Ева

Ева

Ви Майерс

Моё детство было тихим и однообразным. С каждым годом стало сложнее заводить друзей – как только я перешагнула рубеж подросткового возраста. Если бы не моя яркая двоюродная сестра, которая каждую неделю приходила в гости, я бы, вероятно, погрузилась в апатию и скуку.

Меня не били, не унижали, часто хвалили, засыпали любовью и заботой, но будто чего-то не хватало. Абстрагирование от внешнего мира помогало прийти в себя хоть и на короткий промежуток времени. Тогда я становилась нормальной, обычной, как принято говорить в обществе. Даже общение с умниками на краткосрочных курсах, которые длились не больше восьми часов, не помогло мне найти свой путь.

Наконец от меня все отстали, свыклись с тем, что нахождение в четырёх стенах не так уж плохо, вместо гуляний до поздней ночи. Всё свободное время интереснее всего тратилось на чтение, просмотр зарубежных фильмов и писание стихов. И меня всё устраивало. Жизнь похожа на чёрно-белую картину бури в пшеничном поле, где бешено дёргаются колосья и вверху, между кучными, непроглядными тучами, виднеется заходящее розовое солнце. Именно незапланированные поездки, ужин в компании родных людей, тихое празднование выделялись, из простого существования, яркими красками. Таких моментов достаточно, чтобы задуматься, а какой из них самый выдающийся? Рыбалка в зимнюю пору наедине с отцом, первая стрижка длинных волос или катание на санках в сочельник? Все эти тёплые, близкие сердцу, воспоминания меркнут на фоне одной поездки в деревню к дальним родственникам.

Мне было около пятнадцати лет, и к тому времени я уже уверенно говорила по-английски и знала основы программирования. Лето только начинало набирать обороты, и жара ещё не успела надоесть, когда родители, собравшись с братьями и сёстрами, решили устроить грандиозное празднование моего выпускного. Собрав одежды, кажется, на несколько месяцев, пару канистр с бензином и кроссвордов, мы сели в родную Ладу и отправились в далёкое путешествие в компании ещё двух сопровождающих машин. Я с сестрой разместилась сзади. Она без устали рассказывала про невероятные приключения в лагере, куда её отправили незадолго до наступления тёплой поры. Хоть наш возраст несильно разнится, порою кажется, что даже останови меня в развитии на пару десятков лет, Камилла всё равно не догонит.

Ева. Рисунок 1

Её придурковатость устраивала окружающих, иногда заходила далеко, но вовремя останавливалась инстинктом самосохранения. И всё же, я любила эту девочку, хотя бы из-за трепетности взаимных, терпеливых чувств ко мне.

Путь был долгий, настолько, что мозг погрузился в дремоту на несколько часов, и даже после пробуждения машина не прибыла в пункт назначения. После длительного движения по ухабистой дороге с множеством заплаток и дыр, наша карета съехала на прокатанный чернозём, заросший колючей травой. Мы несколько раз останавливали машину, чтобы полакомиться свежей смородиной, которая росла вдоль дороги. В этом было нечто особенное, непередаваемое. Мама перепачкала себе руки, из-за чего бежевый чехол на руле немного окрасился в лиловый цвет, а Камилла оставшийся путь демонстрировала всем синий язык, кричала, что отравилась ртутью, чем пугала моих впечатлительных предков.

Наконец, когда сумерки сгущались и сверчки перестали петь свои мотивы в унисон, на горизонте показалась деревня, состоящая практически из пяти семей, близких друг другу. Домики стояли на расстоянии не менее ста, а может и больше, метров. Однако, между ними лежали аккуратные, проложенные вручную, каменные тропинки. Все дороги сводились к продуктовому круглосуточному магазину, что стоял в центре и хорошо освещался. Все здания деревяные, имели дымоход и длинный забор. К одному, особо крупному поместью подъехали мы. На лестнице, махая тоненькой ручкой, сидела бабушка, у её ног резвились крикливые детки. Несмотря на нагромождающуюся темноту, никто не спал, а наоборот, только сильнее раззадоривал остальных. Мне приходилось бывать в деревнях, пить тёплое молоко из-под коровы, кушать свежий хлеб, ловить бабочек сочками. Но здесь почему-то всё немного иначе. Будто моё тело поместили в слишком реалистичную симуляцию, словно окружение ненастоящие, и пока не будет выполнен квест, ничего не закончится. Какое-то время никто не замечал моего отторжения, долго бёдрами я чувствовала горячий капот машины, пока передо мной, хлопая длинными, чёрными ресницами, не села девочка по имени Соня. Она стеснялась говорить. Великими, чистыми глазами пожирала мою фигуру, как ванильный пломбир.

