Fallout: Unity

Аудиодневник Ричарда Грея

==0000 — 0004==

«Я умираю. Постараюсь записывать всё пока боль меня не отключит.»

ПРОЛОГ. ВЕСЬ ЭТОТ ДЖАЗ

Вот старик. С него и начнём.

Старику хорошо за сорок. Среднего роста, даже чуть ниже, высохший, жилистый, в шрамах. Многолетний загар его въелся в обветренную будто дубленую кожу. Выглядит старик плохо, всякого повидал, но живой ещё. Хоть и подводят глаза, а сознание путается.

Воспоминания старика как рухнувший дом: обломки одного, осколки другого, обрывки третьего. Перемешано, взболтано, да и вывалено как попало — полной картины уже не собрать.

Вот он прилаживает провода к малому энергоблоку и нервно оглядывается. Прижимает левой рукой медные жилы к полюсам батарейки красного цвета, правой трёхпалой лепит поверх серую изоленту. Уверен, что ничего не получится, но старается всё равно.

И в этот раз получается. Внутри проигрывателя из голубого плексигласа, покрытого пустошной пылью, с шипением оживает мотор, вспыхивает подсветка на четырёх клавишах управления из пяти, а пошарпанная пыльная же пластинка приходит в движение.

Старик тупо глядит на чёрный крутящийся диск, будто глазам не верит. Сколько проходит времени — непонятно. Наконец он дует на неровную шероховатую плоскость винила, струя воздуха сбрасывает с чёрной тверди песок. Он бросает тонарм на поверхность пластинки свободной рукой. Динамик взрывается оглушительным треском. А старик втягивает голову в плечи, нервно сглатывает и чешет линялую бороду.

Потом происходит то, чего он как будто совсем не ждёт: треск затихает, и дрожащие звуки гитары проникают из динамика в комнату. Присоединяется пианино, а следом вступает высокий мужской голос.

Адреса нет, не осталось следа твоего,

Всё бы отдал, чтоб увидеть твоё лицо.

Что за дурак я, что не был рядом с тобой всегда.

Ах если б я знал, что однажды ты просто уйдёшь…

Старик медленно пятится будто видит что-то противоестественное, спотыкается и плюхается задом в покрытое дырами древнее кресло. Музыка обрывается. Он тут же вскакивает и вертит смешно головой с непонимающим видом как обезьяна, которой только что показали фокус. Но проблема проста: соскочила грязная изолента с энергоблока в руке, и провод отстал. Старик чертыхается скомканным голосом, кашляет и, недовольно сощурившись, поправляет контакты.

Мотор аппарата вновь набирает скорость, и въезжает обратно в мир музыка. Старик не дыша кладёт малый энергоблок в изоленте на ореховый столик рядом с голубым плексигласом проигрывателя. Опускается в кресло и слушает, что есть сил, будто боится, что сейчас он проснётся и навсегда потеряет чудесный сон.

Адреса нет, ох каким же я был слепцом,

Думая, что найти тебя будет легко.

От родных мест твоих и до края земли

Я искал, но лишь нашёл, но лишь нашёл, что адреса нет.

Чуть повыше проигрывателя висит ореховая полка со старыми фотографиями. На снимке слева мужчина в авиационной форме у кабины тёмного вертибёрда, справа портрет женщины — блондинка, вылитая Ким Новак — даже смотрит так же чуть мимо кадра. Посередине фото, где оба вместе. Полку и стол обрамляют тёмно-зелёные обои с цветами. Бархатистые звуки музыки обволакивают старика, и на секунду вдруг кажется, что прежний мир наконец вернулся, как будто и не было с ним ничего.

Как будто слева всего в трёх футах от проигрывателя окно не выбито взрывом, а входная дверь не валяется на полу среди осколков стёкол и битой посуды. Будто журналы и книги еще не истлели, а кресло под стариком не сгнило. Как будто мебель вокруг не сломали и не растащили немногочисленные уцелевшие, которые и сами скорее всего давно уже умерли от радиации или голода. Или от рук других выживших.

И будто бы сам этот дом не стоит посреди городка-призрака. А вокруг него не безжизненная серо-жёлтая Пустошь, полноправно проникшая внутрь строений слоями песка и пыли, словно траурный жнец уже возложивший костлявую длань на плечо умирающего и ожидающий терпеливо. Он знает: агония миновала, конец неотвратим и скор.

Городок называется Уэнсли. Старик находил это имя на картах когда-то, но не знает, что сейчас оказался в нём. А сказать ему некому. Городок-новодел, наскоро выстроенный до войны на земле, откушенной у заповедника. В Калифорнии их немало. Как большинство остальных населённых пунктов Уэнсли пуст и давно разграблен. Пустой город глядит как пустая глазница. Всегда ждёшь опасности из-за угла.

Как выжил здесь уголок довоенного мира?

В этот угол старик и пялится будто в нём привидение, что в сущности не так далеко от правды. Надевает, снимает очки, что висят на тесёмке. Щурится близоруко и делает над собой усилия. Хочет взять и по волшебству провалиться в беззаботную прошлую жизнь. Только в Пустоши нет волшебства.

Хочет вспомнить название группы, что играет сейчас. Поднимает с пола конверт от пластинки: вытертый, выцветший, выгоревший, неоднократно промокший, покрытый пятнами. Буквы стерлись — ни имён, ни названия не разобрать. Лишь размытые пятна чернил типографской печати смотрят на старика с потрепанного картона.

Он вытягивает руку и аккуратно переставляет иглу на другую дорожку. Снова звуки гитары, снова подыгрывает пианино, а следом вступает голос. Песня другая, а вступление то же — визитная карточка группы, чтобы слушатель узнавал. Во времена этих парней чёрных не объявляли по радио. По крайней мере старику кажется, что он где-то слышал об этом ещё до войны. Но их это не останавливало, и даже сейчас они поют и играют из прошлого (позапрошлого, поправляет себя старик) двадцатого века.

