на огромную консервную банку с нажимным устройством посередине. На полигоне, в голом поле, при легкой метели и морозе под минус двадцать, я лежал на животе, в снегу, передо мной – мина. Инструктор стоял рядом и спокойно, словно мы находились в теплом учебном классе, сказал: «Механизм взведения активирован. При обезвреживании нельзя допускать рывков и перекосов. Приступайте, курсант».

Я скинул перчатки и начал разгребать снег вокруг мины, пальцы сразу закоченели. И в тот момент, когда я аккуратно поддел предохранительную чеку, прямо над ухом, в сантиметре от головы, инструктор выстрелил из пистолета. У меня окаменели мышцы спины, но руки не дрогнули, я внешне спокойно продолжил выкручивать эту чёртову чеку, хотя сердце колотилось где–то в горле, а в ушах звенело от выстрела. Только тогда, посмотрев на мои действия, инструктор, сунув «ТТ» обратно в кобуру, наклонился надо мной и тихо произнес: «Зачёт».

Меня экзаменовали в стрельбе из всех видов оружия, как отечественного, так и трофейного, на стрельбище и в тире. Проверяли как я ориентируюсь на местности в разное время суток и при любой погоде, как работаю с рацией и взрывчаткой, как прыгаю с парашютом с разных высот, как дерусь голыми руками и при помощи подручных предметов. Отдельно тщательно изучали мои познания в немецком – сразу три настоящих «носителя языка» вели долгие разговоры на разные темы, от бытовых, до служебных. И всё это – на пределе физических возможностей, без воды и пищи, с недосыпом, с постоянным чувством, что за тобой наблюдают и оценивают каждое твоё движение.

Но я выдержал. Потому что знал: от того, как я подготовлюсь сейчас, зависит, сколько немцев я убью потом. И сколько наших ребят останутся в живых.

Я оторвался от окна, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В голове сама собой начала выстраиваться картина – та, что я видел в сводках, в газетах, в разговорах с инструкторами. Обстановка на фронтах. То, что творилось сейчас, в первый день февраля сорок второго года.

Киев... Город держался, находясь в полуокружении. Его защитники были прижаты к Днепру, вели тяжёлые уличные бои, каждый дом, каждая улица превратились в крепость. Снабжение шло только через реку – под обстрелами, под бомбёжками, ценою невероятных усилий. Ситуация, как две капли воды, напоминала ту, что в моей истории произошла в Сталинграде.

Ленинград... До него немцы не дошли. Их остановили на Лужском рубеже. Город жил, работал, воевал, но не был в блокаде. Люди не умирали от голода сотнями тысяч. Дорога жизни была не нужна – потому что хватало обычных дорог, по которым шли поезда и грузовики.

Одесса... Тоже держалась в полуокружении. Тоже стояла насмерть. До Крыма немцы не дошли – уперлись в Днепр возле Херсона.

Центральное направление... После декабрьского прорыва Смоленск отбили. Теперь бои шли западнее него – возле Орши. Прорвавшаяся до Ярцево немецкая группировка хоть и была сильно потрёпана, но сумела выйти к своим. Потеряли большую часть бронетехники и артиллерии, но личный состав сохранили – почти та же история, что с Клейстом в сентябре на левом берегу Днепра.

Фронт сейчас проходил по линии: Великий Новгород – Витебск – Орша – Могилёв – Гомель – Чернигов – Киев – Черкассы – Кременчуг – Запорожье – Херсон.

Почему? Почему сложилась именно такая обстановка? В той истории, которую я знал по учебникам и мемуарам, всё было иначе. Киев пал. Ленинград попал в блокаду. Одесса была оставлена. Немцы стояли под Москвой.

А здесь – фронт застыл по Днепру. Не потому, что мы стали сильнее. Потому что немцам чуть–чуть не хватило сил. Немного здесь, немного там... Как в той старой песенке – не было гвоздя, подкова пропала, не было подковы, конь захромал, конь захромал – командир убит, командир убит – армия бежит.

И пару звеньев в этой цепочке разорвал я. Своими руками. Своим знанием. Своей ненавистью к этим тварям в серой форме.

Июнь сорок первого где–то под Ровно. Домик замученной фашистами обходчицы на переезде через железную дорогу. Я принял бой за эту хлипкую избушку, помог нашим прорваться и отсечь передовые немецкие части в Остроге. А накануне убил командира немецкой танковой дивизии. И этого хватило, чтобы фрицы потеряли темп, замешкались, а наши подтянули резервы и выстояли в первые, самые страшные дни.

