Фаберже-5. Битва талантов

Крышка кейса поднялась, и зал негромко ахнул.

На столе для демонстрации стоял «Небесный павильон» — миниатюрная копия Храма Неба в Пекине. Тридцать сантиметров высотой, двадцать пять в основании. Круглое трёхъярусное здание, поднимающееся к небу ступенчатой пирамидой.

Стены макета имитировали нефрит. Крыши трёх ярусов покрывала ляпис-лазурь, тот самый глубокий небесный синий, который в Китае означает связь с Небом. Золотые шпили, карнизы, миниатюрные колонны, имитация самоцветов высшего порядка…

Осипов говорил негромко, без пафоса, — как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы его слушали.

— Храм Неба — место, где император общается с Небом. Место, где земная власть встречается с небесной. Каждый ярус представляет собой отдельный артефакт, посвящённый своей стихии. Нижний — земля, средний — вода, верхний — воздух. Основание — огонь. Все три — защитные, но разного свойства, в зависимости от стихии.

Комиссия слушала внимательно. Толстой из Академии художеств подался вперёд, рассматривая резьбу по нефриту. Григорович что-то записывал в блокнот.

Танеев задал вопрос:

— Почему Храм Неба, а не что-то более личное для императора?

— Храм Неба — единственное место, где император выступает не как правитель, а как посредник между людьми и Небом, — ответил Осипов. — Это самая высокая роль, которую может занять смертный.

Лю Вэньцзе — китайский советник — осматривал макет долго и придирчиво. Кивнул, но сдержанно. Казалось, работа Осипова не вызвала у него восторга.

Я наблюдал и анализировал. Мастерство Осипова — невероятное, девятый ранг — не пустой звук. Резьба по нефриту, которую невозможно повторить без полувекового опыта. Культурная точность — безупречная, он явно консультировался с китайскими специалистами. Но проект был… холодным. Архитектурная копия, пусть и гениально исполненная. Здание. Статичное, неподвижное. Красивое, но без жизни.

Осипов вернулся на место. Помощники унесли макет. Зал почтительно зааплодировал.

Следующим к трибуне вышел Дюваль.

Придворный ювелир представлял «Сад императрицы». Шкатулка в форме традиционного китайского сада — квадратная, двадцать на двадцать сантиметров, пятнадцать в высоту. Золото, жемчуг трёх цветов — белый, розовый, чёрный, — коралл, перламутр, инкрустация самоцветами.

Когда он открыл крышку, зал замер.

Внутри шкатулки оказался целый мир. Миниатюрные деревья из коралла — красные, ветвистые, с кронами из мельчайших жемчужин. Пруд из перламутра — переливающийся, с серебряными рыбками размером с рисовое зерно. Золотой мостик через пруд. Камни из нефрита, дорожки из гравия — настоящего, только крошечного. И музыкальный механизм: при открытии крышки зазвучала мелодия — нежная, тонкая, с колокольчиками.

Дюваль презентовал работу с французским шармом:

— Сад выступает как убежище для медитации и восстановления равновесия. Данный артефакт предназначен для гармонизации баланса стихий в теле и поле человека и восполнения жизненных сил…

Выглядело впечатляюще. Слияние французской элегантности с китайской эстетикой. Толстой и Григорович были в восторге — чистое искусство, безупречная техника. Но Лю Вэньцзе нахмурился.

— Безусловно, это очень красивая работа, — сказал он. — Но император Поднебесной — мужчина. Это подарок для императрицы, не для императора. Здесь всюду сквозит энергия инь, женское начало. Сад, цветы, жемчуг — всё женское.

Дюваль защищался:

— Однако сад — место мудрости, не только женское начало. Китайские философы медитировали в садах…

Но китаец лишь покачал головой. Промах. Блестящая работа, но концептуальный промах с целевой аудиторией. Как если бы ты принёс на мужской день рождения набор для вышивания крестиком — качественный, дорогой, но не туда.

Третьим выступал Юрий Бельский. Военная выправка, короткие фразы, минимум украшательств в речи. Он представлял «Меч Сына Неба» — церемониальный меч в резной деревянной коробке.

