Эвтюмия в хаосе

Вросшие. Это те, кто привык к нынешнему правительству. Правилам. Те, кто не задумывается о звездах и живет, не оставляя после себя след — как и другие люди в городе, стране и мире. Те, кто шипит на других, на тех, кто собирает митинги и выступает против. Шипит, тявкает, но не кусает, боясь безграничной мощи «других».

Вот, что Далия увидела в новом учебнике, хоть написано было и в совершенно противоположном смысле. Она не заучивала наизусть очередной параграф, а вынесла из него новую «звездную» мысль, уныло глядя в решетчатое окно — оно наполовину закрывало ночное небо, зато, как говорила мама, ничего не мешало девушке учиться.

А ключ в замке двери, по ее же словам, давал полную сосредоточенность. Далия, привыкши, перестала обращать на это внимание, но все так же ковыряла ржавую решетку на окне под потолком, не теряя надежды когда-нибудь ее сломать и сбежать из-под надзора.

У нее было все — деньги, хорошая семья, возможность учиться. Но Далию тянуло к звездам. Тянуло самовыражаться, творить. Все вокруг — как под копирку, будто вышедшие из-под руки безумного творца, и девушка считала звезды в огрызках неба, словно пытаясь отсчитать секунды и мгновения до какого-то значимого события, что перевернет ее рутинную жизнь. Даже поговорить было не с кем, потому что Далия не читала пресную, новую школьную литературу, весь смысл которой заключался в одной фразе: «станьте одинаковыми».

В отличии от всех девушка не выжгла у себя на подкорке эти слова. Она совала пальцы в горячий камин, пачкалась в тепле и обжигалась, расписывала стены непонятными, своими «звездными» фразами, прятала незаконную литературу в бабушкином сундуке, что пах сыростью и могилой, получала синяки в драках за «оригинальность», скрывалась от полиции, но никогда, никогда не причисляла себя к основной, серой массе людей.

Далия хранила под сердцем, где-то на ромашковой, изнеженной поверхности легких всего две мечты, но сейчас не думала ни об одной, откинувшись на спинку стула. В памяти, под закрытыми веками, возникли ярко-бирюзовые глаза в прорезях карнавальной маски. По сути, сегодняшний поход в нелегальный, дореволюционный магазинчик не принес Далии ничего нового, но она не считала свое время потерянным. Где-то в мозгу, далеко-далеко, чтобы никто не увидел, отпечатался силуэт, встреченный в тени клена на входе в магазинчик. Этого человека закрывала тьма своими крыльями, словно собственное дитя, но глаза-алмазы девушка запомнила. Они напоминали те звезды, к которым она тянулась всю свою жизнь.

У нее был еще час, чтобы лениво помечтать в тишине. Как выглядит этот человек под маской? Это может быть и девушка, и парень, ведь фигура скрыта под длинным черным плащом, а глаза.. непонятные, странные, словно принадлежащие не земному существу, а какому-то ангелу или инопланетянину с того же Юпитера или Плутона. Почему-то Далия была уверена, что они еще встретятся. Ненавязчивое касание запястья и глухой шепот «приходи еще, маленькая звезда» отпечатались на чудаковатой, грациозной вязи вен под бледной кожей, и девушка молча дала обещание.

Взгляд зацепился за маленькую звездочку на запястье, нарисованную обыкновенной синей ручкой на каком-то скучном уроке в школе. Далия хмурится и скребет ногтем кожу, пытаясь ее оттереть. Ведь, если увидит кто-то из родителей, скандала не избежать, хоть стирать и не хочется - чужие холодные пальцы коснулись именно этой отметки на теле Далии. Но это — часть оригинальности, а такое строго-настрого запрещено в семье. И в школе. И в городе. Везде.

—Ладно, — тихо выдыхает Далия в воздух, пониже натягивая рукава серого свитера, чтобы спрятать рисунок. —Никто ничего не увидит.

Где-то в гостиной должны тикать часы, но на чердаке, где старшую дочь семьи Ёнссон расположили, чтобы не мозолила глаза и гнила в любви к звездам одна, слышен лишь шум деревьев да резкий лай соседских собак, наверняка встречающих в столь поздний час своих хозяев. По скромным знаниям Далии, те были военными, а, несмотря на это, весьма толерантными — по крайней мере, для такого «мира-под-копирку» — и душевными людьми. Они были едва ли не единственными, кто относился к девушке адекватно.

