Fallout. Жизнь Забей-Пита

Над пустыней Мохаве показались признаки нового дня. Ветер вспахал длинные борозды в облачной завесе, и сквозь них стали заметны нежные оттенки фиолетового неба.

В страну высохших озер проникли первые лучи солнца. Свет рассеял черную пустоту, явив очертания горных цепей.

Капли зари сверкнули в окнах Гудспрингс, города-призрака на ничейной земле. Город молчал, пустой и безжизненный, таящий в себе мрачный секрет.

Тем временем на аванпосте Мохаве собирались в дорогу караванщики. Они затаптывали костры, убирали закопченные кофейники и кружки из жести в сумки. Уставшие, не успевшие отдохнуть мужчины сонно зевали и недовольно шмыгали носами. Кое-кто опохмелялся.

На спины отдохнувших за ночь браминов нагружали поклажу, равномерно распределяя груз. Сонные животные недовольно взмахивали хвостами.

Из палатки выбрался Пит – чернокожий старик, седой и заросший. Он потянулся, протяжно кряхтя. Затем лениво затянул на поясе ремень с изрядно поношенной кобурой, просунул в растрескавшийся чехол свой револьвер и обулся в довоенные ковбойские сапоги.

Старик нашел их на закате своей карьеры – когда-то он был старателем. Потрошил руины в поисках довоенных сокровищ. Пит всю жизнь угробил в попытках сорвать куш, но так его и не сорвал. Ему хватало навыков, он был вынослив и ловок, замечал малейшие детали – врожденные таланты помогли ему выжить... но выживание в таком деле не определяет успех.

Питу не хватило удачи.

Конечно, дорогие вещи он тоже находил, вроде своих любимых сапог, но в целом всю жизнь Пит промышлял дешевым хламом. Единожды старателю повезло найти стоящий артефакт – и он избавился от него, чтобы вырваться из засады налетчиков. В тот день звезды на небе не сошлись должным образом.

Впрочем, старику хватило ума откладывать по доллару-другому с каждого дела, и к концу жизни он накопил хорошую сумму, с которой можно жить, не протягивая руку на улице. Самолично выплачиваемой пенсии вполне хватило бы на последние пару лет жизни.

А еще он сохранил ящик с динамитом, свой главный ремесленный инструмент, которым расчищал завалы в молодости. Ему казалось, без взрывчатки его жизнь растеряет остатки осмысленности. Питу было совершенно очевидно: если расстаться с динамитом и револьвером, то от его прошлого не останется никакого материального следа – одни только воспоминания, а воспоминаниям доверять нельзя, особенно в возрасте.

Стильные сапоги, ящик динамита и пушка в руке напоминали ему, кем он был. Его идентичность была построена на вполне осязаемых предметах, а не на каком-то вымышленном вздоре, вроде политических взглядов или религии. Он был свободен от предрассудков, его ориентиром был образ самого себя из молодости.

Обувшись, Пит вытянул из палатки спальный мешок, скрутил его, а затем снял и саму палатку, в душе надеясь, что этой ночью ставил ее в последний раз. Скоро Пит прибудет туда, куда вела его большая дорога. В мертвый город Гудспрингс.

Старик зачерпнул жестяным ковшом песок и засыпал свой костер. С хрустом треснула обугленная доска, из красных щепок вырвался сноп искр, и огонь затих. Караванщики уже загрузили в телегу весь багаж Пита: ящик динамита, мешки и рюкзаки с одеждой, припасами и крышками. В телегу запрягли брамина.

На горизонте блеснула заря. Волна света медленно поползла вперед по пустыне, разгоняя тьму и выбивая из камней длинные тени. Заблестели силуэты двух гигантских человеческих фигур, собранных из железа. Два исполина сжимали друг другу руки, символизируя союз Калифорнии и Аризоны. Их железные тела образовали что-то вроде арки, за которой начиналась территория, свободная от цивилизации.

Железных рейнджеров частично скрывали строительные леса, сооруженные из чего попало, выглядели они непрочно и пошатывались, как трава на ветру. Строительство еще не завершено: работягам предстояло потратить неделю-другую, чтобы усадить рейнджерам головы на плечи и добавить детали к свинцовым одеждам. Сейчас оба гиганта стояли обезглавленные, и выглядело это зрелище весьма уныло на фоне руин федеральной трассы.