Клинок должен быть выполнен из дамасской стали в двести слоёв, с вытравленным драконом. Рукоять украшали зелёный нефрит, платина, бриллианты, рубины, сапфиры, изумруды, александриты. Ножны — чёрный лак с золотой инкрустацией: иероглифы «мудрость», «сила», «справедливость». Боевой и весьма эффективный артефакт на усиление способностей.

Технически — совершенно. Клинок, выкованный вручную, был произведением искусства сам по себе. Узор дамасской стали переливался на свету, как живой.

Лю Вэньцзе посмотрел на меч и произнёс:

— Император Поднебесной — правитель, не воин. Меч — не главный символ его власти.

Бельский попытался парировать:

— Но император — защитник народа. Меч — символ защиты, а не агрессии.

Оболенский кивнул:

— Впечатляющая работа.

Бельский принял замечание китайца с военной невозмутимостью. Мне он импонировал — прямой человек, без хитростей. Но его проект был мечом в буквальном и переносном смысле — точным, острым, и… возможно, слишком прямолинейным.

Четвёртым вышел Милюков.

Никита Павлович нервничал. Это было видно по тому, как он поправлял очки — трижды за дорогу от столика до трибуны, — и по голосу, который дрожал, как стрелка неисправного компаса.

Его проект назывался «Врата Небесного Спокойствия» — триптих из трёх панелей в форме ворот. Золото, клуазоне — перегородчатая эмаль — нефрит, самоцветы. Центральная панель: дракон и феникс, обвивающие друг друга. Боковые: времена года — весна и осень.

Техника эмали была запредельной. Клуазоне — искусство, требующее нечеловеческого терпения: тончайшие золотые перегородки, заполненные цветной эмалью, каждый цвет — отдельный обжиг. Милюков, как мастер миниатюры, довёл технику до совершенства — под лупой каждая перегородка была ровной, каждый цвет — чистым.

Лю Вэньцзе и здесь нанёс удар:

— Дракон и феникс вместе — в китайской традиции это свадебный символ. Парный, мужское и женское. Для подарка императору — странный выбор. Если, конечно, вы не предполагаете, что он снова решит жениться… Этот подарок будет уместно преподнести только императору и его супруге как парный.

Бертельс поднялся со своего места как человек, идущий на эшафот. Но, надо отдать ему должное, — дошёл до трибуны и заговорил. Видимо, за три дня после моего «урока» он всё-таки собрался.

«Дворец Тысячи Комнат» — миниатюрный Запретный город, тридцать на тридцать сантиметров. Золото, жёлтая эмаль для крыш, рубины, изумруды, сапфиры и бриллианты. Больше тысячи деталей, каждая выполнена вручную. Каждое здание — размером со спичечный коробок, но с микроскопической проработкой. Окна, двери, карнизы, миниатюрные статуэтки львов у входа.

И фокус: внутри главного дворца — механизм. Крошечная фигурка императора, пять миллиметров ростом, сидящая на троне, — двигалась. Поднимала руку и опускала. Зал ахнул.

Техника поражала. Бертельс не зря был Грандмастером. Тысяча деталей, каждая подогнана с точностью до десятой доли миллиметра. Артефактные контуры на каждом здании — усиление, защита, концентрация. Универсальный комплекс.

Лю Вэньцзе, осмотрев макет, произнёс:

— Это копия. Точная, великолепная — но копия. Где оригинальность мысли? Император Поднебесной живёт в Запретном городе. Зачем ему уменьшенная версия собственного дома?

Бертельс попытался защититься:

— Копия, выполненная с такой точностью, — тоже искусство. Это знак уважения к величию древней цивилизации…

Лю покачал головой. Не убедил.

Комиссия была впечатлена техникой — и разочарована идеей. Бертельс вернулся на место, сел и уставился в пол. Мне почти стало его жаль.

Шестой — молодой Сазонов. «Река Вечности» — скульптурная композиция: золотая лодка, пятнадцать сантиметров, плывёт по нефритовой реке длиной в сорок сантиметров. На лодке — фигурка императора с веслом. Река: волны из зелёного нефрита, рыбы из серебра. Артефакт защиты помещения.