– Наконец у Сони появилась старшая сестра! – умиляясь от одного только вида, кажется, мама девочки закричала, случайно роняя пластиковый стакан на землю.

Разглядывая каждого новоиспечённого родственника, я сбилась со счёта. Людей в окружении становилось всё больше, имена роились, поэтому, чтобы не ошибиться наверняка, приходилось трогать человека за плечо при обращении.

Ева. Рисунок 2

Сильнее всего в молодой памяти осталась бабушка, что долгое время молча наблюдала за триумфальным воссоединением крупной семьи. Легко она водила оторванной травинкой по ногам, отгоняла надоедливых комаров, иногда приоткрывала рот, внимательно рассматривала новые, ещё не приевшиеся лица. Её волосы, как и брови, одолела седина, лицо покрылось грубыми морщинами. Даже старость не могла испортить такого чудного человека. Во внешности этой женщины виднелись особенности, изюминки: родинка под глазом, овальное лицо, небольшой носик и пухленькие, красные щёчки. Улыбка, что нравилась мне с минутами всё больше, озаряла тёмную поляну сильнее любого фонаря.

Мы вошли внутрь, на улице остались мой отец и его сводный брат они жарили на мангале шашлык. Вид дома со всех сторон напоминал старинный забытый памятник. Тут сыпется штукатурка, там торчит кусок дерева, здесь требуется обновить краску. Хоть многое кричало о ремонте, меня всё устраивало. Комнат хватало всем, правда многие предпочли тесную компанию, чтобы нескучно было. Мы спали с Камиллой на перине, нас уложили почти сразу. Но родители гуляли до самого утра, их даже не беспокоил тот факт, что мы могли всё слышать. В нашей комнате отдыхало ещё пятеро незнакомых детей. Соня была из их числа. Пару раз она просила сестру сопроводить её в уборную, потому что за углом пряталась бабайка. Я, наверное, выглядела не слишком дружелюбно, поэтому со мной почти никто не заговорил и не попросил о помощи.

Безудержные пьянки родственников длились, кажется, целую вечность. Моё время скрашивала библиотечная книга Льва Николаевича: «Кавказский пленник», пока вдали детишки пытались оседлать молодого жеребца в компании Камиллы. Говоря откровенно, в скором времени мне и здесь стало скучно. Изменилась только окружающая обстановка с блеклых серых стен на прекрасные пейзажи зеленеющих степей. Никто не мог поддержать беседу на интересующую меня тему. Дети не читали приключений Робинзона, не смотрели противостояние супергероев и не пели Сплита. Частые громкие разговоры за горячительными напитками развязывали конфликты, порой переходящие в настоящие споры. Кажется, никто не мог спокойно дожить до конца дня. Родственники по очереди возмущались по поводу нехватки мяса в приготовленных блюдах, непочтительного отношения к старшим, отсутствия в доме нужных традиций. Мне даже было не по себе от этих страстных разговоров, в которых я не видела смысла. Но волей-неволей приходилось выбираться наружу, чтобы оградить себя стеной от мерзких раздражителей. И пока меня не застал врасплох холодный, нежданный ливень, я успела разглядеть то, чем богата принимающая семья.

В их арсенале находилось сараев шесть, не меньше, с разным скотом: курами, свиньями, козами и лошадьми. На заднем, особо заросшем дворе, бегали индюки, дети неохотно лезли к ним, потому что тут же прогонялись свирепыми, страшными птицами. Ещё дальше, куда еле-еле дотягивался мой дальновидный взгляд, стелилось поле, кажется, кукурузы. Всё находилось недалеко друг от друга, но так, что, как минимум, трактор проедет.

