Ex Nihilo. Книга начал. Часть первая

Предисловие

Данный текст — первый этап моей систематизации и изложения истории собственной мультижанровой вселенной «Somnium». Это не законченный роман, а мой скромный аналог «Сильмариллиона» Джона Толкина — фундамент, на котором в будущем могут быть построены конкретные сюжеты и истории персонажей.

Здесь вы найдёте космогонию, хроники богов и рас, описание структуры мироздания и истоков вечного конфликта, который определяет всё в этом мире. Цель — не просто рассказать историю, а погрузить читателя в самую суть этого вымышленного универсума, дать понять его масштаб, внутреннюю структуру и философию.

Наслаждайтесь изучением!

***

До начала времён была только Война. Или то, что позже назовут войной, когда появятся слова. Два Принципа — ледяной Универсум и пылающий Кабал — сплетались в вечном противоборстве. Их воинства не бились — они взаимно стирались, и от этого акта абсолютного отрицания гудело само Ничто. Это и был первозданный мир.

И в этой симфонии разрушения впервые родился сбой. Порядок, что вечно был лишь холодным зеркалом для Хаоса, внезапно сжался, отвернулся от противника. Воля Господа, до той поры зеркальная ярости Архиврага, в один миг стала иной. Впервые одно движение совершилось не против другого, а вопреки ему. Это была не атака. Это был жест обретения формы.

И Господь, чья Воля теперь горела иным огнём, не нанёс удар, а… разжал кулак. Из его раскрытой длани, как искры от удара молота по тьме, по пространству разлетелись и застыли Сферы — первые островки реальности, каждый из которых в своих недрах уже таил целую вселенную возможностей, ещё свёрнутую, как бутон.

Тогда война впервые обрела смысл. Не слепое отрицание, а защита. Выковать и отстоять пространство — подготовить мир для тех, кто будет не только сражаться, но и жить.

И воинствам Всеотца удалось совершить немыслимое — не рассеять тьму, а изгнать её. Они не изгнали Инферно, а запечатали его ярость в самой ткани изгнания, в пустоте за пределами Сфер, где не на что было опереться даже мысли. И наступила тишина, длиною в эпохи.

Тогда, в этой дарованной тишине, и родились три Древнейшие Расы. Не из праха и глины, а из самой воли к жизни, что Владыка вдохнул в новорождённые Сферы.

Перворождённые. Когда говорят о них — говорят о совершенстве. Они были первым дыханием мироздания, обретшим форму, и в этой форме не было места для слабости.

Их ярость — это не слепая мощь. Это невыносимая для хаоса ясность. Их действие в битве — это не атака или оборона, а восстановление нарушенного аккорда в великой симфонии бытия. Там, где они ступают, реальность сама спешит выровняться, затянуть шрамы, обрести утраченную гармонию.

Они не судят — они являют собой эталон. Рядом с ними всё несовершенное и порочное трескается и рассыпается не от силы, а от стыда собственного несовершенства. Их величайшая скорбь — необходимость быть эталоном в мире, который постоянно пытается от этого эталона отклониться.

Их мудрость — это не просто знание, а состояние. Они не помнят — они есть сама память мира о том, каким он был задуман. Они не строили города. Они были теми живыми чертежами, глядя на которые все последующие расы понимали, как надо строить, мыслить и жить.

Целестийцы. Когда говорят о них — говорят о воплощённом изяществе. Они были замыслом Вседержителя, отлитым не в камне или плоти, а в живом хрустале сознания.

Их красота была не украшением, а естественным состоянием их сущности, столь же неотъемлемым, как дыхание. Они не старели — они шли сквозь время, словно сквозь тихий сад, не оставляя следов. Их искусство было магией, а магия — высшей формой искусства; они не колдовали — они делали реальность прекраснее, гармоничнее. Даже в бою они сохраняли видение танцоров, а их враги падали, ослеплённые невозможной чистотой их движений.

Хтонийцы. Когда говорят о них — говорят о терпении, воплощённом в камне.

