Этого не происходит

Он не знает, кого в этом винить, и это приводит если не к отчаянию, то к бессильной озлобленности. В то время, когда к нему возвращается рассудок, он любит расставить все для себя по полочкам и давно сделал правильный, на его взгляд, вывод. Свёл все в один клубок ниток.

Он в чем-то провинился. Нет сказки про единственных двух выживших. Есть история — вздрогнувшее небо, космический корабль, разбившийся в лесу, заваленный ветками, ржавый и несчастный. Есть факт — его не замечают. Тогда кто перевязал ему раны? Теория — они с самого начала были перевязаны. Тогда. Просто он не помнит.

Догадка, вернее, вывод — имплантат воспоминаний, вышедший из строя. Все объясняет. Слепую веру в то, что однажды чёрная звезда появится в небе, оно станет алым, расколется молниями на две части, и вокруг все потонет в крике, и он умрет, все умрут. Почему это не знание, а безумие — каждое утро он просыпается, а небо голубое. Идея апокалипсиса совпадает с термином «единственный выживший». И вместо того, чтобы помнить о том, что это его планета погибла, он «знает», что погибнет эта планета.

А раз есть имплантат, значит, есть казнь. Он помнит свою планету, почти помнит — воспоминания падают и кружатся, как снежинки, вальсом. Пейзажи, широкие, золотая листва — и все распадается, сгорает, сморщивается и ветер уносит пепельные хлопья.

Город — серый. Противный. Очень узкий и тесный, по сравнению с воспоминаниями-хлопьями. И ещё он дождливый, дождь капает, холодный и острый, в лужах радужные дорожки закручиваются — бензин… Проверь, есть ли камеры, он знает — они все прячутся под крышами. Город возможностей. Ни украсть, ни найти работу.

Он все равно предпочитает ходить в чёрной худи с капюшоном. Привычка прошлого. Безразличие. Может, и то, и другое. Он может очень громко смеяться и кричать. Это хорошо. Чёткий разум — и нет никакой цели.

Есть что-то пугающее:

Иногда пепел собирается в образ женщины. Он, наверное, был женат — он помнит, они спали вместе. В мозг встревает — «пятнадцать лет». Он не знает, что значат эти «пятнадцать лет», но знает, что однажды он проснулся, повернулся к другой стороне кровати, а она глядела на него мертвыми глазами. Он помнил, как лежал, обнимая её холодное тело, и укачивал, словно убаюкивал. Он не помнит, кто её убил, не знает, или не хочет помнить и знать.

Воспоминание — есть, сердце — пустое. Что-то похожее на страх, легкий, как пух. Как снег. Он терпеть не может снег. Из-за пепла. Белый снег, остывший серый пепел. Дождь стучит по крышам, снег падает бесшумно, пепел — пахнет. Сильно пахнет, и это хуже, чем звуки.

Он идёт поспешным шагом, по улицам среди толпы людей, небо над головой — белое и твёрдое. Люди его обходят, но навряд ли знают, что они его видят, а ему кажется, что он уже давным-давно привык быть невидимкой. Он даже не помнит своего имени. Слово «Эдвард» чужое и бесцветное. Эдвард — это не он, это вывеска, как у магазина.

В толпе мелькает красный шарф. Достаточно протянуть руку и схватить его — и девушка не заметит. И даже если он весь укутается в красное, никто не бросит случайный взгляд. Иногда ему любопытно, иногда даже хочется — затянуть шарф поуже на чужой шее. На шее этой девушки. Красный шарф — красная тряпка. Кровь. «Кто эта, в красном?».

Люди перестают существовать, когда у них нет дыхания и они смотрят мертвыми глазами. И ему почему-то это кажется бесконечно забавным. Он улыбается.

Наверное, это должно пугать и расстраивать.

Наверное, так это у людей.

И иногда ему кажется, что его двое.

Он может закрыть глаза и представить стоящего себя перед собой. Вальяжно опирающегося об облупленный белый косяк дверей его пустой комнаты. С наглой ухмылкой. Очаровательными глазками — он видел себя в зеркале. И тогда он становится одним из них. Людей. Пугается, расстраивается и поспешно уходит прочь от «забавных» мыслей.

Он закрывает глаза. Исчезает улица. Люди, головы, белая твёрдость. Исчезает шарф. Он жмурится, нагибается, хватается за виски.

Следующее — небо становится красным. И падает черный снег. И солнце — солнца нет, только дыра в небе, разорванная, ядовито-жёлтая, покрытая бурыми пятнами.

