Этюд в коралловых тонах

За годы нашего знакомства с Холмсом я заметил, что в начале весны на него часто нападают уныние и апатия, в прочее время чуждые его деятельному разуму. Вот и сегодняшний день, 29 февраля 1888 года, эти странные сутки, грошом оброненные в шапку побирушке-зиме, мой друг явно намеревался провести, лежа на диване и вяло перебирая струны скрипки. Извлекаемые им ноющие, протяжные звуки были таким же гимном первородному хаосу, как и внутреннее убранство нашей квартиры. Одного лишь взгляда на поседевший от пепла реагентов ковер, заброшенные на кресло персидские туфли с запасами трубочного табака внутри и торчащую из фарфоровой вазы дубину, позаимствованную моим другом из Британского музея для изучения способов убийства времен неолита, хватило, чтобы выдавить из меня печальный вздох. Только стоявшее у двери чучело гигантского пса, подаренное Холмсу одним экстравагантным американцем, было светлым пятном в этом царстве Эреба - ведь глубоко въевшийся в собачью шерсть фосфор все еще люминесцировал в полумраке успокаивающей зеленью. Признаюсь, я любил часы ночного уединения, проведенные с книгой при свете нашего набитого паклей питомца… Но и на его могучей шее сегодня красовался брошенный Холмсом галстук. Я в сердцах чертыхнулся и отвернулся к окну.

Впрочем, моросящий над Лондоном дождь едва ли мог развеять охватившее меня уныние. Словно лунатик, спящий с открытыми глазами, я бездумно следил за тем, как проносившийся по улице кэб ухнул колесом в лужу и с ног до головы окатил грязью достопочтенную матрону в старомодном mauveine[1], а также влекомого ею куда-то мальчика лет пяти. Поведение облитых оказалось на удивление различно. Матрона застыла от возмущения, точно глянувший в зеркало василиск: лишь лиловые кружева грозно топорщились на ее груди. Ну а мальчик, освободившись от железной хватки родительницы, с радостным визгом продолжил купание в злополучной луже. Сколько nolentem не trahunt[2], иногда они вырываются…

Это незначительное происшествие не только пробудило мой мыслительный процесс, но и направило его в неожиданное русло.

- Знаете ли Вы, Холмс, что кораллы подвижны, пока пребывают в состоянии личинки, иначе говоря – ребенка? Но затем личинка взрослеет, прикрепляется к своим сородичам, обрастает жестким известковым скелетом и теряет способность к перемещению.

- Нет, Ватсон, я не знал этого, и постараюсь поскорее забыть. Видите ли, я считаю, что наша голова подобна чердаку, на котором не стоит хранить ненужные вещи...

- Да, да, я помню эту вашу теорию, Холмс. Вы мне повторяли ее уже раз пятьсот.

- Ничего не могу поделать с этим, Ватсон: ведь я забыл, как вам ее повторял. Да, каждый из пяти сотен раз! Но зато я помню, чем грязь с восточной стороны Бейкер стрит отличается от грязи с западной стороны, - Холмс многозначительно постучал указательным пальцем по виску. – А это значит, что моя теория прекрасно работает.

- Великолепно. Разговоры со мной для вас бесполезнее грязи, - признаться, я несколько обиделся, хотя за время знакомства с Холмсом должен был бы привыкнуть.

- Ну, что вы, Ватсон. Не все разговоры. Только некоторые. Иногда у нас случаются прелюбопытнейшие беседы. Вот сейчас вы говорили о кораллах, - глаза Холмса, до того сонно полуприкрытые, заблестели. Он облокотился на диван, даже не заметив, как подмял под себя застонавшую скрипку. Увы, мой друг был слишком худым, чтобы окончательно расплющить бедный инструмент и тем самым прекратить его (и мои) страдания. - Это напомнило мне об одном из самых известных - и до сих пор не раскрытых! - преступлений в истории человечества.

- Убийство Тутанхамона? Имя Джека Потрошителя? – предположил я. – Или… Хммм… Кто подставил сэра Роджера в том скандале с завещанием?

- Нет, друг мой. Нечто куда более значительное, - Холмс снова откинулся на подушки и, пристально глядя в потолок, произнес. - Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет.

- У вас прекрасная дикция, Холмс, но с морфием пора бы завязывать.

- При чем тут морфий, Ватсон? Это и есть преступление, - я в недоумении уставился на моего друга, а тот, нимало не смутившись, продолжал. - Мы с детства привыкли твердить эти слова, но задавались ли вы вопросом: кто такой Карл? Кто такая Клара? Почему они совершили это странное синаллагматическое преступление? А что, если я скажу вам: в самой скороговорке содержатся явные подсказки? Может, и не ключи, но уж точно отмычки, которыми можно вскрыть тайну этого дела.

- И какие же? - не мог не спросить я. Признаюсь, стремительный поток рассуждений Холмса всегда увлекал меня, как мутное течение Темзы увлекает перекормленную сердобольными дамами утку.