В сиянии рассветного солнца стал виден ворон на фонарном столбе, его перья заблестели переливчатым синим узором. Караванщики заметили птицу. Один из охранников поднял винтовку и прицелился, но другой тут же остановил его быстрым движением – схватил оружие за ствол и резко опустил дуло в землю.

– Спятил?! – сквозь зубы прошипел охранник. – Там снайперская вышка, кретин!

– Да я…Это… Плохой знак, когда одинокая ворона провожает… – промямлил суеверный стрелок, так и не решив, с какой интонацией ему оправдываться и какие слова подобрать, чтобы прозвучать убедительно.

– А когда по тебе в ответ из всех пушек солдаты начнут стрелять – это какая примета? Скотина ты тупая.

Пит смотрел на них и неодобрительно качал головой. Снайпер на дежурстве не стал бы выяснять, почему в его сторону кто-то палит из винтовки, а просто выстрелил бы в ответ.

За свои годы Пит видел много смертей, и источником почти каждой человеческой гибели была вера. Вера в слова политиков и проповедников, в суеверия и традиции, в законы и идеи. Словом, во что бы человек не верил, часто это приводило его к смерти. Иллюзии, выдуманные всякими воображалами, приводили к смертям миллионов людей. А те засранцы, что сочинили суеверия тысячи лет назад, наверняка с тех пор сидят в аду с кочергой в заднице – людей из-за них умерло едва ли не меньше, чем из-за ядерной войны.

Пожилой старатель уже давно ни во что не верил и поэтому прожил так долго. Он предпочитал не верить, а проверять. Пит всегда был приземленным человеком и довольствовался тем, до чего мог дотянуться, он не грезил невозможным. И тем более не желал умирать и убивать ради выдуманных кем-то идей.

Караван встал с места и направился вниз по крутому склону древней автомобильной дороги. Спустившись, караванщики вывели браминов на широкий мост, пройдя между рядами автомобилей и опустошенных фур, насквозь проржавевших.

Они шли по довоенной трассе 15 уже две недели – именно эта дорога и привела их в Мохаве из Лос-Анджелеса.

Даже ядерная война не смогла уничтожить нити автомобильных трасс, связывавших американские штаты. Кое-где сохранились скоростные эстакады, но их пролеты обветшали и рухнули еще в прошлом веке, и с тех пор о монструозных надземных шоссе напоминали только бетонные опоры, одиноко стоявшие по всем пустошам.

Однако наземные дороги хорошо сохранились. Конкретно в Неваде все дороги так или иначе вели в Новый Вегас, уцелевший оазис довоенного мира. С недавних пор там вновь кипела жизнь, но Пит держал путь в другое место. Цивилизация ему надоела до зубовного скрежета.

Он помнил времена, когда еще не было в мире ни налогов, ни законов, ни безумно богатых магнатов. Да, жизнь раньше была суровой и дикой, кругом творилось бесчестье и насилие, но несправедливость была естественной, природной, если так можно сказать. На ту несправедливость нельзя было жаловаться, это было так же бессмысленно, как ругать горы за высоту или небо за глубину.

А теперь несправедливость оформилась законодательно. Ее поймали в банку, приручили, пригладили и прилично одели, окантовали законами с поборами и выставили для нее вооруженную охрану. В эту искусственно созданную конструкцию люди договорились верить и назвали ее Новой Калифорнийской Республикой.

Пита тошнило от цивилизации, он видел в ней рукотворную несправедливость, и это выводило его из себя. Он брюзжал каждый раз, когда видел восхищенную молодежь, салютующую флагу с двуглавым медведем.

В молодости он ощущал вездесущую опасность, но на любой вызов он смог бы ответить выстрелом из ружья или метким броском динамита. Угроза была реальной и видимой, он точно знал, что конкретно может его прикончить.

Опасность же цивилизации обитала не в пещерах и руинах, а в воображаемом мире законов, политических лозунгов и идей – в общем, угроза висела в воздухе и могла убить тебя задним числом, а ты даже не будешь в курсе, пока в дверь не постучат полицейские.

Когда тебе откусывает ногу яо-гай – это одно. Это понятно и честно, потому что плешивому гризли можно нанести критическое ранение выстрелом в глаз. А когда тебя пытается раздавать невидимая по сути система – это уже другое, это предельно непонятно и совсем нечестно. На опасность такого рода нельзя ответить прицельным выстрелом.