Они были не детьми земли — они были самой её волей к постоянству, обретшей глаза и руки. Если Перворождённые — первый огонь, а Целестийцы — чистый свет, то Хтонийцы — несокрушимый фундамент, на котором всё это держится.

Они стали самой волей земли к постоянству, её глубоким, размеренным пульсом, обретшим форму. Их сила заключалась в молчаливой, нерушимой стойкости. На войне они становились неподвижной горой, и любая ярость разбивалась об их стены.

Их мастерство стало продолжением их природы. Их мудрость течёт медленно и глубоко, как подземные реки. Они помнят течение эпох так, как камень помнит дыхание ветров.

Они стали сокровищем, которое земля хранит в самых своих глубинах, и Вседержитель даровал этому сокровищу разум и волю.

Наступила эпоха, которую позже будут вспоминать как сон. Бессмертные Империи возводили не города, а монументы вечности — цитадели разума и воли, что должны были оградить свет будущего от внешней тьмы. И вся их эпоха величия, по сути, была одной непрекращающейся подготовкой. Они создавали не только сокровища, но и оружие, которое никогда не надеялись применить. Они возводили не только города, сверкающие белизной мрамора и золотом куполов, но и стены, за которыми никогда не хотели прятаться. Их величайшие умы бились над законами гармонии, но знали: чтобы уберечь хрупкое чудо жизни, нужно быть готовым стать её щитом. Их величие заключалось в этой двойной готовности — к чуду и к его защите. Их эпоха была не подготовкой к войне, а утверждением неприкосновенности того, что они любили.

И чем грандиознее становились творения Бессмертных, чем больше они изменяли мир, тем сильнее трещали по швам древние печати.

Великий Враг возвращался. Словно хищник, учуявший биение гигантского сердца. И готовность Бессмертных оказалась не щитом, а магнитом. Первая Великая Война началась не со взрыва — а с леденящего осознания, что приготовления окончены. Теперь пришло время сражаться.

Тогда открылась вся глубина стратегии Великого Врага. Он не бросил вызов их мощи в честной битве — он растворил её в бесконечности.

Он усвоил извечный принцип — «разделяй и властвуй» — и возвёл его в абсолют космического масштаба. Его демонические полчища, неисчислимые, как звёзды в пустоте, обрушивались не единым кулаком, а ураганом ничем не сдерживаемой ярости. Тысяча фронтов вспыхнула одновременно на просторах Империй. Тысяча ран разверзлась на теле реальности.

Не было грандиозных битв, достойных легенд. Была титаническая работа по удержанию мира от расползания по швам.

Ярость Перворождённых, способная испепелять миры, растрачивалась на тушение бесчисленных, мерзких всполохов тьмы, возникавших повсюду и сразу. Дар Целестийцев видеть нити вероятностей теперь показывал лишь клубящийся хаос исходов, где каждый верный шаг вёл к десяти новым поражениям. Гора хтонийского терпения, способная тысячелетия выдерживать любой натиск, теперь подвергалась не удару, а невесомости бесконечного ожидания, разъедающей самую суть камня.

Это была война не на победу, а на изнурение. Повелитель Преисподни знал: нельзя сломить или переманить на свою сторону тех, чья воля несокрушима, а души неподвластны тьме. Но можно распылить, связать, растянуть их совершенную волю до предела, где даже бессмертный дух начинает ощущать тяжесть бесконечности. Его тактика была проста, как закон физики, и неотвратима, как падение камня: не победить их силу, а сделать её бесполезной, утопив в океане малых, вечных, незначительных конфликтов. Он разделял не их сердца, а их внимание, их время, их ресурсы, превращая золотой век созидания в медленный, изматывающий кошмар вечной обороны.

И в этот тёмный час, когда титаническая тяжесть войны грозила раздавить даже несокрушимую волю Трёх, произошло немыслимое.

Явился Он.