Сами конечно умерли. А старик жив себе и сидит по-хозяйски в чужой гостиной на первом этаже, слушает чьи-то пластинки. Будто бы сам он не мародёр и не был им никогда. А сейчас не первое десятилетие двадцать второго века, а лет хотя бы на пятьдесят раньше. Будто бы нет вокруг Пустоши, которая слышит всё!

СЛЫШИТ!

Морок тут же сошёл. С ужасом и отвращением старик скинул тонарм с пластинки. Музыка затормозила словно машина и врезалась в стену. Тишина сперва оглушила, а потом старик понял, что сердце его дико колотится, а в голове шумит кровь.

Шум крови превратился в шум ветра, что заливался снаружи на все лады — обвалившиеся стены и разбитые окна пустых домов превратили весь город в исполинскую безголосую флейту. Потрескивал счётчик Гейгера, тихо шипел проигрыватель под напряжением. Вот она — твоя музыка!

Старик откинулся в кресле и попробовал отдышаться. Пульс успокаивался, но встать пока не было сил. Не хватало ещё тут инфаркта. Счётчик Гейгера по привычке проверил — вроде сносно.

ПУСТОШЬ СЛЫШАЛА!

О чём только думал он? Музыка… Старик поёжился, опёрся на ручки кресла и встал-таки на ноги, стараясь по возможности не шуметь. Прижался к стене у окна, оглядел одну сторону улицы — пусто. Пробрался под подоконником и проверил другую — и там никого. Допустим. Что его беспокоит?

Он аккуратно вылез в окно и беззвучно спустил ступни на песок. Как мог тихо подкрался к углу и выглянул. Прямо у двери дома стоял мужчина и разглядывал содержимое одноколёсной тачки.

ПРИПЁРСЯ КОПАТЬСЯ ТУТ!

Это злило. Чужак был в зеленоватом жилете браминовой кожи и таких же штанах. Хорошая же защита… Старик позавидовал. Под жилетом синие дырявые рукава с жёлтыми истёртыми оторочками. Незванный гость потерял пока интерес к содержимому тачки и медленно подошёл к двум бетонным ступенькам, служившим крыльцом.

Ногу поставил сразу на верхнюю и стал заглядывать внутрь. Развернулся. Синие были не только его рукава, но и у горла синело что-то. Комбинезон Убежища? Думать некогда. Футов десять сейчас до него. Лица не видать, и не видно левую руку, но в ней будто бы что-то есть. Кровь снова хлынула к голове, сердце бешено заколотилось.

Старик напряг сразу все мышцы, чтобы остаться в сознании, и прильнул к стене. Снова выглянул. Мужчина заглядывал в дверь, но никак не решался войти, хоть и не видел внутри никого. Похоже гадал, где хозяин тележки. Сам прижался к тёмно-серой стене плечом и ждал — прислушивался, собирался с духом.

НЕРВНИЧАЕШЬ, СУКИН СЫН?

Может просто понаблюдать, что он будет делать? Может он не опасен? С другой стороны весит он фунтов двести и дюймов на десять выше старика… И что у него в руке? Чужак вдруг с силой выкинул воздух из лёгких и двинулся внутрь. Пора, десять футов!

Мысли неслись в голове незамеченными, а старик уже крался к крыльцу быстрым шагом. Мужчина поднялся уже на вторую ступень и шагнул было в дверь, но в последний момент, видно, заметил движение в периферическом поле. Неуклюже затормозил и на долю секунды замешкался, разворачиваясь и метя в ступеньку ногой. Хватило как раз.

Каштановая спутанная борода, рот раскрыт, нитка слюны меж зубами, глаза синего цвета распахиваются широко, в глазах страх, а в шее нож старика. Грохот выстрела. Фонтан бьёт из шеи. Незнакомец захлёбывается. В левой руке его серебристый большой револьвер, но ему теперь не до него. Он медленно оседает, зажимая правой рукой извергающуюся кровью брешь и пытается заглотнуть воздух, но гортань затапливает беспощадно.

Прицелиться не успел, рука зацепилась в дверной коробке, и палец спустил курок, когда нож вошёл ему в горло. Револьвер выстрелил в дом. От грохота звон в ушах. Кровь незнакомца на старике: на правой руке, на груди, на лице и даже во рту сладковатый привкус с оттенком металла. Мужчина уже на земле и пытается что-то сказать, но только булькает и не может откашляться, замедляется, затихает. Песок вокруг его головы набрал кровь и становится всё темней. А старик уже тащит тележку в дом по бетонным ступенькам, а та выскальзывает из окровавленных рук. Он дёргано отирает ладони об и так перепачканную холщовую куртку и пробует снова.

ВЫСТРЕЛ ПУСТОШЬ СЛЫШАЛА ТОЧНО!

Затащил и вернулся и вытащил револьвер из руки незнакомца. Тот был против, в глазах еще теплилась жизнь, но противостоять больше не мог. Сердце у старика колотилось в грудную клетку, кровь шумела в ушах, и всё валилось из никак не отчищающихся липких и скользких рук. Расстегнул поясную сумку пришельца, сорвав пуговицы, нашел два патрона и мелкое барахло. Надо потом обыскать, когда всё точно утихнет. Снял бы броню, да в крови она будет гнить и вонять. Отмыть нечем и некогда.

Вот старик уже в доме и думает, что ему делать со входом. В конце концов приставляет саму дверь к проёму и креслом придавливает изнутри. Так себе баррикада, но может выиграть пару секунд, чтобы прицелиться.

Почти полегчало. Ничего не забыть! Подобрал обрез у проигрывателя и случайно увидел себя в осколке зеркала на полу: клокастая бесцветная борода, выцветшие глаза прежде карие, потемневшее обветренное лицо, и не морщины на нём, а борозды с застрявшей в них почерневшей от пота и времени грязью. На лице и на всей лицевой растительности кровь злополучного незнакомца.