На лестнице слышатся аккуратные, выверенные с хирургической точностью шаги, заставляющие покрыться холодным потом. Опомнившись, Далия хватает первую попавшуюся тетрадку и, как только дверь, скрипя суставами, приоткрывается, делает вид, что только что закончила, усиленно зевая. Силуэт матери — тонкий, высокий — мелькает в свете лампочки с кухни, словно неровный мазок кисточкой на холсте.

—Далия, дорогая, — девушка вздрагивает, ловя отголосок пустой паники, –Пора ужинать.

Спокойный вдох-выдох, покуда мать ничего не учуяла. Далия разворачивается на стуле, натягивая вежливую улыбку, и сталкивается с ней взглядами, словно сходится с хищником в неравном бою, не имея возможности выиграть.

—Да, мам, сейчас, — отвечая, она ловит себя на том, что ее голос едва-едва подрагивает, но мать все вполне, видимо, устраивает, ведь она разворачивается, снова заставляя ступени скрипеть под ровными своими шагами.

Девушка захлопывает тетрадку, сует ручку в стакан и поднимается со стула, одергивая школьную юбку и вновь натягивая рукава свитера пониже. За ужином вполне возможно получить выговор, но это — меньшая из зол. Мысли все никак не отпускают яркие глаза цвета зимнего неба, и Далия старательно пытается сосредоточиться на предстоящем ужине с семьей — после учебы она никого не встретила, закрывшись в комнате.

На ужине и вправду собрались все — отец, мать и младшая сестра Далии, что сейчас заворачивает котлету в лист салата. Девушка хмыкает, обводя взглядом стол, и, отодвинув стул с жутким скрипом, отчего все морщатся, садится на свое место.

Раз семейный ужин — мать девушки постаралась на кухне, но Далия, не будучи голодной, уткнула взгляд в деревянную поверхность стола. Она кожей чувствует взгляды на себе — интересующийся, принадлежащий отцу, и подозрительный, которым прожигала ее мать. Девушка неслышно выдыхает воздух, вонзая вилку в кусок рыбы. Сухая. Не научится никак готовить.

—М-м, доченька.. что нового на учебе? — отец усердно пытается поддержать более-менее спокойную обстановку за столом, наливая себе в стакан компот.

—Ничего, пап. Все то же самое, — Далия покорно продолжает беседу, едва видит, как силуэт матери расслабляется. —Разве что на следующей неделе планируется школьная поездка.

Отец что-то невнятно мычит в знак согласия, младшая хрустит салатом, а мать наклоняется над столом, и воздух будто наэлектризовывается, сверкая маленькими молниями под лампочкой. Далия напрягается, вжимаясь в спинку стула, и крепче сжимает вилку в ладони, будто средство самозащиты.

—Далия, дорогая, я ведь говорила тебе не ходить в тот магазинчик, — голос матери льется подобно цветочному меду, едва ли не заставляя подчиняться, но девушка лишь сглатывает. —Будь добра, покажи руки, которые ты так упорно закрываешь рукавами.

Повисает гробовая тишина, прерываемая лишь хрустом салата. Сестра Далии не выражает никаких эмоций на кукольном лице, пережевывая лист с упорством коровы. Мысли и чувства тягуче текут в чугунной голове. Вот мать хватает девушку за правую руку. Задирает длинный рукав свитера. Смотрит на звездочку на запястье, вокруг которой покраснела нежная кожа. Не поднимает взгляд, и Далия осознает, что что-то не то. А когда глаза родителя возвращаются к ее, она судорожно пытается вспомнить хоть что-то, что может отвлечь от этого зеленого болота напротив.

Как назло, в голову приходит только свежий запах грозы. Электричества, мокрой земли, дождя, стелющийся туманом по плечам Далии, заползающий в уши и пустые глазницы. Хочется тряхнуть головой, вытянуть этот туман из головы, чтобы не закутывал мозг в одеяло, но двигаться не выходит — во все тело как будто залили свинец, тяжелый и тянущий к полу гравитацией. Глаза напротив размываются, а когда девушке прилетает звонкая пощечина, перед глазами мерцают далекие звезды, словно глаза в прорезях карнавальной маски.