Не вестник, не пророк, а живой фрагмент первопричины. Аватар Всеотца снизошёл в сердце бойни — титаническая, пылающая фигура, в чьих глазах мерцали далёкие звёзды, а в руке был сжат меч, от света которого трескалась реальность. Его появление не было битвой. Это было опровержение. Там, где стратегия Врага дробила и истощала, Аватар одним присутствием сплавлял разрозненные силы в единую волю. Он не сражался за них — он освящал их борьбу, превращая безысходную оборону в священный долг.

И этого акта высшей воли оказалось достаточно, чтобы изменить самую природу противостояния. Но Вседержитель знал: чтобы устоять, защита должна быть не стеной, а живым, мыслящим щитом. Тогда, черпая силу из самого накала борьбы, Он совершил Второе Творение — Рождённых Войной.

Он не выковывал слепое оружие. Он воззвал к духу самой войны и дал ему форму, волю и разум. Так, в горниле сражений, родились новые Бессмертные Расы, каждая — как грань священного долга, ответ на неуправляемую ярость Инферно.

Атенейцы стали воплощением стратегии и несгибаемого строя. Их разум был холоден, как лезвие, а воля сплочена, как сталь щита. Они были идеальным ответом на тактику разделения — живым противоядием от хаоса.

Нефилимы стали идеей скорости, внезапности и изящной смертоносности. Если Атенейцы были щитом, то Нефилимы — его молниеносным откликом, ударом, который опережает мысль. Их воинское искусство было высшей математикой боя.

Дрогоны стали воплощённой яростью и мощью. Рождённые из гнева ангелов и первозданного огня, они были живым тараном, сокрушающим любую твердыню Ада. Их ужас был оружием, обращённым против самого ужаса.

Орки стали жизненной силой в её самом неистовом, первобытном проявлении. Их ярость была не безумием, а священным гневом самой природы, восставшей против растления. Они были плотью от плоти тех диких, нетронутых миров, что первыми приняли удар тьмы.

Эдоны стали разумом разрушения. Они понимали саму структуру хаоса и умели направлять её против её же носителей. Их магия была не слепой силой, а хирургическим инструментом, рассекающим саму суть дьявольских чар.

Демиурги стали логикой и технологией противостояния. Там, где магия сталкивалась с антимагией, они возводили несокрушимые бастионы из камня, энергии и холодного расчёта. Они были инженерами победы, превращавшими поле боя в свою мастерскую.

Каждая из этих рас была даром и испытанием. Они не были лишены свободы, страстей или сомнений. Их создали для войны, но в их сердца Вседержитель вложил и тоску по миру, и вопрос о своём месте в грядущем, когда битва стихнет. Они были не инструментами, а детьми, рождёнными в тяжёлый час, чтобы спасти своих старших братьев.

И они вовсе не были последними. История Сфер — это летопись вечного творения. На смену одним эпохам приходили другие, и в горниле новых кризисов, открытий или просто по мере взросления мироздания рождались иные Высшие Расы, каждая из которых привносила в бесконечный узор бытия свой уникальный отпечаток.

Их наступление было подобно выпущенному на волю урагану. Объединённые волей Аватара и ведомые неистовыми Ангелами, они не просто отбросили Врага. Они отвоевали реальность, и каждый её сантиметр, очищенный от скверны, сиял теперь с удвоенной силой, закалённый в горниле борьбы. Победа, когда она пришла, была тяжёлой, но чистой. Целые миры потребовали перерождения, но из пепла руин Бессмертные возводили не памятники скорби, а новые, ещё более прочные основания для будущего. Золотой век не остался в прошлом — он был отлит заново, в огне, став прочнее и мудрее. Наступило время не вечной бдительности от страха, а спокойной уверенности в своей силе, когда высшей мудростью стало умение извлекать силу из памяти о любой, даже самой глубокой ране.

Так была одержана не победа, а перемирие на условиях бытия.