Шатаясь, взошёл кое-как на второй этаж. Распахнул двери в комнаты. В одной снова хлам. Во второй на полу в беспорядке пара скелетов в истлевших одеждах. Видно хозяева наглотались таблеток ещё перед ядерным взрывом и уснули здесь навсегда. Он такое уже встречал. Иногда они оставляли записки. Кому?

По иронии судьбы дом их выстоял, тела сохранились, хотя разложились со временем до костей. Потом кто-то скинул их на пол, а кровати забрал — скорее всего на дрова. Несмотря на лютый жар днём, ночью в Пустоши холод пронизывает насквозь.

Он улегся на пол за внутренней балюстрадой так, что видны были оба окна и дверь. Ну, а если вдруг кто-то войдет через кухню и выскочит из-под балкона, старик встретит на лестнице. Вопрос в том, кто придёт.

ИЛИ ЧТО!

Будто в ответ его мыслям утробное рокочущее дыхание невидимого исполина послышалось с улицы. Совсем близко! Издалека к нему примешались тяжелая поступь и неразборчивый механический шум. Старик затаил дыхание. Может мимо пройдут? Не пойдёт никто внутрь? До того, как невиданное им прежде оружие очередями располосует весь дом и обрушит его, оставались минуты тихого, почти панического ожидания. Но огромным стрелкам не был нужен старик. Они встретились с тем, кого он боялся.

ВЫДЕРЖКА ИЗ МОНОГРАФИИ «The Nuclear state of America»

В редакции 2071 года

«Война… Война никогда не меняется!»

По-прежнему встречаются те, кто держится за это абсурдное утверждение. Наверняка у каждого из наших читателей найдётся знакомый, разделяющий эту устаревшую точку зрения. Однако наш авторский коллектив в результате проведённого обширнейшего исследования вынужден не согласиться.

Меняются времена, неизбежно меняются технологии — военные, информационные. И сегодня полномасштабные военные действия, которые прежде действительно могли создавать определенные гуманитарные неудобства, наконец уступили место точечным военным операциям. Они проводятся в соответствии с жесткими требованиями ООН и практически никогда не затрагивают мирное население. И мы уж не говорим о том, что потери среди личного состава теперь минимальны, а процент успеха стремится к максимуму.

Война обретает новое — приемлемое и человечное — лицо, к которому обществу адаптироваться гораздо легче. Более она не затрагивает чувства и быт рядовых обывателей. Сводятся к минимуму все негативные последствия, а значит снимается с чаши весов груз поверхностной сердобольности, что облегчает принятие решений лицам, на которых народ демократическим способом возлагает такую, давайте признаем, весьма непростую ответственность.

Последние годы наша страна крайне успешно демонстрирует подобную практику ведения специальных операций в самых разных частях света, чем, казалось бы, создаёт положительный прецедент для всего человечества. Но к сожалению, некоторые другие государства отвергают вышеописанные позитивные изменения. Выражают активное несогласие, обесценивают безусловную пользу от наших действий для мирового сообщества. Но самое неэтичное то, что они безответственно позволяют себе размахивать ядерной шашкой на всю планету, будто это каким-либо образом придаёт вес их позициям.

По счастью, человек в развитом обществе, подобном нашему, гибок, и как мы уже сказали, легко адаптируется, особенно когда смотрит на жизнь здраво. Вспомните постепенный и повсеместный отказ от электроники и возврат к аналоговой технике. Что это, если не адаптация нашего общества к ядерной угрозе, то и дело исходящей от коммунистического блока?

Причины просты. Как известно электромагнитный импульс (ЭМИ), излучаемый при ядерном взрыве, перегружает слаботочные микросхемы электронных приборов, выводя их из строя. Аналоговая техника проявляет себя гораздо устойчивее в подобных условиях.

Но если применение её вышло столь далеко за пределы военных нужд, что вновь оказалось в моде у мирного населения, то это один из самых очевидных признаков того, что мир изменил своё отношение к военным действиям.

Да, размеры привычных стационарных устройств снова выросли, а портативные — стали редки и очень дорогостоящи, но они существуют, во многом благодаря элементам питания на ядерном синтезе. Но главное: мы перестроились и пошли дальше, потому что жизнь всегда продолжается, несмотря ни на что, и находит пути для развития, даже если некоторые со своей левой повесткой продолжают бороться с неизбежным прогрессом.

К счастью, спор этот не является объектом нашего сегодняшнего исследования. Нас интересуют подробности и детали влияния ставшей теперь постоянной (если не сказать обыденной) ядерной угрозы на наше мирное общество, то есть на рядовых жителей США.

Мы постарались не упустить ничего и затронуть все основные аспекты, чтобы помочь вам увидеть сегодняшний мир с куда более позитивного и, смеем сказать, зрелого ракурса.

Так что хватит уже наконец показной добродетельности! Теперь можно с лёгкостью оставить в прошлом, где ему самое место, закоснелый и старомодный тезис, что звучит всегда так многозначительно, с придыханием и драматической паузой, якобы:

«Война… Война никогда не меняется!»

А теперь перейдём непосредственно к теме исследования.

ХАННА

— Джеймс! — она открыла глаза и позвала его. Голос был слабым.

В хижине на поверхности он разделывал огромного таракана, выковыривал мясо и не услышал зов. Чёртова тварь, когда в Пустоши он вынимал её из капкана, сумела вырваться и пройтись по нему агонизирующим обезглавленным телом. Он чуть не сблевал прямо там.

— Джеймс! — повторила она, но тщетно.

Он спустился зачем-то из домика в бункер минут через десять и только тогда расслышал её слабый голос. Бросился в спальню:

— Ханна! Давно зовёшь?

— Да уж давненько…

Он аккуратно присел с краю нижнего этажа её койки. Душно и пахнет болезненным потом. Вентиляция тянет все хуже и хуже.

— Господи, извини, я там по уши в тараканьих кишках, — он мотнул головой, указывая наверх. — Снова приступ?

— Я умираю…

— Не умираешь. Тебя нужно к врачу.

— И на скорую, и в больницу… — согласилась она. — Лучше с мигалкой.

Он не ответил, лишь опустил взгляд.