Меня загнали в дом, откуда ощутимо тянуло едким дымом сигарет и ароматом наваристых щей. Остальные дети, почувствовав на коже холодные капли дождя, завизжали, словно испуганные поросята, и в одно мгновение скрылись внутри. Родители не слишком жаловали нашу компанию: они быстро согнали всех в одну комнату, на старый ковёр с выцветшими жёлтыми узорами, насыпали на него гору игрушек и поспешно удалились, словно спасаясь от яркого пламени. Мне тоже была не по душе идея проводить время с незнакомыми, шумными, бесконечно плачущими детьми, однако выбора особо не оставалось. Сделав самое равнодушное лицо из возможных, я села в угол и стала наблюдать, как ребятишки самозабвенно строили крепости из подушек и кукол. Так как света в комнате сильно не хватало, чтение не удалось. Повернувшись к общей массе людей спиной, я прикрыла глаза и попыталась заснуть. Вечные крики молодого поколения заставили мой глаз дёргаться, как при сильнейшем нервном срыве, и, не придумав ничего лучше, я отправилась обедать. Перед тем, как появиться на глазах у большинства незнакомых людей, мой нос завело дальше, в глубь дома, куда предыдущие два дня меня не тянуло. Бесцельные скитания вскоре привели меня к узкому коридору, освещённому тусклым светом лампы. По обеим сторонам располагались двери, и среди них особенно выделялась одна – прикрытая лёгкой, кружевной тканью. Любопытство вдруг одержало верх над осторожностью, и я шагнула ближе, стараясь понять, что именно скрывалось за этой завесой. В комнате царила необычная тишина. Казалось, даже воздух здесь стал плотнее, неподвижнее. Сердце забилось чаще, я ощутила, как к горлу подступает тревога. Осторожно отодвинув плотный тюль, я попыталась разглядеть хоть что-то в глубине помещения, но тусклый свет едва очерчивал контуры мебели и непонятных предметов, стоящих на полу. Странное чувство подсказывало, что мне лучше уйти, но ноги будто приросли к полу, не позволяя сделать и шагу. Неожиданно позади раздались тихие шаги. Испугавшись быть застигнутой врасплох, я резко обернулась. Но за спиной был лишь пустой коридор, слабо освещённый мерцающей лампочкой. Глубоко вдохнув и пытаясь успокоить сердце, готовое выскочить из груди, я поспешила покинуть это место, убеждая себя, что ничего необычного не произошло. «А если там кто-то спит и забыл закрыть окно? Его же продует», – с этими мыслями я шла к умным, всезнающим взрослым, которые должны были мне ответить на вопросы.

Ева. Рисунок 3

Вернувшись в развилку, сделала ещё пару шагов и вошла на кухню. Сидевши в обнимку с троюродным сводным братом, отец не заметил моего появления. Мать в поле зрения не попала, возможно, курила на крыльце. Увидав первые трезвые глаза среди общего сброда полумёртвых овощей, я проскользнула сквозь залитых рассолом столов и встала, слегка согнувшись, напротив бабушки с пепельными волосами, усталым взглядом и лёгкой улыбкой. Она мягко коснулась моей руки. Жуткий страх, который сковывал моё горло, мгновенно отступил. И я решилась заговорить первой.

– Извините, а почему та дверь завешена тканью? Там кто-то живёт? Или вы просто проветриваете? – как-то не очень уверенно прозвучало, будто мне стало неловко за глупый вопрос.

– А-а-а, – бабушка заулыбалась ещё сильнее, она пристально взглянула на меня своими добрыми глазами и продолжила, – там живёт Ева, солнышко наше. Она болеет, доченька. Очень тяжело болеет, – опуская глаза то вниз, то снова поднимая вверх, словами женщина загоняла меня в угол, из которого я тщетно пыталась выбраться.

Бабушка предложила присоединиться к ужину, но аппетит полностью исчез, уступив место непонятной тревоге. Мои мысли были полностью погружены в рассуждения. Казалось, будто я узнала что-то лишнее. То, чего никогда не должна была узнать. Это сильно отягощало моё беспокойное сердце, потому я не находила себе места.

Пробравшись мимо незнакомцев, от которых сильно несло перегаром, я поспешила в комнату, но даже там покоя не обрела. Родственники за дверью продолжали вести громкие разговоры, которые иногда перерастали в горячие споры. Казалось, никто из них не мог спокойно дождаться окончания вечера. Постепенно эти жаркие обсуждения начали раздражать меня, и я почувствовала желание отстраниться от всего происходящего. Присев на край кровати, я вцепилась пальцами в простыню, стараясь не обращать внимания на голоса, доносившиеся из соседней комнаты. Мысли постепенно теряли связь с окружающим миром, и комната будто наполнилась ледяным воздухом. Постепенно все краски стали тускнеть, и даже звуки отдалились, превратившись в неясный шум, который больше не касался меня. Остались лишь тени, что неспешно скользили по полу, создавая причудливые образы. В моей голове поселилась необъяснимая пустота, и сердце начало учащённо биться от непонятной тревоги. Может быть, зря я заглядывала в ту комнату за тюлем? Возможно, лучше было бы оставить эту тайну нераскрытой.