Тело отпускает только когда под ладонями оказывается холодный мрак подвала. Далия слепо скользит пальцами по сырым камням, ищет хоть что-то, но перед глазами сплошная темень, а руки все никак не натыкаются на какие-либо предметы. Мать специально убрала отсюда всё, чтобы ничего не мешало ее дочурке мыслить о своем поведении. Ледяной пол под ногами пахнет плесенью и сыростью, пока наверху должно тянуть приятной горечью травяного чая.

Правое запястье неприятно зудит, и Далия проводит по нему короткими ногтями, царапая кожу, словно в попытках стереть звездочку. Глаза не привыкают к мраку, как и кожа — к холодному полу. Лишь бы не наткнуться на плесень, взмаливается про себя девушка, шаря рукой по каменной кладке слева от себя. Камни неприятно трутся об ладонь, по ней внезапно пробегает что-то быстрое и легкое, словно касание перышка, и она отдергивает руку. Боится не пауков, но неизвестности в темени подвала. Ни единого источника света, если не считать какие-то светящиеся лианы на другом конце помещения. Их видно плохо, и ползти к ним Далия не решается, боясь снова наткнуться на что-то непонятное и мерзкое.

Щека горит после удара. Девушка прикладывает ладонь к ней, ощущая жар шелковой кожи от прилившей крови. Мать постаралась на славу — останется красный след на день или даже два. Как повезет. Молитвы читать бесполезно, когда вокруг окутывает беспроглядный холод и чужой страх. Маленькую Далию никогда не манил подвал, каким бы таинственным он не был — тянуло из него грязным болотом и гарью, словно кого-то сожгли. Это была вторая причина, по которой двинуться с места девушка не решалась. Сестра, залезши сюда один раз, рассказала «по секрету», что тут есть чьи-то обугленные кости, и оставалось лишь молиться, чтобы это было какое-то животное. Конечно, сестра могла и соврать, но нарваться на такой неприятный подарочек Далия не хотела.

Что с закрытыми, что с открытыми глазами - разницы никакой. Разве что под закрытыми веками взрываются галактики и звезды, стоит снова погрузиться в свои беспокойные мысли. Тело практически не бьет озноб, может, из-за эфемерного тепла чужих пальцев на запястье. Но сейчас их нет. Горькое осознание накатывает волнами, топя в себе Далию раз за разом, накрывая с головой. Она хочет отплеваться, как от соленой морской воды, образами в голове, но ничего не выходит. Во рту словно раскинулась пустыня Сахара, желудок только сейчас решил подать признаки жизни и заурчать, а сидеть в подвале еще неизвестно сколько. Остается только лечь набок, подложить холодную ладонь под голову и уставится в стену.

Зрение немного проясняется и нечетко цепляется за выемки в ближайшем камне. Рыхлая стена вряд ли выдержит хороший удар, но силы вконец покинули тело девушки, не давая возможности так напрягаться. Да и велик шанс стесать кожу с костяшек, а боль такого рода Далия не хочет чувствовать, пусть и спокойно относится к ней. Лучше не рисковать ничем. Молча подождать, пока мать проникнется сочувствием и выгонит ее отсюда. Лучше уж пусть запрет в комнате. Там, даже если и за решеткой, видно звезды и планеты на ночном небе. Даже если нет телескопа, Далия словно видит каждую из них в деталях.

Спичка горит недолго — обычно секунд тридцать-тридцать пять, практически никогда дольше минуты. За это время можно разве что сориентироваться в ранее темном пространстве, но никак не отыскать чьи-то следы на сырых стенах. Ёнссон-старшая изредка прерывается на хрипы, втягивая воздух носом. Липкая кровь течет с ободранных ногтей, сгрызенных до мяса. Младшая растягивает губы в кривой ухмылке, протягивая ей руку с аккуратным маникюром, словно издеваясь. Спичка мигает и почти что гаснет, давая понять, что времени осталось не более десяти секунд, хотя они тянутся подобно жвачке.

Далия никогда бы не подумала, что ей снова будут сниться кошмары, как когда-то. Размытый взгляд натыкается на аккуратные пальчики перед лицом, и она медленно, будто бы опасаясь реакции дикого хищника, вкладывает в нее окровавленную ладонь. Мысли путаются, мигающий огонек спички заставляет сощуриться, но медленно, наощупь, девушка подползает к двери подвала, которая, оказывается, находилась непозволительно близко к ней все это время. Пусть и запертая. Бредятина.