С неба льётся кислота.

Всё рушится, быстро, мгновенно, легко, осыпается, как лепестки. И люди разрушаются, кубиками. Здания — разбитое печенье, крошатся.

И он кричит.

Он кричит, просит, умоляет — «Послушайте!». Они проходят мимо, они не кричат и не боятся, и он не понимает, он в растерянности. Он хочет бежать, пока небо не рухнуло. Он хочет предупредить всех, даже если небо снова станет голубым или белым. Но его не слушают, не слышат, не хотят. И он кричит, кричит, кричит: «Вы умрете!». Кричит. Но не плачет, хотя безумно страшно.

Ужасно каждое утро думать, что оно станет последним.

Ужасно знать об этом, но быть не услышанным.

И он бежит. Сталкивается с людьми, а они отряхиваются удивленно, не глядят вслед и не хватают за руки, прося успокоится. Не видно красного шарфа. Всё красное, пропитано кровью, ржавчиной, пылью. Вместо воздуха — кислота. Он представляет, как сжимаются, скукоживаются, морщатся легкие. Гнилые яблоки.

Он не знает, куда бежать, и плохо слышит визг машин.

Небо упадёт, разрубит асфальт, наполнит канавы черно-красным. Он хочет побежать в студию, на радио, схватить микрофон и надорвать глотку. Глупые земляне. Им легче умереть, их легче убить, чем оставить смотреть конец света.

Облака обжигают верхушки столбов.

И мысль, как он убивает людей, полна великодушия. Он даже снова улыбается. Бежит, улыбаясь и радуясь своей доброте.

А потом, ему кажется, что он увидел себя. Чёткий, среди темно-оранжевой туманной толпы. Мысль об убийстве холодеет. Ему опять становится страшно. Он глядит на небо и видит, как оно сгорает, как бумага. И он понимает, что может спастись.

Главное — добежать до леса.

Его корабль — раздавленная ореховая скорлупа, похороненная под древними соснами.

Он это очень не вовремя и неудобно вспоминает.

Он винит во всем тёмную звезду. Это она пожрала солнце и его разум. Он винит во всем людей. Они его не замечают. Он для них — инопланетная диковинка. Его бы швырнули на стол хирурга и вкололи тысячу иголок, они бы мучали, он бы вздрагивал от прикосновений, скулил и царапался. Слава науке.

А они его видят только на камерах.

Он хочет жить.

Он ужасно хочет жить.

А мир тонет в смерти.

Он захлёбывается в страхе и повторяет, повторяет сам себе: «Всё погибнет, погибнет». Тошнота. Голова болит — видение? Он не жалеет себя, и даже не знает, что чувствует. А есть ли у него тело и душа? Он — сгусток дрожащей паники. Олицетворение паники. Немой пророк.

Немой, из-за того, что его не слушают.

Новая эмоция — злость. Она ему знакома, как рубашка в его шкафу. Он к ней привык, как к супруге. И, как поцелуй супруги, есть в ней что-то сладкое.

Он всегда улыбается, когда испытывает злость. Улыбается и кричит. Или это не злость, а что-то другое? Страх и злость — любопытная комбинация.

Он обессилено опускается на раскалённый асфальт.

Асфальт не обжигает. Мокрый.

Небо над головой ревет. Ракеты, самолеты, конец света?

Метеоритные дожди. Чёрная пустота, усыпанная гигантской пылью — что это, очередное предсказание?

Если бы он сейчас был адекватным, он бы решил, что это воспоминание. Вполне вероятно, фальшивое. Похоже на фильм. Вполне вероятно, он просто был в космосе. Он не хочет закрывать глаза — тогда все станет чётким.

Наконец, знакомые руки хватают его за плечи. Усаживают, гладят по голове, прижимают к жесткой ткани на груди, и голос всё повторяет — «Не бойся, не бойся». Он прячет улыбку, зарываясь лицом в лацканы пиджака, и в одно мгновение очень хочет поверить, что это всё неправда. Он покорно прислушивается к голосу, заставляя себя немного успокоиться.

Он терпеть не может быть беспомощным.

Он пытается оттолкнуть от себя человека.

— Тебе нужна помощь. Пойдём.

— Нет, — отвечает он, послушно вставая.

Он знает этого человека. Человек его замечает, знает о его существовании. Благословение? Родственник? Он смотрит под ноги, пытаясь спрятать своё лицо. Он думает только о том, что это хорошо, что он рядом. Можно немного не бояться.