Этот день тянулся бесконечно, и от скуки пришлось прибегнуть к последнему спасительному средству – листанию старых фотографий в памяти смартфона. И, знаете, это действительно помогло. Воспоминания вернули меня к фильмам, которые я когда-то страстно мечтала посмотреть, к историям и моментам прошлого, к прогулкам в грустном, но вдохновляющем одиночестве. К тому времени, когда за окном начали сгущаться сумерки, внутри меня снова проснулось любопытство. Мне неудержимо захотелось заглянуть в ту странную, загадочную комнату. Наверняка человек, ночевавший там, уже погрузился в глубокий сон. Желание увидеть ту девочку окончательно взяло верх над страхом и неловкостью. Меня так сильно тянуло туда, что даже пронзающий до костей ночной холод не остановил любопытство.

Я бесшумно вышла из комнаты, как будто боялась спугнуть собственное намерение. Ступая аккуратно босыми ногами по скрипучим доскам, осматривалась по сторонам. Ноги сами повели меня по знакомому коридору, и вскоре я снова оказалась напротив той самой двери, прикрытой тонкой тканью. Тюль слегка колыхался от сквозняка, будто дышал сам по себе, охраняя покой своего обитателя.

Я замерла на секунду, прислушиваясь. Тишина. Ни малейшего звука изнутри. Сделав глубокий вдох, я вошла и резким движением приподняла полог. В полумраке едва угадывались очертания предметов – всё словно плыло в лёгком тумане. Воздух был прохладным, неподвижным, и в нём ощущалась какая-то стерильная аккуратность. Я судорожно огляделась по сторонам в поисках кровати и обитателя местных апартаментов. Справа – настежь открытое окно. Прямо передо мной – аккуратно застеленная кровать с перевёрнутой треугольником подушкой. А слева, на старых деревянных школьных столах, расположился, кажется, компьютер. Высокий системный блок с обрезанными углами, украшенный красивыми белыми лентами. Судя по всему, они должны были переливаться светом. Совсем рядом стоял широкий монитор – у моих родителей телевизор на стене примерно такого же размера.

– Это шутка такая? – сказала я вслух, как в известных видео-пранках.

Ожидая увидеть человека с камерой, открыла дверцу шкафа, но внутри никого не оказалось. Комната была пуста, как моё девичье, несчастное сердце. Я подошла ближе, будто под гипнозом. Монитор был выключен, чёрный, как безлунная ночь, но отражал тусклый свет из окна. Системный блок молчал. Ни шума вентиляторов, ни мигания – будто вся эта техника была просто бутафорией, тщательной декорацией, застывшей во времени. Всё выглядело подозрительно чистым. Столы были без пыли, провода аккуратно собраны, клавиатура будто только что вытерта. Не было ни кружек, ни бумажек, ни даже мелких следов человеческого присутствия. Это место походило скорее на витрину, чем на рабочую зону. Я провела пальцем по поверхности стола – чисто. Это нервировало. Почему всё здесь такое... правильное? Словно кто-то каждую ночь приходит и заново приводит всё в порядок. Или никто здесь вовсе не живёт?

Не успев даже коснуться стола, я услышала, как системный блок включился. Вентиляторы зарычали, как старенький «Жигуль» на морозе, послышался резкий писк, и монитор вспыхнул всеми цветами радуги, будто праздничный фейерверк. Сказать, что я испугалась, – не сказать почти ничего. Я едва ли осознала, сколько секунд потребовалось, чтобы сорваться с места и выбежать оттуда, сломя голову. Но кое-что я запомнила точно.

На следующее утро я проснулась с сильнейшей болью в боках. На берцовых костях красовались фиолетовые синяки – каждый с кулак. После четырёхчасового сна меня накрыло чувство тревоги, будто кто-то узнает о моих ночных похождениях и, как обычно, будет ругать – будь то родители или учителя. К тому же появилась странная отдышка, ломота по всему телу, и бешеное, едва сдерживаемое сердцебиение. Всё это сопровождало меня, когда я, тяжело дыша, вышла из спальни. Приближаясь к кухне, я услышала радостные возгласы родных. Кто-то визжал, кто-то пел, пили на брудершафт, обнимались, танцевали, целовались с бабушкой, словно увидели её впервые за много лет. Немного переведя дыхание, я попыталась пройти незаметно, как вода обтекает камень, – плавно и бесшумно, не потревожив общий восторг.