Колени жжет от боли, как и локти, когда на первой же ступеньке Далия не успевает поднять ногу и сдирает кожу в кровь. Младшая фыркает, крепче обхватывает ее ладонь и фактически тащит наверх по лестнице, не беспокоясь о сохранности сестры. Главное — вытащить ее сейчас из подвала, потому что мать, наглотавшись успокоительного, слегла сразу же после ужина в комнате и просыпаться не собирается в ближайшие часов десять, а то и одиннадцать. Далия должна быть завтра в школе.

Воздух со свистом вырывается у девушки из легких, когда ее толкают на лестницу на чердак. Ёнссон-младшая шипит позади, когда она опять сползает вниз, и лишь подпинывает, чтобы шевелилась. И уходит, оставляя Далию в темноте на лестнице. Та, пытаясь сориентироваться, рыщет руками по стене, натыкаясь на выемки в камне, кое-как загоняет в них пальцы, чтобы уцепиться, и усилием воли встает на подкашивающиеся ноги, начиная путь на чердак с самого первого этажа. На каждой ступени ее шатает и трясет от озноба, зубы хрустят во рту от перенапряжения, а в глазах темнеет аж до боли в висках.

Чердак встречает мягким светом ночника. На губах Далии расцветает слабая улыбка, когда она доходит до кровати и, еле как стянув свитер, падает на покрывало, закрывая глаза и обхватывая себя тонкими руками. Холод пробрался в каждую клеточку тела, несмотря на колготы и свитер поверх школьной рубашки. Только сейчас боль возвращается в полной мере, напоминая, что грязь подвала осталась на локтях, коленях и коже вокруг ногтей. Надо помыться. Ноги наливаются свинцовой тяжестью, не давая подняться с постели; девушка стонет сквозь зубы и щурит глаза, переворачиваясь на другой бок. Впереди слабо маячит дверь в ванную.

Далия опускает ноги в мягкий ковер, непривычно остро ощущая его воздушный ворс, щекочущий пятки. Все чувства обостряются до предела - осязание, зрение, вкус крови на языке и зубах. Но не слух. Она словно погружена под толщу океана, куда не поступают никакие звуки. Внимания на это решается не обращать, ведь сейчас слух ей ни к чему. Да и мало ли, от чего она ничего не слышит. Сейчас занята тем, что медленно и осторожно переставляет ноги, придвигаясь к ванной комнате.

Та освещается спустя лишь несколько секунд бездумного тыкания в выключатель. Лампочка без абажура помаргивает и шипит искрами электричества, выделяет синяки под глазами на белоснежной коже, и силуэт Далии кажется каким-то эфемерным, словно на грани осязания. Словно прикоснешься — и исчезнет. Яркая пара глаз в огрызках неба за решеткой на окошке в ванной с интересом наблюдает, не моргает ни разу за пару минут, будто боясь потерять драгоценное время слежки.

Ёнссон стягивает все вещи, замызганные кровью и потом. Включает душ, морщится от осознания, что бойлер выключили, и лезет под воду, позволяя намокшим прядкам волос прилипнуть ко лбу и шее. Подрагивает от холодного потока, стараясь вымыть грязь и пыль из ран, пока по ванной плывет мягкий и ненавязчивый аромат геля для душа — что-то цветочное, вишневое. Глаза в окошке непонятно моргают, раздумывая, отвернуться или же нет. Щурятся, прикрываясь длинными пушистыми ресницами, и алмазами сверкают на фоне неба. Далия слишком устала, чтобы это заметить. Это и к лучшему.

Что-то крепко держит ее за ребра, сдавливая их крепко-крепко, чтобы не дышала. Словно ломает их, не давая хрустеть костям, и острые концы ребер впиваются в легкие, протыкая их насквозь. И Далия послушно задыхается под этим гнетом. Ее внезапно настигает паника, когда она тянется к смесителю. Она опутывает своими щупальцами, заползает в ноздри и глухие ушные проходы, душит мозг и мерзкой лапой скользит по бедру. Девушка дергается, впивается ногтями в кожу и старается дышать через нос, считая каждый вдох и выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не помогает. Не выключив воду, она сползает по кафелю на пол, дыша через рот. Ошибка. Серьезная ошибка.