Универсум не уничтожил Инферно — такая победа уничтожила бы саму возможность выбора, заложенную в основу мироздания. Но детям Всеотца удалось совершить главное — Великий Враг был отброшен, а его ярость вновь запечатана в Нижнем Мире, но цена была страшна — целые пласты реальности лежали в руинах, а Аватар Вседержителя, выполнив свою миссию, должен был вернуться в лоно Верхнего Мира.

И утвердился Срединный Мир — бесконечное Древо Сфер, корни которого уходили в Нижний Мир, откуда он пил темноту самого творения, а его ветви пронзали слои реальности, тянувшись к Верхнему Миру и теряясь в высях, где материя становилась мыслью. Разум цеплялся за его кору, пытаясь понять: миры рождались внутри миров, вселенные множились, как отражения в зеркалах, обращённых друг к другу, и каждая новая ступень бытия делала предыдущую лишь тенью, а разум, пытавшийся объять эту бесконечную матрёшку миров, испытывал священный ужас и восторг первозданного открытия. А в самом центре этого немыслимого спирального роста, в точке равновесия между тягой к корням и тягой к вершине, как ось, на которую нанизано всё сущее, находилась Первовселенная — сердце бытия, Альфа и Омега.

Истерзанному мирозданию требовалось сердце, способное удержать его от нового распада. Таким сердцем стал Сомниум — точка, где сама логика пространства сдавалась, признавая его верховенство. Он был геометрическим откровением, обретшим плоть: если смотреть из космоса — исполинская сфера, переливающаяся всеми цветами бытия; внутри — бесконечная рекурсия, где каждый найденный предел тут же открывал новый, ещё не мыслимый простор. Здесь тысячелетнее путешествие в одну сторону могло обернуться возвращением через три шага в другую. И это было лишь самым малым из его парадоксов. Если все остальные миры подчинялись законам, то Сомниум давал им рождение. Он был не частью мироздания — он был его сокровенной, живущей по собственному уставу божественной мастерской.

И всё же, даже он был лишь первой и наименьшей единицей в великой формуле бесконечности. Его непостижимые масштабы, его рекурсивные чудеса — всё это было лишь первой, самой малой ступенью.

Ибо Сомниум был песчинкой в Первовселенной.

Первовселенная — пылинкой в своей Мультивселенной.

Мультивселенная — точкой в своей Мегавселенной.

И так далее, по лестнице Измерений, где каждая следующая ступень аннулировала понятие «большого» на предыдущей, вплоть до немыслимых Боговселенных — Планов бытия, где реальность была не следствием законов, а прямым, мгновенным выражением чистой, ничем не ограниченной воли. Там обитали сущности, не имеющие ни имени, ни облика в нашем понимании, — самодостаточные океаны сознания, чьё безмолвное созерцание порождало вниз по лестнице измерений бури творения и тишину небытия.

И даже эти океаны сознания, чьи сны рождали целые цепи реальностей, были лишь отдалённым, смутным эхом — слабым отблеском той единой, абсолютной Воли, что пребывала вне всяких лестниц и измерений.

Воли, чьим именем было — Вседержитель.

А та Первозданная Сфера, что вмещала в себя всю эту иерархию, была лишь одной.

Одной из бесконечного, не поддающегося исчислению числа Сфер, свисающих, как плоды, с ветвей Великого Древа Срединного Мира. И каждая такая Сфера несла в себе собственную, уникальную и столь же бесконечную матрёшку мироздания.

Сомниум был осью, но не единственной точкой. Он был прообразом, но не копией. Его величие не терялось в этом океане бытия — оно обретало истинный вес. Ибо быть сердцем и началом в мире, где бесконечность — это не метафора, а строительный материал, — это и есть высшее, немыслимое предназначение.

В созерцании этой совершенной структуры Бессмертным открылась великая тайна. Они поняли, что всё сущее — от дрожащего листа до вращающихся галактик — соткано из единой первоосновы.