— Извини, я пытаюсь бодриться, — сказала она. — Мне кажется, тебе нужно идти одному.

Он помог ей подняться и медленно повёл к автодоку. Тот уж почти ни на что не годился, мог лишь погрузить её в сон, в котором не было боли. И то ненадолго.

— И одну тебя тут оставить?

— Да, твой план с телегой ужасен, прости… — она ковыляла, держась за него. Совсем невесомая.

— Ханна…

— Не спорь. Ты весь дух из меня на ней вытрясешь. А так я запрусь в бункере, ты оставишь припасы. Месяц-два я уж как-нибудь протяну. Если не будет приступов, поднимусь и проверю ловушки…

Нежно он усадил её в капсулу автодока и нажал клавишу перевода в лежачее положение.

— С тобой или без тебя от них всё равно помогает лишь эта штука, — взглядом она указала на верхнюю крышку прибора.

Он молчал и жевал губу. Она смотрела на него снизу вверх и с трудом говорила:

— Помнишь? Город Убежище, Доктор Моро, о котором нам говорил торговец. Он вылечил многих. Может он сможет помочь и мне… Тебе нужно найти его и как-нибудь привести, чтобы он осмотрел меня.

— Ну, а если он не захочет сюда идти? Или не сможет?

— Ну, а я-то сама точно добраться до него не смогу… Надо хоть попытаться…

Он сомневался и смотрел в сторону.

— Джеймс! Послушай меня! Это возможно единственный шанс мне помочь. Каждый приступ становится хуже. Сделай это, прошу! Хотя бы попробуй. Найди доктора Моро!

Он погладил её по плечу и глядя в сторону аккуратно закрыл автодок. Через стекло проследил, как она закрывает глаза и с облегчением засыпает. Индикатор лекарств устройства был предательски близок к нулю.

Тяжелой поступью вышел в холл бункера и оперся руками на старый верстак. Над столешницей на голубой металлической стенке была заботливо установлена пластиковая панель со слесарными инструментами. Посреди на скобе пришпилена стопка листов с текстом, набранным на печатной машинке.

Сверху на скрепке выцветшее под лампами дневного света, но довольно удачное фото мужчины с широким мягким лицом. Чёрные редеющие волосы зачёсаны на угадывающуюся лысину. Чёрные же глаза вглядываются в объектив, в них читается беспокойство. Он будто следит за каждым, кто минует верстак. Позади него белые стены дома, в котором раскрытый гараж, внутри атомный минивен винного цвета. В углу кадра ветвь сикомора в расфокусе — прежде зелёная, ныне от времени поголубевшая.

После долгих лет в бункере Джеймс старается избегать взгляда мужчины. Если не удаётся, грустно вздыхает. Фото матери у него нет. А у Ханны совсем ничего от родных не осталось. Он обернулся в отсек автодока. Мученическое выражение на её спящем лице.

Вновь поглядел на стопку бумаги и в который раз перечитал надпись на верхнем листе чёрной ручкой. Ему помогало от спутанных мыслей.

Мистер Харбор,

я заранее хочу извиниться за то, что вы встретите в материале. Я о пометках редактора — тех, что красной ручкой на полях, в пробелах абзацев и даже поверх текста статьи. Но вы человек умный. Может быть самый умный из всех, кого мне довелось встречать в своей жизни, и безусловно отдаёте себе отчёт в том, что думают о вас люди, так скажем, несведующие, а потому не принимаете их опрометчивые суждения на свой счёт.

В любом случае, вот первый вариант материала только для ваших глаз. Не считая пометок, он ровно в том виде, в каком вышел из барабана моей печатной машинки. В публикацию его не взяли. Вместо него вышла известная вам маленькая заметка на 1/8 полосы под названием «Местный механик против Красной угрозы».

Да, она не содержит ничего компрометирующего вас. После небольшой битвы в редакции мне пришлось всё свести до крайне сухого описания технических деталей вашей работы. Но очевидно, что ради выхода материала пришлось безжалостно кастрировать саму суть нашей беседы, из-за чего потерялся масштаб замысла и, что печальнее, масштаб вашей личности, которые бесконечно меня восхищают. Считаю это несправедливым.

Добавлю ещё, что довольно давно пишу в «Футхилл Гроув Ньюз». И должен признаться, что общение с вами стало вероятно любимым эпизодом за все прошедшие годы моей работы. В качестве благодарности за то, что вы вообще согласились участвовать в интервью, я и хочу вручить вам исходный вариант статьи — какой я видел её изначально, пусть она и полна шероховатостей первого черновика и удушающих, а порой даже и оскорбительных пометок редактора.

И за первое, и за второе прошу покорно меня простить.

С уважением, Джаспер Гладуэлл

21 июня 2077 года

НОЕВ КОВЧЕГ ОТПРАВЛЯЕТСЯ С ЛИНКОЛЬН-СТРИТ

Машина нашей редакции прибывает на Линкольн-стрит. Сегодня мы встречаемся с мистером Ноа Харбором, чтобы лично поговорить о его подготовке к возможному ядерному удару.

(пометка редактора: окей, Джаспер, я бесконечно ценю твоё стремление к честной журналистике, но у нас утренняя газета, так что умерь алармизм. Попробуй избегать таких фраз как «ядерный удар» и перестрой повествование в позитивном ключе)

У крыльца аккуратного двухэтажного дома, выкрашенного белой краской, нас встречают нежно-лиловые маргаритки на продолговатых клумбах — чувствуется заботливая рука хозяев. Лето в самом разгаре, солнце палит нещадно, и мистер Харбор, отирая лоб носовым платком, с радостной улыбкой шагает от гаража к нам навстречу, протягивая руку.

Рукопожатие — роскошь после эпидемий. У мистера Харбора оно дружеское и очень крепкое. На нем льняной брючный костюм бежевого цвета, коричневые летние туфли и красный галстук, который он с облегчением стягивает с себя вместе с пиджаком как только Майк, наш фотограф, делает портретные снимки.