– Что случилось? Чему все радуются? – логичный, казалось бы, простой вопрос, который я задала пожилой женщине. Но ответ прозвучал вовсе не из её уст.

– Ева! Наконец Ева проснулась! Мы ждали этого три года! – до безумия счастливый мужчина с красными, похоже, заплаканными глазами крепко обнял меня, так что у меня с громким хрустом щёлкнули пара позвонков.

«Может, поэтому я вчера там никого и не увидела?» – пронеслась в голове мысль, как скорый поезд.

– Давайте все вместе навестим её! – снова закричал возбуждённый отец. Он, как настоящий вождь племени, с торжественным выражением лица повёл за собой ликующую толпу. Люди несли с собой бокалы, немного сушёной рыбы и миски с кутьёй. Я оказалась в хвосте этого шествия. На всём пути меня не покидало тяжёлое сомнение. Когда мы вернулись к той самой комнате, я, всё ещё не понимая, что происходит, вошла и оглядела родню.

Ева. Рисунок 4

Внутри, как и прежде, никого не было. Только монитор, включённый, со стандартным рабочим столом Windows, и переливающаяся с постоянной скоростью лента на корпусе системного блока. А родственники, будто зачарованные, скакали вокруг, сияя от радости, как будто перед ними происходило нечто волшебное – нечто, что могла видеть только их вера.

– Мы так счастливы, родная, что ты наконец вернулась. Почему тебя так долго не было? – мужчина, который ещё совсем недавно едва не сломал мне позвоночник от счастья, повернулся к монитору и задал вопрос, обращаясь к... машине.

– Это просто компьютер. Здесь никого нет! Вы что, совсем с ума посходили?! – губы задёргались от ярости. Глядя на шестерых взрослых, которые стояли полукругом перед экраном, как на икону, меня захлестнуло странное, липкое чувство – смесь жалости и злости.

– Нет, это неправда, – вмешался кто-то из них, – она сама включилась. Ночью. Как в прошлый раз.

– Да вас просто разыгрывают! – вырвалось у меня. – Кто-то из детей ткнул кнопку. Вот здесь, спереди… – я, нарочито коверкая голос, имитировала объяснение для особо непонятливых. Но тут же замерла. Кнопки спереди не оказалось. Она была сзади, в середине блока.

– Вот видишь? Даже ты не нашла. Это Ева! Наша девочка! – снова и снова повторяли они, как под гипнозом. Их глаза, полные не только восторга, но и странного ожидания от меня, злили сильнее, чем всё, что говорил этот тип с миской кутьи в руках.

– Что за бред?! Вы реально верите в эту чушь? Я даже слушать это не хочу! – выпалила я и выскочила за дверь, будто пуля из револьвера.

Села подальше от входа, чтобы не слышать ни единого слова из потока этого сверхъестественного бреда, который лился со скоростью Ниагарского водопада. И тут, где-то в паре сотен метров, мой взгляд зацепился за знакомую фигуру – мама. Она шла в сторону магазина, в компании пары детей. Надежда во мне вспыхнула с новой силой. Среди всех этих бескультурных, деревенских фанатиков она казалась единственным разумным человеком. Я так надеялась, что услышу от неё слова поддержки – хоть что-то, чтобы вытеснить этот мрак из головы.

– Мама! Мама! – кричала я ей в спину, едва переводя дыхание, почти на бегу сокращая расстояние. – Вы в магазин идёте? Можно с вами?

– Можно, Лиза, – кивнула она, ведя под руку двух маленьких девочек в лёгких платьицах. Затем повернулась ко мне, слегка нахмурилась и добавила сдержанно, – но денег немного.

– Мне ничего не нужно, – соврала я на автомате. Хотя на самом деле – нужно. Мне кажется, в моём возрасте все выпрашивали у родителей что-то вкусненькое в магазине. Сейчас я бы не отказалась от сникерса или хотя бы злакового батончика. Но всё это отошло на второй план, – ты слышала, что они несут за бред?

– Про ту девочку? – мама прищурилась, – я пока красилась, особо не вникла. Бабушка сказала, что Ева умерла уже давно. У неё был рак. То ли три года назад, то ли четыре – точно не помню. Потом внук к ним приехал, стример, вроде. Себе новый компьютер собрал, а старый привёз родителям – чтобы фильмы смотрели.

– А дальше?