Сентябрь сорок первого где-то под Уманью. Прорыв из окружения «Группы Глеймана», который наши превратили в контрудар. Под командованием моего прадеда части Красной Армии не бросили боевую технику, не стали выходить к своим малыми разрозненными группами, а, собравшись в мощный кулак, и получив необходимую помощь по «воздушному мосту», ударили из глубины вражеского тыла, устроили настоящий разгром 1–й танковой группы Клейста на плацдармах левого берега Днепра. Окружили, смяли, уничтожили. Из–за этого немцы не смогли перебросить подкрепления на север. Им не хватило сил проломить Лужский рубеж и выйти к Ленинграду. Не хватило сил на штурм Одессы. Не хватило сил на добивание Киева.

Не было гвоздя – подкова пропала. Не было подковы – конь захромал…

«Эмка» тем временем вырулила на площадь Дзержинского. Передо мной возникло массивное здание из серого камня – главное управление Народного комиссариата внутренних дел, то самое, которое в народе называли просто и без затей: «Лубянка».

Шофёр притормозил у неприметного подъезда сбоку, и, повернувшись ко мне, сказал:

– Удачи тебе, Игорь!

Я, коротко кивнув в ответ, выскочил из машины, хрустнув сапогами по утрамбованному снегу. Мороз тут же ущипнул за щёки, защипал в носу.

За массивной дверью в большом вестибюле с высоким потолком, возле «вахтера» в фуражке с васильковым верхом и краповым околышем, меня встретили знакомые лица боевых товарищей – Валуева и Альбикова. Только сейчас на их краповых петлицах красовались рубиновые «шпалы» – знаки различия лейтенанта Госбезопасности.

– Здорово, пионер! – прогудел Петя, протягивая руку. Ладонь у него была широкая, горячая, как печка. – Готов к новым подвигам?

– Здравствуй, Игорь, – кивнул Альбиков. Голос у него, как всегда, был спокойный, тихий, но в глазах я заметил лёгкое напряжение. Сегодняшняя встреча обещал стать экстраординарной.

– Привет, парни, – ответил я, пожимая руки. – Вас можно поздравить с повышением в звании? Молодцы, заслужили!

– Спасибо, Игорь! – ответил Хуршед, переглянувшись с Петром. – Не хочу портить тебе сюрприз, но…

– Пошли уже, не стоит заставлять начальство ждать! – Валуев глянул на друга, картинно сдвинув брови, и Хуршед не стал развивать тему.

Внутри здания было тепло, пахло мастикой для паркета, табачным дымом, и почему–то дегтярным мылом. Мы прошли через КПП, предъявив документы, поднялись на лифте с деревянной кабиной на четвёртый этаж и оказались в длинном коридоре с высокими потолками и дверями из тёмного дерева. Под ногами стелилась красная ковровая дорожка, прижатая к полу медными прутьями. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

У одной из дверей нас уже ждали. Майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко, всё такой же невзрачный, с лицом усталого бухгалтера и пронзительным взглядом серых глаз, коротко кивнул и жестом пригласил внутрь.

– Проходите, товарищи!

Мы вошли. Комната (видимо служебный кабинет Ткаченко) оказалась небольшой. Ее большую часть занимал тяжёлый письменный стол, рядом стоял приставной столик и четыре стула. На стенах висели портреты Сталина и Дзержинского. Высокое окно выходило во внутренний двор, и сквозь мутноватое стекло пробивался бледный дневной свет.

Но главным в кабинете был не интерьер. Главным был человек, стоящий у окна спиной к нам и разглядывающий что–то во дворе.

Он обернулся медленно, как будто давая нам возможность рассмотреть себя. Лаврентий Павлович Берия. Генеральный комиссар государственной безопасности. Человек, одно имя которого заставляло многих вздрагивать. В моём времени, в двадцать первом веке, о нём писали разное. Чаще – гадости. Но сейчас, здесь, в сорок втором, он был реальностью. Он был властью. И от его решения зависела моя дальнейшая судьба.

Берия был в повседневной форме – тёмно–серый френч с маршальской звездой на петлицах, брюки с лампасами, начищенные хромовые сапоги. Лицо – довольно худое и бледное, как у человека давно не выходящего из помещения на солнечный свет. Но за стёклами очков поблескивали внимательные глаза.

– Товарищ Берия, – начал Ткаченко, – разрешите представить бойцов специальной группы, участвовавших в ликвидации фон Бока и Гудериана.