(пометка редактора: про «эпидемии» убери. И начало уже слишком размазанное, это не лонгрид для Таймз)

Если коротко, то сегодня мы здесь, потому что мистер Ноа Харбор кажется вкопал на заднем дворе целую подводную лодку, на которой он подобно его библейскому тёзке собирается в случае чего спасти всю свою семью и может быть ещё пару каких-нибудь везучих тварей.

— Нет, это не подводная лодка, — поправляет меня наш сегодняшний герой, услышав мои слова в диктофон. Говоря, он смеётся и жуёт зубочистку. — Но внешний вид схож, тут вы правы… Юность на флоте, — добавляет он помолчав. — Да и практические соображения. Я строил из того, что удавалось достать. Как вы понимаете, это недёшево, а я не Рокфеллер.

Вряд ли мистера Харбора можно отнести к миллионерам, хоть он и владелец мастерской «Харбор чинит» — возможно самого известного городского ремонта атомной и другой техники. Так что если у нас в Футхилл Гроув вам доводилось обслуживать атомокар, чинить мистера Хенди, или что-то попроще вроде микроволновки или телевизора, то вы скорее всего бывали у мистера Харбора. А может быть даже общались с ним лично. Потому что несмотря на то, что на него работает с дюжину мастеров, мистер Харбор не только не гнушается сам принимать заказы, но и лично их исполнять наравне с обычными работягами.

(пометка редактора: сократить, мы не делаем бесплатную рекламу)

— Да я и есть простой работяга, — подтверждает мне Мистер Харбор, и его большое рябое лицо озаряет широченная почти что мальчишеская озорная улыбка. Огоньки в чёрных глазах вспыхивают. — В том, чтобы приводить вещи в порядок, есть что-то… не знаю… правильное. Я это люблю и делаю с удовольствием. Когда-то весь штат моей мастерской только из одного меня и состоял. Да и название «Харбор чинит» невыдуманное — так говорили заказчики обо мне.

В зелени Линкольн-стрит белые стены дома с бордовой крышей из полимерной черепицы выглядят уютно и опрятно. Почтовый ящик с красным язычком исправен. Гаражная дверь открыта, и оттуда блестящими фарами глядит на нас чистенький Атомик Мьюл бордового же цвета с хромированными деталями. В тени гаража на боковине фургона угадываются белые и оранжевые буквы рекламы мастерской Харбора. Ноа примчался с работы прямо к началу нашего интервью.

(пометка редактора: ты всё-таки решил сделать лонгрид? Сокращай!)

— Да, это не Корвега. Говорю же, я не Рокфеллер, — смеётся он. Автоматические ворота гаража медленно ползут вниз со звуком хорошо отлаженного механизма. — Да и в работе нужнее мне минивен. Вот в таком же, кстати, гараже я и начинал свою мастерскую. Корпел с утра до ночи над соседскими тостерами и радиоприемниками.

Мистер Харбор хоть и любит поговорить, но очевидно не любит терять время, а потому мы сразу же огибаем дом и оказываемся на заднем дворе прямо возле дверей его бункера, выстроенного собственноручно. Но у задней двери нас перехватывает его жена Мардж с ароматнейшим пирогом в руках и ведёт нас дальше.

Мы замедляем шаг, минуем небольшой отрезок идеального газона по мощеной дорожке и оказываемся посреди цветника в беседке, которая главенствует на заднем дворе, скрытом от взоров соседей живой изгородью из воскового мирта и благородного лавра.

Миссис Харбор торжественно ставит пирог на стол:

— Последи, чтобы белки не влезли, милый.

Лицо мистера Харбора выражает немой протест, но она добавляет с лёгким укором:

— И прояви уже гостеприимство, пожалуйста! — на что он послушно кивает, хотя и не без вздоха. — Он всегда сразу к делу, — говорит она уже мне, и непонятно, извиняется она или хвастается.

Миссис Харбор миниатюрная леди в гипюровом платье цвета морской волны и мягких домашних туфлях с аккуратно уложенными рыжими кудрями. Она производит приятное впечатление уверенной в себе женщины, которая знает, что делает. С ней мы и договаривались о встрече с мистером Харбором.

Я смотрю на газон с восхищением, она перехватывает мой взгляд:

— Ноа сам о траве заботится. Как и обо всем остальном в доме.

— Не доверяет мистеру Хенди?

— Хах! Наш мистер Хенди в ремонте в его мастерской уже месяцев восемь. Можете себе представить? Как говорится, ребёнок сапожника босиком ходит, — смеётся она.

— Мардж, пожалуйста… — мистер Харбор очевидно смущён и краснеет уже не от калифорнийской жары.

— Милый, не обижайся. Я лишь хотела сказать, что работу по дому ты делаешь за двоих, — произносит она смеясь и скрывается в доме, за ней хлопает сетчатая дверь.

Мистеру Харбору под пятьдесят, и надо сказать, что гигант он каких поискать. Шесть футов семь дюймов роста и больше двухсот фунтов веса. Сам он слегка неуклюж, но руки его — большие под стать хозяину — двигаются с виду небрежно, но очень точно.

Мистер Харбор разрывается между желанием скорей показать нам бункер и оставленным гостеприимной супругой пирогом на столе. Белки и правда снуют по деревьям и недовольно галдят, что мы, люди, не даём им наброситься на орехи из пирога.

(пометка редактора: интересные детали, Джаспер, но ты же не книгу пишешь!)

— Загляните пока хоть что ли, — наконец произносит Ноа и распахивает стоящие отдельно от дома двери подвала — врата в подземелье. Под ними чуть в углублении открытый люк — тяжёлый и круглый наподобие тех, что на флоте. Ряд металлических скоб, утопленных в бетон, ведёт по стене вниз, где теряется в темноте.

— Люк запирается изнутри. Если не повезёт, то может оплавиться. Но внизу я заготовил полный набор инструментов на все случаи жизни, — мистер Харбор говорит это с гордостью. — Дальше за люком лестница десять футов и ещё три фута до пола. Сверху семь футов бетона со свинцовыми и цинковыми листами и шесть футов земли. Вход в бункер чуть в стороне, не в прямой видимости отсюда. Защитит [от всего] как вы понимаете.