– А дальше… – мама пожала плечами, – на следующее утро девочка не проснулась. Но включился монитор. Сначала только он, потом – всё остальное. С тех пор они верят, что это она. Ну… если им так легче, пусть верят. Потерять ребёнка – страшно, Лиз. Очень.

– А сколько ей было?

– Даже не знаю, – мама отвела взгляд, – не спрашивала.

Наш путь временно застопорился у дверей магазина. Свою совсем неширокую задницу я устроила неподалёку от погрузочной зоны – прямо там, где обычно разгружают товар с машин. Уставившись на собственные кеды, я не могла даже сдвинуться с места. На мои хрупкие плечи обрушился стыд – тяжёлый, плотный, как бетонная плита. Я вывалила на этих людей всё, что копилось внутри, без фильтра, без разрешения, без попытки понять. Правильно ли я поступила? Они ведь просто были счастливы. Возможно, в глубине души каждый из них знал правду – знал и принимал её по-своему. И может, стоило бы попросить прощения… Но я не думала, что хоть кто-то из них затаил злобу. Они ведь совсем не такие. А кем стану я, если даже не попытаюсь взглянуть на всё это с другой стороны?

Смена обстановки, как ни странно, подействовала благотворно на мой перегруженный мозг. Вернувшись в прохладный дом, где воздух стоял густой от запаха жирной еды, я бесшумно свернула в ту самую комнату – ни с кем не столкнувшись по пути. И вот снова он – леденящий страх, тот самый, что сковывает сердце и не даёт дышать. Я остановилась у двери, сжав челюсти, и, почти не веря собственному голосу, выдавила:

– Тут кто-нибудь есть?..

Комната молчала. Но в следующий миг экран, до этого потухший, вспыхнул – как будто кто-то едва тронул мышку. Меня охватило знакомое, противное чувство тревоги. Что-то внутри сжалось. Я медленно пошла вперёд, делая крошечные шаги в сторону монитора. В голове вертелись глупые, но искренние вопросы – те, что могла бы задать ровеснице, если бы мы встретились по-настоящему. Я почти ничего не знала о ней. Но почему-то чувствовала, что должна попробовать.

– Господи, какой же это бред… – вытирая лицо рукой, я села на единственный свободный стул, прямо напротив этой роковой машины. – Что я вообще здесь делаю?.. Может, ты мне подскажешь? – уставившись в медленно переливающиеся огоньки на корпусе, я задержала дыхание, как будто стояла на пороге чего-то важного.

И ждать долго не пришлось. Цвета лениво перекатывались с бледных пастельных розовых на яркие синие и зелёные. А вскоре всё замерцало, как гирлянда на новогодней ёлке – неровно, сбивчиво, тревожно. Не веря своим глазам, словно героиня какого-нибудь голливудского триллера, я отвесила себе звонкую пощёчину. И, знаете, я не проснулась. В груди что-то болезненно кольнуло, так что на миг стало трудно дышать.

– Ева, это правда ты?.. – я не успела договорить, как экран вдруг мигнул и компьютер резко перезагрузился, будто после скачка напряжения.

– Я никогда не разговаривала с призраками. Чувствую себя... мягко говоря, неважно, – пробормотала я в пустоту.

«У меня поехала крыша. Уверена на сто процентов», – пронеслось в голове, пока я, отводя взгляд от монитора, ощущала, как по телу, от шеи до пяток, прокатилась мелкая, нервная дрожь.

– Как же это было невежливо с моей стороны... – вырвалось с глупой, нервной ухмылкой, – я знаю твоё имя, а ты моего – нет, верно? Меня зовут Лиза.

Странно, но тёплый, мягкий свет внутри корпуса начал слегка пульсировать, будто в ответ на мои слова. И, надо признать, именно на такую неспешную смену цветов мой организм реагировал спокойнее всего – не то что на внезапные перезагрузки и прочие «подарки судьбы». Кажется, и Ева это чувствовала.

– Мне очень жаль, что с тобой случилось горе... Думаю, у тебя были друзья. И они, наверняка, очень расстроились, когда узнали о твоей… смерти, – ничего не происходило. Но затылком я ощущала, что меня слушают. Просто... молча. Внимательно. Возможно, даже – с осторожностью.

– У тебя очень заботливые родители. Не знаю, как отреагировали бы мои. И, честно, знать не очень хочется, – меня вдруг охватило странное желание засмеяться. Ужасно неуместное, хриплое, будто натянутая струна вот-вот лопнет.