- Подсказка первая: мотив. Преступники выбрали предметы, не представляющие большой ценности. Кораллы – не бриллианты, кларнет – не кошелек с деньгами. Пусть даже его изготовил сам Буффе[3], разве в ломбарде станут разбираться? Кларе повезет, если она выручит несколько пенсов… Следовательно, к воровству их побудила не корысть, а нечто иное. Нечто более личное.

- Что же?! – не удержавшись, воскликнул я, однако Холмс только отмахнулся:

- К мотиву мы вернемся позже, пока просто отметим: преступники знали друг друга. Но насколько близко? Были ли это приятели, развлекающиеся невинными розыгрышами? Или их связь куда крепче – и мрачнее? Тут нам на помощь приходит вторая подсказка: сходство имен. Безусловно, есть вероятность, что это – лишь совпадение. Неплохо было бы проверить метрические книги, чтобы выяснить, как часто родители называли сыновей Карлами, а дочерей - Кларами… Увы, мы не знаем годов рождения преступников! Однако же мы вправе предполагать, что автор скороговорки вряд ли поместил бы в столь краткий текст вещи совершенно случайные. А если так, то о чем нам говорит поразительное созвучие Карла и Клары? Во-первых, они могут оказаться братом и сестрой, чьи родители обладали либо отвратительной памятью, либо не менее отвратительным чувством юмора. Эта версия выглядит вполне правдоподобной, но есть и другая...

В дверь постучали, негромко и деликатно, но для меня этот звук был подобен грому с небес. Пожалуй, я слишком легко поддаюсь месмерическому воздействию своего соседа. Открывать я не стал, чтобы не печалить доброе сердце мисс Хадсон видом завернутого в портьеру, на манер римской тоги, скелета и продырявленных пулями обоев, но все же услышал:

- К вам пришли с визитом из Скотлэнд-Ярда. Говорят, нужна срочная помощь в каком-то деле.

- Наконец-то, - Холмс в мгновение ока поднялся с дивана, не озаботившись, однако, убрать с него свою чертову скрипку. Что ж, по крайней мере он снял галстук с чучела пса и поместил себе на шею!

- Вы самый отвратительный сосед в мире, - с искренним чувством произнес я. - Но прежде, чем мы пойдем к инспектору, расскажите о вашей второй версии.

- А. Но это же элементарно, Ватсон - я удивлен, что вы сами не догадались. Тем более что вам, как врачу, должны быть известны подобные случаи, не раз описанные в медицинских журналах. Карл и Клара могут быть двумя личностями одного и того же человека - причем личностями, находящимися в постоянной борьбе за ум и тело хозяина. Кража вещи, принадлежащей другой его части – это явная попытка уменьшить ее власть...

- Господи, что за чушь, Холмс, - поморщился я и потер занывший от такой нелепицы лоб. – От вас я такого не ожидал.

- Это всего лишь теория, Ватсон. И, кстати, не вздумайте выбросить мою скрипку из окна! Учтите: я просто куплю новую, - донесся до меня голос друга, уже скрывшегося из виду.

Спускаясь по лестнице следом за ним, я услышал отчаянный звон серебряной ложечки. Даже не видя гостя, я ничуть не сомневался, кто это: во всем Лондоне только инспектор Лестрейд умел производить такую бурю в стакане чая. Холерический типаж, что поделаешь! Его хрипловато-простуженный голос скрипел, как ждущий зари сверчок[4]; в ответ доносилось тихое, почти испуганное бормотанием мисс Хадсон. И о чем эти двое могут шептаться? От удивления я настолько забыл о манерах, что позволил себе прислушаться:

- Но прошу, инспектор, будьте... Предусмотрительны, - к моему удивлению, голос миссис Хадсон дребезжал столь же надрывно, как и фарфор в руках Лестрейда. Казалось, будто под корсетом у нашей доброй домовладелицы не тело, а ящик с чайным сервизом на двенадцать персон. - Мне кажется, весной ему становится хуже. Вот только сейчас я слышала, как он разговаривает с кем-то, запершись в совершенно пустой комнате.

- Я понимаю, миссис Хадсон. Когда человек проходит войну... это накладывает свой отпечаток. И все же, со всеми своими странностями, доктор Ватсон - гениальнейший из детективов нашего века, - торжественно ответил инспектор и шумно хлебнул чаю.

[1] Мовеин - искусственный краситель фиолетового цвета, был популярен в конце XIX века.

[2] Nolentem trahunt (лат.) – часть поговорки «желающих судьба ведет, не желающих – влачит».

[3] Дени Буффе Оже – основатель одноименной фирмы по производству музыкальных инструментов (в частности, кларнетов), которая существует и по сей день.

[4] Согласно некоторым версиям греческих мифов, Эос, богиня зари, превратила своего вечно живущего, но не вечно молодого любовника Тифона в сверчка.