Мы глядим в темноту.

— Свет внизу включается автоматически, — говорит Ноа, будто читает мои мысли. — Потом покажу вам.

Я всё ещё осмысляю масштаб конструкции.

— Сколько вы его строили?

Он поднимает взгляд вверх и прикидывает.

— Непосредственно стройка шла года полтора. Сначала нанял экскаватор и выкопал котлован. Мардж тогда взбеленилась, я же по сути уничтожил наш задний двор, но что тут поделаешь, — он становится очень серьёзным. — Потом залили основу бетоном. Потом сделали водохранилища, стены и двери. Потом верхняя часть — крыша, она же щит от [замарано и неразборчиво]. Так в три этапа это и было, после каждого перерыв. Ждали, когда усядется в земле каждый слой. Год назад завершили. А потом уже вот газон, беседку построил, ну и Мардж вроде подотпустило, — вновь озорная улыбка. — Но внутри ещё много работы, делаю вот.

Белки во время его монолога пробираются всё же в беседку, но Майк, наш фотограф, вовремя их замечает и помогает изгнать.

— Спасибо! Сам я, бывает… увлекаюсь, — говорит ему виновато Ноа. — Хорошо, что Мардж не заметила.

— Не боялись, что можете не успеть? — спрашиваю я.

— Боялся. — он отирает вспотевший лоб бумажной салфеткой со стола. — Но как тут поймёшь, к чему успеешь или не успеешь? Даты никто нам не назовёт. А так сами знаете, каждый год уже этот кризис. […] Надоело уже бояться, бомбоубежища на карте искать, думать, куда бежать. А что, если мы на работе, а если у сына ребёнок родится, и будет в саду…

(пометка редактора: Джаспер, просто убери эту часть диалога)

— У вас сын?

— Да, Джимми… Джеймс! Восемнадцать ему. И девушка есть… — он явно гордится, но осекается почему-то. — У меня в его возрасте не было девушки. Были лишь физика с математикой. Я до конца колледжа их, девушек, будто не замечал. Потом во флот, а как вернулся, так и все… пропал, — взглядом, в котором сквозит восхищение, он встречает жену. Та выносит поднос с чайными принадлежностями.

— А сын учится?

Ноа хмурится.

— Джимми сдал успешно вступительные, но в этом году, сами знаете, никто детей не отправил ни в колледжи, ни в университеты. Мало ли что…

— Тоже оставили дома?

— Да, пока в мастерской у меня подрабатывает. Что-что, а стараюсь, чтобы без дела малец не сидел. Ну, а на следующий год уж, глядишь, и поедет в свой колледж.

— А в программу Убежищ вам не дешевле было вписать семью? У нас тут доступны двенадцатое и тринадцатое…

— Не доверяю я им… Да и… Двенадцатое! Сколько отсюда до Бейкерсфилда? Когда счёт пойдёт на минуты, я не верю, что кто-то из Футхилл Гроув успеет добраться туда.

(пометка редактора: про Убежища убери всё!)

После чая и восхитительного орехового пирога мы наконец отправляемся в бункер, и надо сказать, что на полный желудок спускаться по лестнице из металлических скоб весьма и весьма непросто.

(пометка редактора: избавь читателей от подробностей своей физиологии!)

— Вот так и держу себя в форме, — смеется Ноа. — Пока бегаю вниз-вверх по делам.

Внизу нас встречает металлическая корабельная дверь в металлической же стене, изнутри она запирается вентилем. Но сейчас она приоткрыта, и свет внутри действительно загорается автоматически, стоит нам оказаться напротив.

Ноа распахивает тяжелую дверь полностью и совершенно бесшумно — явно держит петли в порядке. Пригнувшись шагает внутрь, приглашая и нас за собой.

— Пришлось попотеть, чтобы раздобыть несколько таких люков, — говорит он. — Но здесь трудно представить что-либо более подходящее. В некоторых случаях незачем изобретать велосипед, верно? А бонусом ещё атмосфера подводной службы… Будь она неладна, — тихо добавляет он, помолчав.

Он объясняет, как и зачем стены внутри обшиты оцинкованной сталью. А я невольно пытаюсь представить этого здоровяка молодым в атомной субмарине.

— Такие стены во всём бункере. И в некотором смысле это конечно же перебор, учитывая глубину и слой бетона над нами, — говорит Ноа. — Но у меня была возможность [сделать так], и сожалений я не испытываю, — он улыбается, но улыбка уже не такая озорная, как была наверху в беседке.

При входе в шкафу висит пара защитных костюмов и несколько противогазов. На другой стене шланг с краном. Тут же вторая дверь в бункер.

— После прогулки по зараженной поверхности, защитные костюмы нужно обработать и снять. И только потом входить дальше в бункер, чтобы не занести радиацию в жилое пространство, — голос его становится твёрдым, а наша беседа окончательно теряет лёгкость. Мы в камере деконтаминации, как её называет сам мистер Харбор, и на нас буквально обрушивается понимание, насколько серьёзным может оказаться вдруг всё.

(пометка редактора: это никуда не годится. Убери свои оценочные суждения.)

Здесь же в камере на стенах полки для инструментов.

— Что за инструменты, — интересуюсь я.

— Строительные, например, для работы снаружи. Мало ли что понадобится на поверхности. Пускай тут лежат, чтобы быть под рукой, а не в жилом отсеке. Да и грязь опять же, — он тычет пальцем в потолок. — Оттуда…

Тут мы понимаем, что очень замерзли. Внизу холодно. И теперь особенно ощущается, что на поверхности остался весь Футхилл Гроув… да что там — вся Калифорния, вся Америка и вообще вся планета Земля остались сейчас наверху, как будто в другой вселенной. Нас одновременно охватывает и ощущение нереальности происходящего, и в то же время чрезвычайной осязаемости, даже некоторой неизбежности применения бункера мистера Харбора по прямому его назначению.