Берия кивнул и подошёл ближе. Остановился напротив нас. Помолчал. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как тикают старые напольные часы в углу.

– Лейтенант Госбезопасности Валуев, – сказал Берия, глядя на Петю. Голос у него был негромкий, с характерным грузинским акцентом, но в нём чувствовалась сталь. – Лейтенант Госбезопасности Альбиков. Курсант Глейман.

Мы молча стояли, вытянувшись по струнке.

– Вы достойно проявили себя в деле, – продолжил Берия. – Незапланированная операция по устранению немецких генералов – это серьёзный удар по противнику. Враг понёс не только военные, но и моральные потери. Командование высоко оценило ваш успех и наградило высшими государственными наградами. – Он сделал паузу, обводя нас взглядом. – Однако мы приняли решение поощрить вас по линии нашего ведомства.

Он подошёл к столу, за которым стоял Ткаченко, и взял в руки небольшую коробочку, обтянутую красным бархатом.

– Товарищ Глейман, за успешное завершение курса обучения в Школе особого назначения и проявленные в ходе боевых операций качества вам присваивается специальное звание – сержанта Государственной безопасности! – сказал Берия, доставая из коробочки и вручая мне краповые петлицы с двумя рубиновыми «кубарями».

– Служу Советского Союзу! – уставной фразой ответил я.

– Поздравляю, – сказал Берия. Коротко. Сухо. Но в этом коротком слове чувствовалась тяжесть. – Но цену доверия вы знаете. Доверие надо оправдывать каждый день. Каждый час. Каждой минутой, проведённой в борьбе с врагом. А теперь оставлю вас с майором Ткаченко. Он введёт вас в курс нового задания. И учтите – я лично прослежу за его выполнением!

Он окинул нас ещё раз своим «фирменным» испытывающим взглядом, развернулся и вышел из кабинета, даже не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с мягким, но очень отчётливым щелчком.

Мы выдохнули. Все трое, кажется, одновременно. Ткаченко, глядя на нас, позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку.

– Садитесь, товарищи, – сказал он, указывая на стулья вокруг приставного стола. – Разговор будет долгий.

Мы расселись. Ткаченко разложил перед нами крупномасштабную карту Белоруссии с нанесённой линией фронта и множеством пометок красным и синим карандашами – стрелками, квадратиками, кружками, цифрами.

– Задание у вас будет серьёзное, – начал Ткаченко без предисловий. – Внедриться в окружение офицеров штаба Группы Армий «Центр» в Минске, чтобы получить доступ к оперативным планам немецкого командования на весенне–летнюю кампанию.

Я слушал, впитывая каждое слово.

– Ключевая фигура операции – Игнат Пасько. Вы его знаете как старшину из группы окруженцев. Он уже приступил к выполнению задания – в начале января прибыл в Минск.

Ткаченко посмотрел на меня, видимо, ожидая реакции. Я кивнул, давая понять, что помню Игната Михайловича.

– Настоящее имя Пасько – Игнат Павленко, – внезапно сказал Ткаченко. – Он бывший полковник Русской Императорской Армии.

От неожиданности я закашлялся. А Валуев с Альбиковым, хотя еще с Вороновки знали о прошлом старика, даже бровью не повели.

– Как узнали? – спросил Валуев. – И почему не посадили, если он бывший белогвардеец?

Ткаченко удивленно приподнял брови. Впервые за всё время общения с ним на его лице появилось что–то похожее на сильную эмоцию.

– А за что его сажать? – вопросом на вопрос ответил он. – Павленко – весьма ценный кадр. На него обратили внимание после операции в Лозовой. Провели проверку, установили личность. Выяснили, что участия в Гражданской он не принимал, и после нее в антисоветской деятельности не замечен. Просто тихо сидел в своей деревне, работал. А когда началась война, пошёл добровольцем в Красную Армию. На шестом десятке! За несколько месяцев дослужился от красноармейца до старшины. Сам, без блата, без связей. После командирских курсов, куда он был зачислен по рекомендации полковника Глеймана, бригадного комиссара Попеля и батальонного комиссара Гайдара, получил звание старшего лейтенанта. Я лично провел с ним установочное собеседование и решил, что он подходит для агентурной работы. По согласованию с НКО его перевели в ведомство НКГБ, в разведотдел.

Я промолчал, но внутри просто офигел: вот так, значит, работает пресловутая «кровавая гэбня» – вместо «десяти лет расстрела» человека отправляют на ответственное и опасное задание в тыл врага.

