Эйдос

За обожжёнными стенами крепости скрывался каменный проём — вход в подвал с длинным коридором, от которого появлялось холодное, тянущее чувство немногим выше пояса. Коридор тот прятал ужасную комнату. Внутри неё догнивала пара столов с окровавленными инструментами пыток, а в конце возвышалось каменное распятие в два человеческих роста с прикованным мужчиной. Он выглядел как и полагается заточенному: грязный, обросший. Тело бедолаги было насквозь пронизано чёрными штырями, что образовывали изогнутый перевёрнутый крест, проходящий от горла до пупка. Эта форма являлась символом ереси, печатью, запечатывающая ману.

Мужчина был жив, но ясно одно — твёрдая воля к жизни держалась из последних сил. Он старался не думать о событиях, что привели его к заточению, но не мог избавиться от всплывающих в голове душераздирающих сцен, бойни, где в западне погибла его команда. Оторванные конечности, головы с расплавленными вытекающими глазами и грязно-красные лужи. Тридцать один труп, и он один — "выживший".

Чтобы не сойти с ума, ему приходилось контролировать поток мыслей, но боль от истязаний, как упёртая крыса, прогрызала себе путь к сознанию. Медитация в попытке восстановить здравомыслие играла роль небрежно наложенной повязки на рану и особо не помогала.

"Больно... Почему я не могу потерять это проклятое чувство? В теле начинают смешиваться едва различимые друг от друга состояния. Видимо, я близок к тому, чтобы сдаться."

Бедолага перевёл измученные, но преисполненные мудростью тёмно-изумрудные глаза на воображаемое окно, и цепи на его руках издали тихий металлический лязг.

“Больно…”

Мужчина хотел узнать свой возраст, выглянув по старой привычке в окно. Вдруг бы там шел снег. Он мог бы рассмотреть свои раны, шрамы, или длину волос с бородой, но не хотел использовать такой способ оценки времени. Для него бы это означало, что он сделал шаг назад от человечности в сторону примитивного животного. И даже бесконечные пытки, бесконечная борьба за жизнь между самим собой и нынешним бытием, могли только заставить его воспринимать время медленнее в несколько раз, но оставаться человеком. И даже так, внутренние часы твердили, что прошло не меньше двух лет со дня трагедии. Со дня заточения, со дня, когда чёрные штыри начали сдерживать его силы.

Он невзначай перевел внимание на самую больную зону в теле – перекрёстье у пупка и это вновь вызвало непроизвольную мысль.

“Больно…”

Его лицо уже не кривилось от страданий, это был лишь внутренний голос, который отмечал факт. Он также не понимал, почему еще не умер, будто сама мана поддерживала в нём жизнь.

“Что, ты так отчаянно хочешь, чтобы я жил?” – мысленное обращение предназначалось не то к мане, не то к Ландао – богу, в которого верил.

Мышцы лица не выдавали его злости, считая это пустой тратой сил, но так или иначе, душа его была в ярости.

“Зачем всё это? Если у меня есть предназначение, тогда зачем ты позволяешь мне столько страдать?”

Ответов на непростые вопросы не находилось, что усиливало ощущение горькой беспомощности. Постепенно это меняло его религиозное отношение, трансформируясь в богохульные претензии.

– Капитан!!!

В голове невольно разразились предсмертные вопли товарищей.

"Мана… Коварная ты блажь."

Обросший мужчина в очередной раз, почти незаметно вздохнул.

"Какая неведомая сила заставляет меня терпеть? Сила воли? Надежда? …Бог?"

Мышцы в теле обмякли сильнее обычного, будто сдались окончательно.

"Легче всего было бы умереть…легче…легче…легче…"

Мысли о самоубийстве становились всё более навязчивыми, пока их не прервал скрежет открывшихся металлических дверей.

За порогом стоял высокий человек с факелом в руках. Он носил ослепительно белое одеяние с такими же белыми, замысловатыми узорами, а лицо закрывала звеняще-чёрная маска с V-образным вырезом.

Терзатель.

Он не спешил заходить, знал, что его появление знаменует для прикованного мужчины невыносимые, отвратные во всех смыслах чувства. Желал уловить, насладиться пиршеством из чужих страданий, смакуя каждую секунду нарастающего в воздухе напряжения, перед тем как показаться полностью. Варить жертву в агонии ожидания было его любимой частью мучений.

"Ещё чуть-чуть… Ещё чуть-чуть…" – Терзателю так это нравилось, что он не мог сдержать улыбки под маской.

Когда он преодолел пьянящее переживание, то наконец ступил через порог, озарил помещение светом от факела, и поставил его в бра.

– Райден. Мой славный мученик. – сладкий голос с аристократической манерой раздался в помещении.

Но даже после громкой фразы, тишина никуда не делась и было слышно, как Терзатель поправил свои длинные тёмно-сиреневые волосы.

Райден неохотно посмотрел на него, как обычно, исподлобья, густые брови непроизвольно нахмурились. Под керамической чёрной маской сию минуту нарисовалась противная, озорная улыбка, такая же, как несколько мгновений назад.

– Ах, какое славное чувство. Как же мне нравится этот встречающий меня взгляд, такой настоящий. – Терзатель говорил стоя на одном месте, будто скульптура, – Ты всегда готов облегчить мою боль, не так ли? Твои страдания, ммм~. Помогают мне забыть унижения от этой кучки фанатиков, которые так восхваляют этих проклятых самозванцев! – К концу фразы его голос предсказуемо выбился из снисхождения превратившись почти в разъяренный крик.

Собственными словами ему удалось, скорее всего намеренно, раззадорить себя и в порыве эмоций он схватил с затхлого стола окровавленный кнут – молниеносные удары настигли Райдена.