(пометка редактора: Джаспер, да что за ужас? Убери это!)

— Замерзли? Прошу прощения, отопление пока выключено.

Из входного отсека мы идём в холл. Свет включается также и здесь. Холл довольно просторный, несмотря на невысокие потолки — всего футов семь. Тут мистер Харбор кажется особенно гигантским. Вспоминаю, что подобные голубоватые стены я встречал лишь в военных сооружениях. По бокам шкафчики с дверцами, в левом дальнем углу большая тумба компьютера (выпуклый монитор его тёмен), в правом — компактная беговая дорожка, рядом с ней в стене перекладина.

— Воздух сюда поступает снаружи. Система очистки сейчас работает вполсилы, но когда… если, — поправляется он. — Если включится на полную, то со временем конечно придётся менять, но у меня есть запас, которого должно хватить лет на двадцать.

— Двадцать? — не выдерживает мой фотограф Майк. Обычно он молчалив.

— Да, — совершенно серьёзно говорит ему Ноа. — Надеюсь, это не пригодится… Надеюсь, ничего из этого не пригодится, — он несколько раз вращает запястьем, обводя пальцем стены и потолок. Но мы все сейчас не уверены…

(пометка редактора: сам понимаешь, что последнее предложение надо убрать)

В левой стене коридора проход в небольшой спальный отсек: три двухэтажных кровати, чуть меньше сотни квадратных футов. Я не решаюсь спросить, на кого рассчитаны эти шесть мест.

— Двери нет, чтобы не было душно.

Следующая дверь в маленькую кухню: плитка на две конфорки, микроволновка, раковина, небольшой раскладной столик.

— Непросто тут будет устроить семейный обед, но для этого можно использовать общее помещение, — Ноа обводит рукой холл. — Вообще пришлось поморочиться с планировкой, с учётом того, сколько заняли ферма, я сейчас ее вам покажу, склад, холодильник, и два водохранилища — для питьевой воды и для технической. Но у меня даже есть небольшой медицинский отсек, правда пока пустой.

— А шкафы в коридоре зачем?

— Книги.

— Книги?

— А чем вы, думаете, здесь ещё заниматься годами?

В небольшой кабинке унитаз и маленькая душевая. Я пытаюсь на глаз сравнить габариты Ноа и размер душевой:

— Вам неудобно наверное будет…

— Ну да, непросто. Ну, а что делать. Экономия места. Да мне может и не пригодится, — он усмехается.

— Надеюсь!

— Нет, в смысле, я могу не пережить ядерный удар.

— Ну… как и мы все, — мы с фотографом неловко улыбаемся.

— Дело не в этом, — он аккуратно хлопает себя по нагрудному карману. — У меня кардиостимулятор. ЭМИ… электромагнитный импульс при взрыве может поджарить его.

— Он что, электронный? Мне казалось, что уже…

— А как же, иначе он был бы размером с доброе яблоко, и мне пришлось бы таскать его в сумке, — он разводит руками. — А ещё из меня торчали бы провода.

Повисает неловкая пауза. Я прокручиваю в голове всё, что увидел и услышал сейчас…

— Ладно, я не хотел, чтобы было так драматично, — говорит мистер Харбор извиняющимся тоном. — Если я окажусь в бункере до взрыва, то скорее всего мне повезёт, — улыбка вновь озаряет его лицо. — Ну пойдёмте, я покажу вам ферму.

Всё ещё ошарашенные мы с Майком плетёмся за Ноа. Осматриваем многоэтажную гидропонную ферму, слушаем, как он создал систему переработки экскрементов жителей бункера в удобрения. Как рассчитывал объём водохранилищ, исходя из потребностей человека, и ставил систему фильтрации для переработки использованной воды в техническую… Но меня всё не отпускает, что в случае чего он может и не увидеть свой бункер в действии. Не будет уверенности, что всё получилось, что спаслась семья…

(пометка редактора: напиши тут больше про ферму и поменьше размышлений)

— Вы говорите про годы. Не зацветёт ваше водохранилище-то? — Майк прерывает мои раздумья вопросом. Он парень практичный, вырос на ранчо. Я тоже вспоминаю, как по молодости драил огромные бочки от водорослей за полдоллара в час.

Мистер Харбор смотрит на него, потом на меня, а потом говорит заговорщически:

— Вы мне нравитесь. Мне кажется, мы поладим, — а после рассказывает про обеззараживающий агент и прочее.

(пометка редактора: да вот лучше бы ты про прочее расписал поподробнее!)

Вскоре мы выбираемся на поверхность и привычный Калифорнийский воздух кажется жарким и неуютным. Посреди заднего двора скрытые от взоров соседей живой оградой мы усаживаемся в уютной беседке и тихо общаемся с Ноа Харбором.

— Получается, бункер сейчас под нами?

— Да. Логичнее было бы под домом конечно, но тогда пришлось бы и дом разбирать… — молчит пару секунд и добавляет. — Этого Мардж бы не допустила.

— Хорошо бы оно вообще не пригодилось, — повторяю я сказанную ранее им фразу.

— Хорошо бы. Но… — он прерывается, потому что из дома выглядывает миссис Харбор, а когда она закрывает заднюю дверь, продолжает понизив голос. — Дело ведь не только в бункере. Нужно ещё и уметь кое-что, и иметь привычку работать руками. Вы думаете, почему я не чиню Мистера Хэнди?

(пометка редактора: ха-ха)

Понимание пронзает меня. Он продолжает:

— Сердце бункера — ядерный реактор. Он должен проработать лет пятьдесят. Надеюсь, что к тому времени… ну… — он смущается, — появится новое поколение. Но через пятьдесят лет из бункера придётся уйти, остановившийся реактор может и… — он разжимает огромные кулаки, изображая взрыв.