Паника окутывает плотным коконом, но не укрывает крыльями, словно тьма, а яркими пятнами мешает сосредоточиться на дыхании и не поддаться ей. Плохой противник — Далия смутно осознает это, зажимая пальцами переносицу и выдыхая через нос. Не помогает. Она не слышит, но чувствует чье-то присутствие, и тут вмешивается паранойя, скользя липкой субстанцией по выпирающим позвонкам. Что-то холодит затылок, предположительно, кафельная стена, и девушка ударяется об нее головой, пытаясь прийти в себя. Не выходит.

Что-то не так. Сильная рука зажимает ей рот, глухой шепот велит дышать через нос и не отвлекаться ни на что. Паника не то, что отступает, скорее, спасается бегством, словно от страха. Далия закрывает глаза и позволяет этому голосу направлять ее. Никто никогда так не учил ее справляться с резкими и неожиданными паническими атаками. Это.. в некоторой степени интересно. Ёнссон обдает запахом мокрой земли и гниющих лилий. Неожиданное сочетание, дразнящее нос при каждом вдохе.

***

Утро выдается промозглым, дарящим лишь порывы сырого ветра на чердаке. Далия приоткрывает глаза, морщась от боли в висках. Ворошит рукой по тумбочке и внезапно натыкается на кем-то заботливо оставленный граненый стакан с водой и таблетку. От головы, наверное, думает девушка, переворачиваясь набок. Вчерашний день словно кто-то стер из памяти. Девушка пытается поймать разбегающиеся мысли и осколки воспоминаний. Мокрая земля и.. гниющие лилии. Что-то не так. Она подрывается, громко выдыхает от боли в ладонях, которыми оперлась о кровать, и оглядывает комнату в поисках следов пребывания гостя.

Ничего нет. Словно приснилось. Далия прижимает пальцы к виску, задумываясь, не был ли ночно-утренний визит галлюцинацией воспаленного мозга, но ответ так и просится на губы: «нет, не был». Потому что ржавая решетка на окне на чердаке самым наглым образом отсутствует. Потому что стакана и таблетки не было на тумбочке около кровати. Потому что ладони, колени и локти заботливо перевязаны белоснежными бинтами с аккуратными узелками. Это не сколько странно, сколько неожиданно для девушки, привыкшей к образу жизни «я сама». Но вчера она, видимо, была настолько не в ресурсе, что даже не заметила чьей-то ласковой заботы.

И эту ночь она впервые спала действительно без сновидений. На часах на стене семь утра, хотя по серости на улице так и не скажешь. Далия удовлетворенно потягивается, кряхтит и улыбается куда-то в пустоту, словно там стоит неведомый посланник, готовый передать эту улыбку такому же неведомому вчерашнему спасителю. Ёнссон действительно не помнит практически ничего. Задумываться об этом, впрочем, желания нет никакого.

В сравнении со вчерашними событиями, сегодня Далии хочется лишь смеяться и кружиться в танце с опавшими листьями на улице. В кои-то веки позволить себе хоть немного свободы, не думая об учебе, родителях и каких-то проблемах. Осень для нее не слякоть и гниль, а бесконечный источник вдохновения, из которого она черпает его ложками и пишет. Стихи, прозу, да что угодно. Даже сейчас уже хочется взять в руки карандаш или ручку, огрызок бумаги и сесть творить, но пока что некогда. Девушка любит сначала сделать дела, а потом уже заниматься чем-то другим, и поэтому чихает от поднявшейся в воздух пыли, распахивает окно, вскочив с кровати, вдыхает немного морозный воздух и бежит чистить зубы - хочет раньше выйти на улицу.

Далия дома завтракать ненавидит всей душой. Ужины еще терпит, но она — ранняя пташка, для которой утро самое священное и свободное время, вот и растрачивать его на бессмысленные разговоры с семьей не собирается. Позавтракать можно и в школе, а вот туман по улицам и крышам домов дарует странное чувство полноценности. Его Ёнссон обожает до тремора в пальцах, упивается каждой секундой, кружась в танце в этой невероятной колыбели чувств и образов. Словно вдыхаешь звезды. Непередаваемое чувство.

Свое отражение в зеркале больше не кажется чем-то странным и неправильным, раскладываясь накладываясь на трещины в стекле слишком правильно. Далия умывается, посылает воздушный поцелуй своему силуэту, все еще в попытках найти следы чьего-то таинственного пребывания скользит взглядом по ванной комнате и внезапно натыкается клочок бумаги, приклеенный к окну на малярный скотч. Она меняется в лице и медленно подходит к записке, осторожно протягивая руку, словно боясь дикую кошку. Но та ластиться к руке, как и бумажка, когда чужеродным теплом согревает вечно холодные пальцы.