В любой момент одна из воображаемых концепций могла убить его: допустим, его точно прикончил бы какой-нибудь закон, запрещающий жить и не работать. Или налог на старость и седые волосы.

Пит не горел желанием доживать остаток дней в тревоге, трясясь о капитале, который вот-вот исчерпает себя.

К тому же калифорнийские доллары в любой момент могли обесцениться. Такое уже было однажды, когда крышки упали в цене, потому что их выместили чеканные монеты, и многие старики, перейдя в новый век со старыми деньгами, просто протянули ноги и без лишних слов померли с голоду.

Пит знал: когда деньги кончатся (или власти опять откажутся от старой валюты в пользу фантиков от «форсажных жвачек», например), ему точно так же останется лишь улечься на землю, сложить на груди руки, закрыть глаза и тихо умереть.

Жить в цивилизации Питу казалось бесконечно глупой затеей: однажды она уже схлопнулась, и не было никаких причин верить, что новое поколение управленцев не наступит на те же грабли. Доверять государству было так же глупо, как строить свою жизнь на прогнозе погоды.

В общем, Пит был обижен на мир до глубины души. Ему казалось, что его заперли в душной клоаке с целой оравой дегенератов, слишком шумных и жизнерадостных, учитывая общую бессмысленность и конечность всего вокруг.

Но таким мир был не всегда. Просто в какой-то момент Пит поймал себя на мысли, что люди внезапно отупели, а он превратился с дряхлую копию себя. Мир стал хуже, жизнь стала туже, даже запах в воздухе испортился. И если когда-то он голосовал за очередного президента, ощущая патриотическими рецепторами торжественность момента, то теперь, оказавшись на обочине жизни, глубоко презирал все, что связано с политикой, обществом и государством.

В минуты раздумий Пит спрашивал себя: может, на самом деле жизнь не так уж и плоха, а люди какими были, такими и остались? Ответ приходил в голову моментально: просто он сам стал старым пердуном и засохшим на солнце дерьмом.

Эти мысли привели его на дно бутылки. Утопая все сильнее и сильнее в обиде, он пристрастился к алкоголю, и с каждой пропитой неделей его ум угасал в пучинах апатии и кислой рыготы.

И вот, одним утром он вдруг ощутил порыв к переменам. Остатки буйного духа и молодой натуры копошились в его уме, какие-то извилины еще щекотали полушария мозга. В темноте очередного похмелья родилась мысль: «Так жить больше нельзя». И в тот же день он сорвался с места, чтобы никого не обременять, не ждать неизбежного конца, не трястись от страха и не тупеть от безделия.

Он заплатил компании “Дальнобойщиков”, чтобы его приняли в ближайший караван, идущий в Неваду. Их маршрут пролегал через полузабытую дорогу 161, она шла по узкому и опасному ущелью в горах Спринг, с вершин которых на охоту иногда спускались касадоры, а из древних рудников на свет то и дело выползали радскорпионы.

Но риск того стоил – из подножий гор били источники чистейшей воды, а хребты и скалы надежно защищали путников от палящего солнца. И еще на этой дороге стоял Гудспрингс.

Солнце быстро взяло полный контроль над днем, вбив холод ушедшей ночи глубоко в землю. Пустыня раскалилась за пару часов, словно на медленном огне. Над белой глазурью высохшего озера по правую сторону от каравана задрожал горячий воздух. Люди старались не смотреть в сторону пустыни, чтобы не тревожить глаза ослепительной белизной.

Караванщики опустили на свои глаза очки, капюшоны и козырьки, а Пит, чуть подслеповатый, обходился без защиты – просто щурился.

На головы браминов нацепили шорные капюшоны с щитками, чтобы те не слепли. К тому же капюшоны защищали шкуры от оводов, которые часто откладывали личинки за ушами браминов. Другое излюбленное место крылатых паразитов – нижние суставы ног и мясистые складки на боках. Караванщики каждый вечер проверяли уязвимые места браминов, и, если находили там пульсирующие бугорки, вскрывали их ножом и выкорчевывали шипастые личинки, а потом бросали на землю и растаптывали.

К полудню Пит, шедший в середине каравана, заметил впереди извилистые очертания роллеркостера, размытого в горячем воздухе. Они приближались к Примму, городу, который появился на карте буквально пару месяцев назад, когда здесь открылось отделение курьерской фирмы «Мохаве Экспресс».