И как только я подумала, что всё уже за гранью, Ева отозвалась. Не словами – нет. Но розовые огоньки на водяном охлаждении замерцали одобрительно. Воодушевляюще.

– Тебе тут, наверное, было очень скучно. Мне – тоже. Эти дети сводят мой мозг с ума. Но знаешь… книги порой спасают и от одиночества, и от надоедливой компании. Ты не подумай, я не занудный ботан, который не вылезает из томов классики. Вовсе нет. Мне и манга нравится, и комиксы, и журналы.

Я скользнула взглядом по комнате.

– Это твоя комната? Просторная. И очень чистая. В моей – всегда творческий хаос.

В голове, как вспышка, промелькнуло воспоминание: мама, в приступе ярости, сносит со стола стопки книг. Что-то рвётся, летят вкладыши, бумага, шум, слёзы. Тогда мне хотелось спрятаться под кровать и не вылезать оттуда до совершеннолетия. А может – и позже.

– Что?.. – Ева будто выдернула меня из этих мыслей: она раз шесть подряд нажала на стартовую кнопку рабочего стола. Из колонок тут же раздался громкий, неприятный системный звук, сообщающий об ошибке, которой, по сути, не было.

– Я не думала о плохом! – оправдывалась я, слегка всполошившись, – просто… не хочется видеть родных людей в таком состоянии. Наверное, тебе, как никому другому, это знакомо.

Я замялась, потом добавила:

– Возможно, ты даже моя дальняя родственница. Я бы не удивилась. Наверное, поэтому мы так легко нашли общий язык… Ха. «Общий язык». Ну и сказала я, конечно...

Я на мгновение замерла, а затем, будто решившись, спросила:

– Ты всю жизнь провела здесь?

Мы разговаривали без слов. Я задавала вопросы, а Ева отвечала с помощью мигающих огоньков. Частое, пульсирующее мерцание – это «да». Молчание – «нет». Иногда – глухое, холодное молчание. Тогда я понимала: лучше не лезть. Есть темы, о которых даже призраки предпочитают не говорить.

Методом проб и ошибок мне удалось выведать немногое, но важное. Она моя ровесница. Она хорошо училась. У неё было много друзей. Эти простые факты я собирала по крупицам, как археолог, раскапывающий древний миф.

Это заняло часы. Возможно, больше. Но я не заметила, как пролетело время. С каждой вспышкой, с каждым огоньком в глубине системного блока я ощущала, как между нами выстраивается невидимая нить.

Снаружи уже успело стемнеть, когда я попрощалась с единственной подругой перед сном. Мне нравилось рассказывать ей о фильмах, книгах, наблюдениях за людьми. Её, казалось, всё устраивало. Мы с Евой стали неплохим дуэтом – странным, конечно, но настоящим. Меня даже не беспокоило, что родственники подслушивают, заглядывают в комнату, пьют, курят и возвращаются на кухню, как ни в чём не бывало.

Я засыпала с мыслью – что бы рассказать ей завтра, сразу после пробуждения? Как я однажды сломала ногу? Или о том, как спасла синичку? Может, поделиться историей о приключениях в лесу? Ни с кем мне не хотелось делиться столь личным, кроме разве что Камиллы. Но даже несмотря на то, что я и Ева были заочно незнакомы, я точно знала – ей интересны мои мысли. Иногда мне казалось, что она со многими из них согласна. Впервые в жизни я нашла слушателя, который не перебивает и не задаёт странных, пугающих вопросов.

Я с лёгким трепетом ждала утро. Проснулась раньше всех, первой заняла уборную, стащила со стола пару конфет и тихо ускользнула в ту самую комнату – без двери, с тюлем. Монитор, как и прежде, был выключен. Но стоило мне войти, как он тут же загорелся, будто почувствовал моё присутствие. Системный блок медленно переливался зелёным светом – тёплым, спокойным, почти приветственным.

– Доброе утро. Надеюсь, ты не против, если я позавтракаю с тобой, – пробормотала я, разворачивая конфету и усаживаясь на стул, небрежно закинув одну ногу на другую, – надеюсь, тебя не раздражает шум из соседней комнаты. Потому что лично я терпеть не могу детский плач.

Я медленно рассасывала нежную карамель с арахисом, но вдруг по коже побежали мурашки – как будто кто-то провёл льдом по плечам. Утренний настрой, воодушевляющий, пусть и с налётом скверного, вдруг переменился. Стало холодно, не по погоде, а внутри.