Поэтичный проект, красивый. Но Сазонов был слишком молодым мастером, и это чувствовалось. Волны были чуть грубоваты, фигурка императора — схематична. А главное…

— Император не гребёт сам, — тихо, но отчётливо заметил Лю Вэньцзе. — Это не императорский образ.

Сазонов попытался объяснить символику — император направляет судьбу народа, как лодку по реке, — но Оболенский подвёл черту:

— Идея интересная, но исполнение… нуждается в доработке.

Мягкая формулировка. В переводе с дипломатического придворного на русский — сыровато.

Седьмым по списку выступал Михаил Хлебников.

Он вышел к трибуне с видом человека, заранее знающего, что ему откажут, но обязанного попытаться. «Феникс Возрождения» — фигура феникса, восстающего из пламени. Золото, красные и оранжевые эмали, рубины, цитрины, гранаты, шпинель. Символика прозрачна до неприличия — возрождение репутации семьи Хлебниковых из пепла скандала.

Работа была достойная — восьмой ранг, но руки у этого Хлебникова росли из правильного места. Эмали яркие, фигура динамичная, пламя выполнено с ощущением движения.

Но Лю Вэньцзе, казалось, не щадил никого.

— В китайской традиции феникс — фэнхуан — женский символ, пара дракону. Ваш феникс — западный, огненный. Это культурная ошибка. Для китайского императора такой подарок, боюсь, неуместен.

Хлебников попытался защищаться, но аргументов у него не нашлось. Он вернулся на место, сел, сжал кулаки на коленях.

Восьмой — Владимир Карлович фон Дервиз. Немецкая точность в каждом движении. «Часы Небесного Мандата» — астрономические часы в форме пагоды, тридцать пять сантиметров высотой. Платина, горный хрусталь, золото и необходимые самоцветы высшего порядка.

Механизм показывал время, фазы луны, положение звёзд и китайский календарь — всё одновременно, с безупречной точностью. Каждая шестерёнка — произведение инженерного искусства.

— Часы — символ порядка, который ценят во всех культурах, — объяснил фон Дервиз с лёгким немецким акцентом.

Комиссия осмотрела часы с профессиональным интересом, но без энтузиазма. Толстой оценил техническое мастерство. Лю Вэньцзе кивнул — культурных ошибок не было, — но и не выразил восторга. Слишком функционально, слишком рационально. Часы — это инструмент, а не произведение искусства, которое трогает душу.

Фон Дервиз принял холодный приём стоически. Немцы умеют проигрывать с достоинством.

Оболенский сверился со списком.

— Участник номер девять — Василий Фридрихович Фаберже.

Отец поднялся.

Зал обратил на него все взгляды — и я физически ощутил их вес. Последний участник. Девятый из девяти. Представитель скандальной фамилии, которая только что выиграла суд против Хлебникова и Волкова. Журналистская сенсация. Тёмная лошадка.

Всё это читалось на лицах зрителей.

Холмский поставил кейс на стол для демонстрации. Я встал у трибуны и занялся презентацией. Отец готовился выступить с речью.

— Уважаемая комиссия, — начал он. — Дом Фаберже представляет проект «Жемчужина мудрости».

Холмский одним ловким движением раскрыл короб.

Серебристая чешуя переливалась радугой под светом прожекторов. Золотой дракон обвивал яйцо, устремляясь к вершине. Жемчужина в его пасти мерцала перламутром. Облака-основание, казалось, действительно парили.

— Дракон — главный символ императорской власти в Китае. Не чудовище, не зверь, каким его представляет западная традиция. Это воплощение мудрости, силы и гармонии. Он управляет водой и дождём, приносит урожай и процветание. Император Поднебесной — Сын Неба, и дракон — его символ. Пятипалый — привилегия, принадлежащая ему одному.

Он говорил спокойно, размеренно, показывая детали макета. Члены комиссии внимательно изучали макет, подавшись вперёд.

— Жемчужина мудрости в пасти дракона — символ просветления правителя. Четыре стихии представлены самоцветами: изумруды — земля, сапфиры — вода, рубины — огонь, алмазы — воздух. Александриты — универсальные усилители. Облака в основании — связь с Небом.