Караванщики выгрузили несколько ящиков с товарами, которые у них заказали по почте, но надолго в городе «Дальнобойщики» не остались – времени никто терять не хотел. Можно было бы поторчать в местном баре, но отель «Бизон Стив» встретил их безумно высокими ценами на выпивку, и в итоге купцы с охранниками ушли ни с чем.

– За такие бабки этот виски должен вернуть тебе 20 лет молодости, как считаешь, старик? – Подколол Пита один из охранников. – Даже в Вегасе цены лучше. Особенно на Фрисайде. Жаль, что ты не пойдешь туда с нами, дедуля.

Прошло еще несколько часов перехода под палящим солнцем. Полоса высохших озер скрылась за холмами, земля пошла пологим склоном вверх, знаменуя первую милю хребта Берд-Спринг.

Асфальта под ногами стало резко меньше, дорога сузилась, и людям пришлось выстроиться в ряд, держа узды браминов за спиной. После непродолжительного подъема по перевалу караван взошел на холм, с которого открылся вид на долину, обрамленную невысокими горами. С кромок скал ветер сдувал каменистую пыль.

О дороге 161, по которой шел караван, возвещали только знаки, торчавшие из песка. Самого дорожного полота никто не видел, лишь в некоторых местах, когда дорога ныряла под холмы, взглядам караванщиков открывался вид на старый асфальт в тенистых низинах.

Ведущий купец точно знал, что старый путь приведет их к центру долины, где стоит город-призрак Гудспрингс. Там они отдохнут, переждут знойные часы и пойдут дальше, но уже одним человеком меньше, без Пита.

В Гудспрингс никто не жил, кроме разве что пустошных насекомых, и никто не стремился туда попасть. Когда Пит покупал билет, распорядитель каравана посмотрел на него, как на самоубийцу – зачем переселяться в город-призрак? Но деньги из рук старика все же взял, и теперь Пит был близок к своей цели.

Дорога то поднималась вверх, то спускалась вниз, но шла прямо, не петляя. Прежде, когда караван шел по шоссе, они то и дело встречали шедших навстречу конкурентов из “Красного каравана” – те возвращались в родную страну.

Перекинувшись парой слов, караванщики расходились в разные стороны и ступали по следам друг друга, как это часто бывает у путешественников и бродячих торговцев. Но дорога в Гудспрингс была пуста, и караван никого не встретил. Только стайка гекконов однажды перебежала дорогу – парочку зверей даже успели подстрелить, и теперь их туши лежали на подстилке в скрипучей повозке.

Из наручного компьютера лидера караванщиков звучала музыка с радио Нового Вегаса, перебивая надоедливые звуки колес, подошв и сбруй с поклажей. Отдельные ноты песен доносились до Пита, идущего в конце каравана. Музыка играла тихо, почти незаметно, заставляя караванщиков заострить восприятие. С любого холма их могла поджидать засада, но банды Гадюк и Шакалов редко забредали в эти края – ловить им тут нечего. К тому же многих перебил экспедиционный корпус НКР, зачищавший пространство для будущих поселенцев.

И все же караванщики сохраняли бдительность.

Внезапно дорога закончилась: путь перекрыли валуны, скатившиеся, очевидно, с ближайшей горы. Над обочиной возвышались старые простреленные знаки и железные шесты, поставленные другими “Дальнобойщиками”, чтобы не сбиться с пути. По ним ведущий караванщик ориентировался, сверяя дорогу с довоенным атласом в своих руках. Каменную насыпь аккуратно обошли и вернулись на занесенный песком маршрут.

Наконец, показался въездной знак в Гудспрингс. Караванщики – и Пит вместе с ними – смотрели на большой деревянный стенд с названием города над изображением нарисованных гор, освещенных ровным солнечным кругом. Краска выцвела и потрескалась. Стенд стоял, заключенный в прочную раму из деревянных брусьев.

После очередного подъема открылся вид на сам город, он оказался достаточно большим и просторным из-за множества пустырей.

Гудспрингс с виду казался хорошо сохранившимся. Пит облегченно выдохнул, предвкушая спокойную жизнь в полном одиночестве.

Старик даже не подозревал, что он, убегая от цивилизации, приведет ее за собой.