– По легенде Павленко изображает немецкого предпринимателя, – продолжал Ткаченко, – Бывший военный, майор в отставке, ветеран Рейхсвера. Зовут Манфред Ланге. Цель приезда в Минск – получить концессию на добычу полезных ископаемых, калийной соли. Под этой легендой он будет вращаться в кругах, где обсуждаются не только коммерческие, но и военные вопросы.

Он перевёл взгляд на меня.

– Ты, Глейман, будешь изображать молодого офицера в отпуске после ранения. Лейтенант Вернер Шварц, командир взвода третьей роты первого полка 227–й дивизии. Дивизия почти полностью полегла в декабрьских боях под Ярцево. Так что встретить «сослуживца» в Минске – шанс минимальный. Легенда чистая.

Я кивнул. Офицера из 227–я дивизии я уже с успехом отыгрывал в Смоленске и там это прокатило.

– Валуев, – Ткаченко повернулся к Пете, – ты будешь унтер–офицером в отпуске после ранения. Клаус Беккер, заместитель командира взвода третьей роты первого полка той же 227–й дивизии. Подчинённый Вернера Шварца. Это объяснит, почему вы вместе. Командир и его зам, оба после ранения, вместе едут в тыл отдыхать.

– Логично! – прогудел Валуев. – И за пионером присмотрю, чтобы не накосячил.

– Когда это я косячил? – не удержался я.

Ткаченко хмыкнул.

– Таким образом, мы охватим весь срез военнослужащих Вермахта: Павленко – старших офицеров, Глейман – младших, Валуев – нижних чинов. Любые полученные сведения могут быть перепроверены прямо на месте.

– А я? А как же я? – осторожно задал вопрос Хуршед, прекрасно понимая, что с его ярко выраженной азиатской внешностью он не сможет достоверно изобразить не только вражеского солдата, но даже и обычного «мирного» жителя столицы Белоруссии.

Но Ткаченко еще раз сумел удивить всех нас.

– А ты, Альбиков, будешь японцем. Массажистом Исидой Рю. Исида – это фамилия, а Рю – имя.

Я после этих слов чуть со стула не упал. А Хуршед только кивнул.

– Немецкий ты уже подучил, но все равно на бравого тевтонца не похож! – продолжал Ткаченко. – Поэтому мы придумали для тебя такую экзотическую легенду. Решили, что в данном случае, чем чудней – тем лучше! Уж азиата, говорящего по–японски с выговором Токийского университета, заподозрят в связях с советской разведкой в последнюю очередь. Как максимум – решат, что ты прислан Токуму Кикан для оценки ведения боевых действий союзника. Немцы воспринимают японцев, как дружественных иностранцев. Приемы массажа ты изучал, так что справишься. Откроешь «кабинет» или «салон», начнешь принимать офицеров. Для Павленко, Глеймана и Валуева это будет идеальное место для встреч.

– Понял, – тихо сказал Альбиков.

– Теперь о немцах, – Ткаченко помрачнел. – После ликвидации фон Бока, Группой Армий «Центр» командует генерал–фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. После Гудериана, 2–й танковой группой – генерал танковых войск Рудольф Шмидт. Судя по их последним действиям – это равноценная замена убитым, такие же опытные и чрезвычайно опасные враги.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на меня.

– А Абвергруппой «Валли–3» в Минске командует майор Вольфганг фон Вондерер.

Я почувствовал, как внутри что–то перевернулось. Руки сами собой сжались в кулаки. Я заставил себя разжать пальцы, положить ладони на колени. Спокойно. Только спокойно.

– Я с ним встречался, – сказал я ровно, насколько это было возможно. – В Смоленске. Он меня допрашивал. И... маму.

Ткаченко кивнул. Лицо его оставалось бесстрастным.

– Знаю, Глейман. И поэтому должен тебе кое–что объяснить. Вондерер... наш агент.

Я замер.

– Как это – наш агент?

– Его завербовали ещё летом, в плену. Он сдал всё и всех. Дал подписку, согласился работать. Ему «помогли» бежать и вернуться к своим. Сейчас он – наш агент в Абвере, присылает очень важные сведения, – медленно произнес Ткаченко.

– Но... – я почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость. – В Смоленске он пытал людей. Он пытал меня! Он пытал мою мать! Она умерла от его рук!