Отец объяснил технику. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы для яйца. Золото — для дракона. Платина — для крепления камней. Девять типов чешуек, около двух тысяч камней. Каждый — настоящий самоцвет высшего порядка в финальном изделии. Артефактная вязь — на каждой чешуйке, создающая единое защитное поле.

Зал притих. Китайский советник вышел из-за стола комиссии, подошёл к макету. Наклонился. Рассматривал — долго, внимательно, как ювелир проверяет подлинность камня.

Считал пальцы на лапах дракона. Шевелил губами: раз, два, три, четыре, пять.

— Пять, — произнёс он вслух. — Правильно.

Осмотрел позу.

— Восходящий. Символ подъёма. Хорошо.

Жемчужина.

— Чжу, — сказал он по-китайски. — Жемчужина мудрости. Верно.

Он выпрямился. Посмотрел на Василия, кивнул и вернулся на место.

— Благодарю, — сказал Оболенский. — Вопросы к участнику. Господин Лю?

Лю Вэньцзе наклонился к микрофону:

— Господин Фаберже, вы консультировались с китайскими специалистами при разработке проекта?

— Да. Профессор Ремизов из Императорской Академии наук — синолог с сорокалетним стажем. Он подтвердил полное соответствие проекта китайской традиции.

— Почему именно яйцо? — продолжил Лю. — В китайской традиции яйцо — не основной символ.

Я взял слово:

— Яйцо — символ начала в культурах всего мира, включая китайскую. Космическое яйцо Паньгу — начало мироздания. Кроме того, это наша фирменная традиция. Пасхальные яйца Фаберже создавались для русских императоров на протяжении десятилетий. Мы адаптировали эту традицию для китайского императора — сохранив форму, но наполнив её китайским содержанием. Мост между двумя культурами, что показалось нам особенно важно с учётом давней дружбы нашей империи с Поднебесной.

Лю кивнул:

— Хорошо.

Танеев поднял руку:

— Четыре стихии — концепция скорее даосская. Но в китайской традиции пять элементов: дерево, огонь, земля, металл, вода. Почему четыре, а не пять?

Я был готов к этому вопросу. Готовился к нему специально.

— Мы объединили обе концепции. Четыре стихии связаны с самоцветами — это язык артефакторики, который понятен обеим культурам. Но артефактные контуры, нанесённые на чешуйки, включают все пять элементов китайской системы: металл, дерево, огонь, земля, вода. Постамент артефакта будет его частью, мы выполним его из палисандра. Это синтез двух традиций, а не замена одной другой.

Толстой из Академии художеств обратился к отцу:

— Василий Фридрихович, вы — грандмастер восьмого ранга. Но работа такого масштаба, с такой плотностью артефактных контуров, предполагает скорее девятый. Справитесь?

Отец улыбнулся.

— Я отвечаю за концепцию и ключевые этапы работы, но не за весь проект в одиночку. У нас команда из пятнадцати специалистов, включая мастеров высших рангов. Кроме того, — он позволил себе тень улыбки, — быть может, к завершению проекта я успею повысить ранг.

Толстой усмехнулся:

— Амбициозно, Василий Фридрихович…

— Вопросов больше нет. Благодарим вас, господин Фаберже.

Отец поклонился комиссии. Холмский бережно убрал макет в кейс, и мы вернулись на свои места.

Холмский наклонился ко мне и прошептал:

— Кажется, всё отлично, Александр Васильевич…

Оболенский поднялся.

— Благодарим всех участников за выступления и детально подготовленные проекты. Комиссия удаляется на совещание. Решение будет объявлено сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Для участников конкурса и их помощников будет организован обед.

Семеро членов комиссии поднялись и вышли через боковую дверь. Зрители начали перешёптываться.

Итак, мы сделали всё, что могли. Даже придирчивый Лю Вэньцзе кивнул, причём дважды. Танеев назвал решение интересным. Оболенский толком не нашёл, к чему придраться.

Теперь всё решит комиссия. А нам оставалось только ждать.

Ждать я умел. Полтора века практики, как никак.