Они назвали её Эмпиреи — чистая сила бытия, первородная энергия, которая могла быть и кирпичом стены, и мыслью философа, и смертоносной бурей магии. Эмпиреи были самим Словом, стоящим в основе Мироздания. И теперь, познавая этот язык, Древние обретали не просто могущество — они обретали глубинное понимание самой ткани реальности, в которой были творцами. И с этого мгновения любое их действие — удар меча, сложение поэмы, закладка камня в фундамент города — стало осознанным диалогом с самой основой бытия.

И, подобно капле, в которой отражается весь мир, внутреннее устройство Сомниума стало святым образом всей троицы бытия. Его высшие слои, озарённые немеркнущим светом, кристаллизовались в сферу Целестии — Небесного Царства, где воздух был прохладным и звонким, а пахнул статикой далёких Звёзд и лепестками неземных цветов.

Срединная твердь, плодородная и щедрая, получила название Люцидус — мир воли и свершения, тёплое дыхание которого отдавало запахом плодородной почвы, дымком первых очагов и сладковатым ароматом зреющих на невиданных деревьях плодов.

А глубочайшие недра, наполненные тишиной вечного камня, сгустились в циклопические подземелья Хтонии — дом труда, терпения и тишины настолько глубокой, что в ней начинал звенеть собственный пульс.

Так в самом сердце мироздания был отчеканен его совершенный прообраз, готовый принять своих хозяев.

И на нём, в его теперь уже умиротворённых пределах, обрели свой вечный дом все Великие Расы. До победы Сомниум был раной, божественным шрамом, слишком нестабильным даже для Бессмертных. Теперь же, очищенный светом Аватара и закреплённый печатями победителей, он стал их общим архивом, тронным залом и неприступной цитаделью — не просто обителью, а символом их триумфа над хаосом.

И лишь когда новый порядок окреп, Вседержитель обратил свой взор на пустующие просторы новорождённых миров. Тогда совершил Он Третье Творение — не из пустоты, как Первое, и не из ярости войны, как Второе, а из самой субстанции зарождающейся реальности. Так родились первые смертные расы — не как орудия или слуги, а как украшение и осмысление мироздания, воплощение его скрытых сил.

Титаны стали его первыми архитекторами — исполины из звёздного света и твёрдой мысли, воплощённой волей к порядку. Они были ходячими аксиомами геометрии бытия; их прикосновение выравнивало орбиты миров, а взгляд задавал вектор течению времени в новорождённых мирах.

Гиганты — их дикие младшие братья, рождённые рёвом вулкана и стоном ледника, жители как непокорных вершин, так и бурных морей.

Великаны же — народы плоти и кости, в чьих жилах текла не стихия, а могучая кровь; они были первыми строителями и странниками в мире, ещё не знавшем карт.

Энты стали голосом самой природы — древом, обретшим терпеливую мудрость, летописцами, чья память хранилась в кольцах стволов, а речь была шелестом листьев.

Дриады стали душой леса — нежными хранительницами древних рощ, с которыми они были связаны неразрывным симбиозом жизни и красоты.

Феи стали его озорным дыханием — крошечными духами ветра, света и росы, неуловимыми творцами мелких чудес и спонтанной магии радости.

Сирены стали чарующей песнью стихий — рождённые в местах встречи моря, неба и земли, их голоса были зовом самой вечности, пленявшим не разум, а душу.

Нимфы стали духами мест — каждому роднику, горе или лугу была дана своя нежная покровительница, воплощавшая его суть и чистоту.

Русалиды стали тайной и грацией вод — прекрасный народ озёр и морей, хранители глубинных знаний и плавных, завораживающих танцев в подводных течениях.

И многие, многие другие — народы огня и песков, повелители эха на вершинах гор, грозные космические скитальцы, бороздящие вселенные — заполнили миры бесчисленными формами разумной жизни.