– Знаю, – повторил Ткаченко чуть громче. Голос его оставался спокойным, но в глазах мелькнуло что–то похожее на сочувствие. – Он должен был продолжать выполнять свои служебные обязанности, чтобы не выдать себя. Но даже став нашим агентом, Вондерер не перестал быть сволочью. И выполняет эти обязанности с… особой жестокостью.

Я молчал. Внутри всё клокотало. Я вспомнил лицо Вондерера и злобную усмешку на его тонких, бесцветных губах. Вспомнил обледенелое тело Надежды Васильевны во дворе штаба «Валли–3».

– Если бы ты знал пароль для связи с Вондерером, то смог бы остановить пытки, – сказал Ткаченко совсем тихо. – Но мы тебя к встрече с ним не готовили, просто не предполагали, что он внезапно сорвется из Минска и приедет в Смоленск. Чтобы присвоить себе все лавры после захвата штаба Западного фронта.

– А теперь? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– Теперь ты узнаешь необходимый пароль, – ответил Ткаченко. – Поскольку Вондерер – часть операции. Ты должен будешь выйти на него и заставить работать под своим жестким контролем. Но помни, Глейман: он наш агент. Он нужен нам живым и на свободе. Твои личные чувства... оставь за скобками. Это приказ!

– Понял, товарищ майор, – сказал я безжизненным голосом.

Ткаченко кивнул.

– И последнее. У вас будет связник с местным подпольем. Владелец букинистического магазина в Минске. Фамилия – Кофманн, Александр Игоревич. Оперативный псевдоним – «Пастор». Легенда – фольксдойче из Вильно, коммерсант средней руки. На самом деле он еврей, бывший партизан Гражданской, командир отряда. А до войны – председатель колхоза «Красная звезда».

Ткаченко наконец сел за свой стол, откинулся на спинку стула и обвёл нас взглядом.

– Задание сложное, товарищи. Шансы на успех... не стопроцентные. В Минске против вас будут работать Гестапо и жандармерия. Каждый второй житель может быть осведомителем. Но если мы добудем планы немецкого командования на весну–лето, это спасёт тысячи, десятки тысяч жизней наших бойцов. Возможно, решит исход всей кампании этого года.

Он помолчал.

– Готовность – три дня. Изучите материалы. Там всё: легенды, явки, пароли, фотографии, карты. Главное – не ошибитесь в деталях. Любая деталь может стоить жизни.

Мы встали.

– Помощник проводит вас до предоставленного в ваше распоряжение кабинета, – сказал Ткаченко, нажимая кнопку звонка. – Спать будете там же. Еду будут приносить. Спокойной работы.

Дверь открылась, и на пороге появился молодой человек в щеголеватой форме со знаками различия сержанта Госбезопасности. Он молча кивнул и пошёл вперёд по коридору. Мы двинулись за ним. Коридоры Лубянки были бесконечными – одинаковые двери, одинаковые лампы под потолком, одинаковый запах. Лифт, четыре этажа вниз, ещё один коридор, ещё одна дверь. Помощник достал ключ, открыл, пропустил нас внутрь и закрыл дверь с той стороны. Щёлкнул замок.

Мы оказались в просторной комнате без окон. Под потолком горела яркая лампа, заливавшая всё ровным белым светом. В центре комнаты стоял длинный стол, а на нём...

– Ни хрена себе, – выдохнул Валуев.

На столе лежали папки. Много папок. Очень много. Толстые, с тесёмками, с надписями от руки. Я насчитал штук двадцать пять, а может, и все тридцать. В три ряда. На каждой – номер, тема. «Легенда: Шварц Вернер», «Легенда: Беккер Клаус», «Легенда: Исида Рю», «Объект: Минск. Карты и схемы», «Абвергруппа–3. Структура и личный состав», «Связник: Пастор. Документы»...

Альбиков молча подошёл к столу, взял одну из папок, раскрыл. Внутри – машинописные листы, фотографии, карты, схемы.

– И на изучение всего этого нам дали всего три дня. – В полном офигении сказал я. – Да тут только на чтение неделя уйдёт, если без сна работать.

– Значит, будем работать без сна, пионер! – ответил Петя. – Садитесь, парни. Время пошло.

Валуев тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Альбиков сел напротив, аккуратно разложив перед собой первую папку. Я взял верхнюю – легенду Вернера Шварца – и открыл.

Тишина в комнате была абсолютной. Только шелест страниц, только наше дыхание, только тиканье часов на стене, отсчитывающих минуты той короткой передышки, что нам дали перед новым прыжком в самое пекло.