В ней аккуратно выведены буквы, жженым железом отпечатывающиеся где-то на подкорке. «Ты обещала, маленькая звезда. Я буду ждать». Далия прижимает записку к груди, расплываясь в сладко-глупой улыбке, пока слабый ветерок ворошит ее волосы. Надеюсь, это какой-нибудь красивый парень, мечтает она, и, может, он влюбится в меня с первого взгляда. Разворачиваясь обратно к зеркалу, Далия ловит себя на этих мыслях и краснеет, мотая головой. Для нее подобное странно, пусть и звучит подобно какому-то запретному плоду.

Записку она прячет в тайнике под кроватью, где лежит коробка «воспоминаний». От нее пахнет анисом и смолой, приятно-терпко дразня нос и оседая в легких тяжестью. Девушка покрепче вдыхает, задерживает дыхание и вылезает из-под кровати, растирая ладони. И только когда она открывает дверцу шкафа, до нее доходит, что она в пижаме. Юбка, колготки, свитер и рубашка отсутствуют, вероятно находясь на полпути в стиральную машинку, но не это важно. Кто-то ее переодел. Вернее, не кто-то, а тот самый неведомый вчерашний спаситель.

Далия снова заливается краской и обхватывает себя руками. Сегодня я все выложу этому парню, уверяет девушка себя. Бесстыдник. Что-то под бинтами внезапно начинает чесаться, словно туда кто-то забрался, но забирается тут только Ёнссон в шкаф, выуживая из него широкие брюки и бордовую рубашку. Она крутится перед зеркалом, переодевшись, но в мозгу кажется, что чего-то не хватает. Чего-то акцентного и дерзкого. Взгляд падает на черный корсет, так призывно лежащий на верхней полке прямо перед глазами. Далия тянется к нему рукой, проводит пальцем по гладкой коже и хватает вещь, чтобы не передумать. Затягивает потуже, и не потому, что комплексы на отъетую талию, снова крутится перед зеркалом и остается весьма довольна своим образом.

Губы нагло в темную помаду, волосы на плечи и по спине, чтобы скользили морскими волнами по лопаткам, почтальонская сумка с учебниками и тетрадями наперевес, и Далия скользит по перилам лестницы вниз, на первый этаж, выскакивая на улицу через окно в коридоре. Туфли на невысоком толстом каблуке отстукивают ритм по каменной дорожке, пока девушка, высоко держа голову, вышагивает по саду. Едва калитка закрывается, ее встречает холодный ветер в лицо, ворошащий пряди и гладящий шею. Он пахнет переменами.

До здания старшей школы всего семь минут пешком, поэтому растрачиваться на автобус в это прекрасное утро не очень-то и хочется, особенно когда кошки, уморенные жарой, вылезли полежать на прохладных камнях около калиток дома хозяев. Далия скользит по воздуху с грацией дикой львицы, в противовес этому здоровается с каждым встреченным живот по дороге и кружится в вальсе прямо на трассе. Занимается поздний рассвет, теплыми лучами обхватывающий окрестности и ближайшие дома. Он бликами играет на лужах на дороге, солнечных зайчиков пускает по стеклам окон, слепит чувствительные глаза, заставляя девушку сощуриться, и тоже предвещает перемены.

Что-то радостное просыпается в грудной клетке, где-то на солнечном сплетении, прорастает цветами в ребра, и до школы Далия добирается в таком прекрасном и теплом настроении, что даже вечно хмурый охранник разглаживает морщинки на лбу, чувствуя эти флюиды радости. Ёнссон посылает ему заискивающую улыбочку, потому что боится старого смотрителя так же, как и больше половины школы и учительского состава, но, несмотря на это, теплое чувство в груди растет. Даже такого человека, как охранник, оказывается, можно немного осчастливить простым хорошим настроением.

События за последний день менялись так быстро, что, уже сидя за партой, Далия роняет голову на руки и пытается сосредоточить мысли на предстоящей учебе. Они разбегаются, словно маленькие насекомые, щекочут мозг и неприятно воздействуют на только успокоившиеся нервы. Кто-то ерошит ей волосы, но это вновь оказывается распоясавшийся ветерок из открытого окна, около которого девушка облюбовала место. Сегодня единственное, что омрачает ее настроение — отсутствие близкой подруги. Та слегла с простудой в конце прошлой недели и с больничного так и не вышла, хотя собиралась. Оставалось ждать.