Не было ни войн, ни распрей — только бесконечный, удивлённый диалог между миром и его вновь обретёнными детьми. Это было время первых песен, первых легенд и первого, чистого благоговения перед мощью гроз и штормов. Они жили не для великих целей — они жили ради самого чуда жизни, наполняя вселенную той хрупкой, дивной сложностью, ради которой она и была сотворена. Воздух первозданных лесов был густ и пьянящ, он пах хвоей, влажной землёй и цветением гигантских папоротников. По утрам трава блестела росой, каждая капля которой была целым миром, отражающим сияние молодых светил. Ночью небо Сомниума дрожало от бесчисленных звёзд, а их свет был настолько ярок, что отбрасывал бледные, фантастические тени. И повсюду стоял гул жизни — не вой, а наполненный, многослойный гул: шелест листьев, журчание воды, пение неведомых созданий, далёкие раскаты грома над горами, — симфония мира, который впервые узнал, что значит быть живым и счастливым.

Так началось Летоисчисление Сомниума. Последующие эпохи стали временем, которое позже будут вспоминать как сон. Смертные расы, пребывая под сенью Бессмертных, жили, творили и умножались в относительной гармонии и наслаждались счастьем.

Этот мирный сон не был ошибкой. Бессмертные знали: чтобы вести народы в Вечный Поход, нужно сначала дать им прочувствовать всем сердцем ту гармонию, ради которой они будут сражаться, дать им набраться не только сил, но и мудрости для великого пути, который станет не бегством от войны, а шествием к новым, недостижимым вершинам бытия.

Конечно, Великий Враг не забыл поражения. Однако на этот раз он вернётся не с войском, а с идеей. В тёмных Измерениях, куда ещё не дотянулся свет Универсума, слуги Тьмы начали собственный эксперимент. Они не стали разрушать — они стали создавать. Из праха, тьмы и насмешки над священными формами появились первые из падших.

Так родилась Чёрная Доктрина. Её суть была проста и чудовищна: «Не борись с формой — отрави содержание».

Если нельзя уничтожить творение — можно извратить его смысл. Если нельзя погасить свет — можно убедить всех, что тьма и есть истинный свет. Её оружием было не разрушение, а систематическое, ядовитое искажение. Она не отрицала законы — она внушала, что законы служат злу. Она не убивала героев — она заставляла их сомневаться в собственном героизме. Её конечной целью было не завоевание, а вселенское невежество — состояние, в котором само понятие истины стиралось, оставляя после себя лишь удобную для тьмы пустоту. И первым, страшным таинством этой Доктрины стало творение рас, чьи души были отравлены изначальным злом, но чья форма пародировала благородные черты детей Света. Это был вызов самой основе мироустройства. И когда эти творения тьмы, ведомые собственной волей, начали свой кровавый путь, стало ясно: сон в колыбели закончился.

Так история мироздания обрела второй фронт. Кроме битв, чей гул сотрясал Сферы, началась тихая война — за души, за смыслы, за будущее. Она ведётся в тишине библиотек Сомниума, в личных историях и судьбоносных выборах, где решалось, чем наполнить пространство, отвоёванное в громовых сражениях.

Бессмертные, собирающие силы для Вечного Похода, держат линию фронта в железной хватке. Кабал творит своих детей на окраинах.

В этой вечной войне и открылось главное различие. Великие Расы были воплощённой волей Всеотца — их добродетель была столь же естественна и несокрушима, как закон тяготения. Их свобода была свобода быть собой в абсолютной чистоте замысла. Смертные же — и чистые дети Света, и те, в чьих жилах течёт тёмный эксперимент, — получили иной дар: свободу становиться собой. Их добродетель — хрупкая, ежедневная победа над сомнением, страстью и зовом низменной природы. Она не была дана свыше — её нужно было заслужить.

И потому, не ведая всей космической правды о себе, они живут, воюют, создают и теряют, не подозревая, что в их малых драмах отражается великая борьба мироздания. Они — не пешки и не лучшее творение. Они — великий вопрос, заданный самой реальности: является ли добродетель, выкованная в борьбе с самим собой, лишь бледным подобием добродетели данной, или же в этой битве за самоопределение заключена своя, особая святость, столь же законная и необходимая — иная грань того же самого, вечного света?

Ответ на этот вопрос и решит судьбу Мироздания.

Продолжение следует…