Режущие воздух визги кнута безжалостно разорвали плоть, охотно подчиняясь хозяину. Красное пятно под распятием обрело свежий оттенок, а лицо Райдена лишь слегка дрогнуло. Лицо, которое Терзатель никогда не портил, чтобы иметь возможность наслаждаться абсолютно всеми его эмоциями.

Райден не моргал даже под гнетом хлыста – важность демонстрации непоколебимости поднималась на первое место, и пронзающий взгляд становился орудием воли, призванным никоим образом не дать врагу усомниться в падении духа. Пускай Терзатель и был одурманен желание выплеснуть гнев, для Райдена это не имело значения, он делал это больше для себя.

– Все церкви так рьяно внушают эту глупую, ненужную в богов веру, вынуждают поклоняться обманщикам! Это непростительная наглость! Способ контроля! – с каждым новым выкриком он хлестал Райдена всё сильнее и сильнее, а когда закончил, то вздохнул и надменно добавил: – никто не смеет меня контролировать.

Комната покрылась красными пятнами, будто ожила и заболела.

Первая волна насилия Терзателем утолена, и тон его вернулся в привычное высокомерное русло.

– А-ах. Я бы с удовольствием перерезал всем им глотки и скинул тела в ущелье, но увы, мне это сейчас не по силам. Тц. Досадно, знаешь ли.

Он положил руку на чёрную маску и казалось с новым интересом оглядел Райдена.

– А мы ведь сейчас похожи, ты не задумывался? У меня, как и у тебя, нет собственной воли, – сказал он и неодобрительно бросил: – мне не нравится.

Настроение Терзателя олицетворяло воспаленное непостоянство, от таких людей можно было ожидать чего угодно: они могли с улыбкой проткнуть шею лучшему другу, а следом искренне заплакать. Но этот человек был на ступень выше и опаснее обычных умалишённых – все его действия это результат чрезмерного управления собой, контроль всех уголков сознания. Он трудом положил окровавленный кнут на стол, и не прекращал держать, смотреть на него, словно обдумывал новые способы пыток.

– В моих силах умертвить целый город, но я никак не смогу избежать последствий, если сделаю это. И как мне поступить с моими желаниями? Разве я не должен исполнять свои мечты? Я знаю, людишки и не понимают, что их желания – иллюзия, но что делать мне?

– Точно! – Терзатель хлопнул в ладоши, – нужно найти наставника, что сделает меня сильнее. Тогда никто не сможет меня оставить. Может быть ты этим займешься? Я слышал, ты в этом лучший, только…

Он не сумел закончить предложение – его лицо под маской скривилось, словно невидимая рука отвесила сокрушительную пощечину. Он замолчал.

В этот момент веки Райдена опустились, как бы в знак наслаждение тишиной и судьбоносным отпором, который иногда случался.

"Да, пускай заткнется… Слушать его треп не лучше ударов хлыстом… Дай мне только выбраться отсюда и я…"

Он сознательно остановился, поняв, что такие мысли приведут только к разложению последних частиц воли, поэтому незаметно выдохнул, стараясь уйти в себя, словно в толстую стену.

Терзатель восстановился, и не подал вида слабости, однако минутное недомогание привело его в чувство, и теперь обнаружил, осознал, что ему не отвечают, ни словом, ни взглядом, ни телом, никак. Его брови искривились, как если бы само недовольство провело две тонких черты углем, но эта вспышка быстро угасла, сменившись ухмылкой.

– Да, Райден, собеседник из тебя дрянной, но как слушателю тебе нет равных. Только в последнее время ты угасаешь. В чем же дело?

Он убрал руки за спину и развернулся.

– По правде сказать, я догадывался, что такое может произойти, так что я постоянно искал для тебя стимул и наконец нашёл… – он повернул голову через плечо, чтобы лицезреть реакцию.

Сердце Райдена пропустило удар, тело окатило мерзкое покалывающее волнение, а глаза открылись, как жерло кузнечного горна с зеленым пламенем.

– Потрясающе, – протянул Терзатель, – я чувствую, как ты загорелся. Что ж, раз так, не будем томить, сегодня у меня особый подарок.

Он махнул белым одеянием и с улыбкой ушел во тьму под напряженный взгляд. Спустя полминуты он вернулся, приведя с собой двух молодых людей: мужчину и женщину. В руках Терзатель держал небольшую металлическую клетку, похожую на переноску для дикой кошки. Полумрак мешал рассмотреть, что находилось внутри клетки, но Райден и не пытался, ведь он приковал взгляд к только что вошедшим, за долгое время людям.

Головы пары “украшали” грубые тканевые мешки, а на теле висела обычная крепостная одежда. На ногах была надета обычная изношенная обувь, сделанная из нескольких слоев кожи с войлочной подошвой. Молодые люди дрожали, не то от страха, не то от холода, боясь произнести и слово, они лишь тряслись и всхлипывали, пропуская пар от тяжёлого и прерывистого дыхания через шершавую ткань на голове.

Закованный на распятии Райден, ни на секунду не отводил от новеньких взгляд – неистовое желание увидеть лица тех, чей голос казался ему таким знакомым, было превыше здравого смысла. Сердце набирало темп.

– Вижу ты в предвкушении, Райден! Признаюсь, я тоже. – Терзатель мягко воскликнул, как бы насмехаясь, что специально подобрал не подходящие слова для описания его чувств.

Смакуя момент, он медленно потянул руки к мешкам и со стойким наслаждением, стянул с их голов: веки Райдена, за долгое время бездействия рванули вверх. И как только он осознал, кто стоит перед ним – взорвался оглушающим болезненным во всех смыслах рёвом.

– Эмика! Картер! Отпусти Мою Дочь! Ты! Мерзкий выродок!