Уроки длятся спешно, скомкано и энергично, словно закручивает вихрь в своем самом эпицентре. Самостоятельные работы-проекты-групповые задания, все мешается в одну кучу, и Далия позволяет этому водовороту ее унести, пока она носится по всем этажам и учится-учится-учится. Она любит учиться, она любит мозговую активность и проявляет новую волну интереса ко всем предметам, даже к алгебре и геометрии, что крепко ненавидит подобно половине класса. Новые оценки, новые задания, новые решения - все оседает в мозгу, давая знать, что сегодня девушка изучила много нового. Новые книги в библиотеке, новые проекты, новые мысли. Недолгие перерывы на завтрак и обед, и снова учеба горой, не дающая задумываться о предстоящем разговоре с матерью. Даже сладкое предвкушение о встрече с неведомым спасителем притупляется, почти что забывается под гнетом информации, и Ёнссон это действительно нравится.

Сознание немного проясняется только когда дверь школы захлопывается за спиной. Далия придерживает сумку за ремень, оглядывается, словно вспоминая дорогу, и спускается со ступеней. Ей удалось уйти раньше всех, написав очередную самостоятельную работу по истории за каких-то двадцать пять минут. Провоженная завистливыми взглядами, она покинула аудиторию, спустилась на первый этаж, попрощалась с охранником и выбежала на улицу, вдыхая не спертый, школьный воздух, а сладковато-холодный, с цветочным послевкусием на языке. До магазинчика еще десять минут, и девушка почему-то хочет растянуть их на подольше, то ли оттягивая неизбежную встречу с обладателем алмазных глаз, то ли просто желая прогуляться, шанс чего выдается так редко, что по пальцам можно сосчитать.

В спину летят мелкие капли, предвещающие скорый дождь, только Далия выходит за территорию школы. Она поднимает взгляд, утыкает его в свинцовые тучи и медленно моргает, чувствуя, как мягко по щеке скользит капля. В каком-то из многих стихов она назвала дождь «слезами небес», которые накрапывают, когда кому-то на небе становится грустно. Например, звездам. Ей хотелось куда-то записать эту строчку. «Небеса плачут, когда звездам на небе грустно». Звучит поэтично и мягко, словно кошачья шерстка под ладонями. Под рукой оказывается только телефон в кармане штанов, и в заметках появляется очередная запись под немудреным названием: 21.09.

Ветер мягко подталкивает ее своими эфемерными руками по направлению к магазинчику, и Далия сжимает ремень сумки покрепче, послушно шагая быстрее. Сердце бьется птицей в клетке, так и норовясь сломать хрупкие ребра. Что-то едва ощутимое опускается вуалью сверху на девушку, а мелкие оранжевые листики смородины застревают в волосах. Ёнссон вычесывает их одной ладонью, прислушиваясь к слабым звукам вокруг, но ничего не слышит. Ни свиста за забором, ни пения редких птиц, ни шуршания мусорных пакетов, ни шелеста листьев по асфальту. Резкая тишина пугает так же, как и раскидистый дуб, напоминающий, куда Далия направляется.

Ее конечности холодит странное чувство. Словно сегодня перевернется новая страница ее жизни, и в силу вступит новый период. Солнце выходит из-за туч. Его золотистые лучи падают на маленький деревянный домик впереди, поджигая его пожаром. Ноги против воли снова ускоряют шаг, девушка почти переходит на бег, в считанные секунды достигая низкого заборчика. Она останавливается, чтобы отдышаться. Воздух вырывается из ее легких с легким свистом, икры сводит ненужной болью. Солнце становится еще ярче, и когда Далия распрямляется, ее силуэт сияет всеми красками радуги в лучах звезды Солнечной системы.

Она заходит в калитку и делает всего несколько шагов. Около маленького прудика, заросшего тиной, сидит сгорбленная фигура в черном плаще. Искусственные камушки сверкают бликами на карнавальной маске, а когда человек поднимает взгляд, Далия в очередной раз удивляется красоте его глаз. Дыхание перехватывает, и она застывает посередине сада, крепко врастая в траву под ногами. Двинуться нет желания, да и возможности тоже, потому что тело наливается свинцовой тяжестью. Фигура скидывает капюшон.

—Привет, маленькая звезда.