– Я бы очень хотела взглянуть на тебя, – выдохнула я, – надеюсь, у твоих мамы и папы остались фотографии. Уверена, ты была красивее меня. Нет на свете уродливее существа, чем я. Но, наверное, это не важно, правда? Главное – что внутри. Как у этой конфеты, – я усмехнулась, показывая ей обёртку.

Краем глаза я заметила, как лента на корпусе вдруг заиграла нежным, почти пастельным розовым оттенком. Я не люблю этот цвет – он мне никогда не нравился. Но сейчас он почему-то успокаивал. Зная, что где-то там есть кто-то, кто тебя принимает, становится легче. Улыбка сама собой натянулась на моё пухлое лицо. И впервые за долгое время она была искренней.

– Я тут думала… чем бы ещё хотела поделиться, – прошептала я, и мне вдруг стало стыдно. Пришлось опустить взгляд в пол, чтобы Ева не заметила этого неожиданного смущения, – я не люблю гулять. Но часто смотрю из окна на детскую площадку. Наша соседка летом ругает малышей, чтобы они не воровали клубнику с её грядки. А ещё под крышей у нас живёт стая голубей. Ночами они будто поют друг другу забавные мелодии. Я выучила их наизусть. Папа гоняет птиц – ему нужна тишина, чтобы уснуть. А мне… мне нравится их пение. Наверное, потому что я странная, – неуверенно подняв взгляд, я ухватилась тонкой рукой за край стула. Голова сама собой повернулась в сторону системного блока.

И тут – как удар в грудь.

Все привычные мерцания, которые раньше вызывали у меня восторг и чувство тепла, исчезли. Лента, наполненная сотнями крошечных диодов, теперь светилась тусклым, блеклым белым. Сердце тут же сжалось. Стало тяжело дышать, и тело словно окаменело.

Я замерла, таращась на безжизненную машину.

– Ева? – хрипло вырвалось из горла. Я поспешно прокашлялась, чтобы хоть немного вернуть голос, – Ева, ты… ты ещё здесь?..

Моя вспотевшая ладонь легла на стол. Я наклонилась, заглянула в прозрачную крышку блока. Никакого движения. Никакого отклика. Только холод.

– Ева, пожалуйста… ответь мне… – мои колени подломились, я рухнула прямо у стола. Всё внутри сжималось от паники. Глазами я шарила по комнате, ища хоть какой-то намёк – мельчайшее присутствие, тень, свет, дрожь воздуха. Что угодно.

– Ева… умоляю тебя… – слёзы начали подступать сами по себе – те самые, детские, обидчивые, беспомощные. В горле защекотало, дыхание стало прерывистым. Мир вдруг исказился – будто разбилось зеркало, и я глядела на происходящее сквозь его осколки.

Почти ничего не видя, начала колотить по столу. Раз за разом. До онемения в пальцах. И всё равно продолжала, будто от этого зависело её возвращение.

– Ева! Нет, пожалуйста! Ева!.. Ева!.. – с каждой минутой моё состояние становилось всё хуже. Голос срывался. Паника захлёстывала. На мои отчаянные крики прибежали родители. Они силой оттаскивали меня от стола, будто от края пропасти.

– Не трогайте! – взвизгнула я, вырываясь, – она меня ждёт! Я не могу её бросить! Ева!.. Ева!..

А дальше – провал.

Откровенно говоря, я не помню, что было потом. Я не знаю, какими силами родители добились того, чтобы меня в тот же день отвезли домой. Сколько бы ни пыталась – обратная дорога стёрта из памяти. Ни образов, ни слов, ни звуков. Только гул.

Ещё долго после этого еда не лезла в горло. А из самого горла – не доносилось ни звука. Я будто поставила жизнь на паузу. Не остановила – нет. Просто заморозила.

Говорят, время лечит. Но это неправда. Время не лечит – оно лишь делает нас старше. Время разрушает города. Время созидает чудеса. Но не лечит. Даже в момент родов мне не было так больно, как в тот вечер. И сейчас, спустя годы, вспоминая каждую мелочь, каждый отблеск розового света, каждый миг в той комнате – я снова чувствую, как колет сердце. Не знаю, в какую сторону изменилась моя жизнь после встречи с ней. Это неважно.

Важно одно: та девочка, молчаливая и добрая, стала частью меня. И однажды, быть может, другая девочка займёт её место – с таким же глубоким, тёплым, прекрасным именем.

Ева.

Конец