(пометка редактора: Джаспер, вот здесь нужно поставить точку, а всё, что до неё сократить. Выкинуть твои домыслы, алармизм и всё прочее не по делу. Я даже не понимаю, зачем ты принёс мне всё остальное. Мы же не хотим показать, КАК Ноа Харбор свихнулся. Лучше добавь сюда, как соседи подтрунивают над ним. Он же теперь почти городская легенда, а ты так пишешь, будто сам веришь в его философствования)

Тут мистер Харбор вздыхает и склоняется ко мне через стол и начинает почти тараторить:

— А знаете, Гладуэлл… Можно вас называть Джаспер? — и не дождавшись моего ответа кивает фотографу, — Майк? Я вам еще кое-что расскажу, если вас не утомила моя болтовня… — говорит он и, прежде чем я набираю воздух в лёгкие для ответа, продолжает. — Впрочем я все равно расскажу… Хаха. С вами приятно иметь дело…

Он как будто боится, что я прерву его речь. Но я о том даже не думаю. Пальцем он показывает на едва проявившиеся огоньки в темнеющем небе:

— Видите это созвездие? Знаете что это?

Мы с Майком оба отрицательно качаем головой.

— Это Орион. Был такой охотник в древнегреческой мифологии, великан, сын Посейдона. Еще в начале XXI века астрофизики измерили излучение вон той звезды в левом плече Ориона, она называется Бетельгейзе — это арабское слово. И пришли к выводу, что звезда эта на грани смерти. И в ближайшее время её ждет перерождение в сверхновую…

— Я кажется что-то слышал об этом… Ненси Уестон из новостей науки делала маленькую заметку, потому что ей не хватало тысячи слов или что-то такое…

— Тогда вам будет ещё интереснее то, о чем я вам тут толкую. С тех пор прошло чуть больше пятидесяти лет, а значит мы можем застать взрыв Бетельгейзе в ближайшее время…

— Кажется об этом и была заметка…

— Может лет через пятьдесят, а может через сто тысяч лет — в космических масштабах это погрешность… Ну не суть… Смотрите: от Земли до Бетельгейзе примерно 500-600 световых лет. Это значит, что расстояние до нее так велико, что свету требуется пять-шесть сотен лет, чтобы добраться до нас. Свет, который мы видим сейчас, Бетельгейзе испустила примерно когда Колумб только причалил к Америке, а Гутенберг напечатал первую Библию...

Я не понимал, куда он ведёт, и мы с фотографом просто сидели и слушали его речь. Включенный диктофон лежал у меня в нагрудном кармане рубашки, микрофон смотрел прямо на Ноа, будто его тоже загипнотизировали слова огромного инженера.

Ноа осмотрел нас с Майком и с легкой улыбкой продолжил:

— Возможно звезды уже нет прямо сейчас. Она взорвалась, и на её месте сверхновая. Но свет ещё не дошёл, и мы её просто не видим. А когда он достигнет Земли, на небосклоне появится новый Владыка Ночи. Свет взорвавшейся Бетельгейзе будет равен свету Луны. Это продлится несколько месяцев. Луна несколько раз сменит цикл от полнолуния к полной невидимости и обратно. А Бетельгейзе будет светить — станет новым Владыкой Ночи. Даже днём её будет видно…

Он помолчал. Мы не решались вставить ни слова. И он продолжил:

— Так вот к чему я это всё веду: ядерная атака, которую мы ожидаем тут — она в некотором роде уже неизбежна, потому что война началась давно. Не один год назад, не одно десятилетие даже — вы не хуже меня это знаете. То, что СМИ представляют как отдельные якобы точечные конфликты — это одна большая Мировая Война. WW3. Бетельгейзе давно взорвалась, что-то чудовищное мы уже совершили… И как будто бы новый Владыка Ночи уже родился, мы просто пока не знаем, какую форму он примет.

— Господи… что это значит? — выдавил я пересохшим горлом.

— Хотел бы я знать, Гладуэлл.

— Вы говорите о… предзнаменовании?

— Ну нет, что я, шаман вам какой что ли? Это просто системный взгляд на причинно-следственные связи, — мистер Харбор выглядит так серьёзно, что я вдруг на секунду думаю, не сумасшедший ли этот владелец самой известной в городе мастерской.

(пометка редактора: я даже хочу это безумие опубликовать, но он меня засудит!)

Ноа продолжил:

— Так вот я о чём: Владыка ночи уже рождён, мы лишь ожидаем его пришествия. Вопрос не в том, будет оно или нет. Вопрос в том, когда. Мифологический Орион породил пятьдесят дочерей. Что породит новый Владыка Ночи — вопрос времени.

(пометка редактора: ааааа! Какой же он псих!)

— Это что же, пророчество? — я даже смог улыбнуться.

Мистер Харбор в свою очередь улыбнулся в ответ и опустил голову, будто подумав, что переборщил. После короткой паузы я снова спросил его:

— Вы уверены, что это неизбежно?

— Что?

— Ну, ядерный удар…

— Вон он, ответ на ваш вопрос, — Ноа вытянул руку в сторону бункера. — Однако я говорю сейчас даже не о ядерном ударе. Я боюсь, что нас ждёт нечто похуже после него…

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю. Но мы можем только гадать, что творится в недрах правительственных организаций. Что нас ждёт, когда эти военные сооружения будут повреждены или найдены кем-то, не имеющим представления о том, что в них кроется…

Видимо я глядел на него с ещё большим непониманием, потому что он продолжал:

— Ну представьте себе: ядовитые газы, бактериологическое оружие, вирусы — что там еще может быть… Что если кто-то из знающих, что это, использует их чтоб захватить власть? Вообразите количество всевозможных сценариев, что всё пойдёт не по плану.

Он откинулся на спинке стула и уставился вверх, словно задумался вслух:

— Конечно правительство поселится в отдельном от людей бункере или вообще где-нибудь подальше от материка. Но как им тогда контролировать, что здесь творится? Что они будут делать, если вдруг президент просто умрёт до момента, как можно будет вернуться? Люди же любят выбирать президентами стариков. Что за грызня, что за хаос начнётся… — он замолчал, потом пробормотал. — Вряд ли нас ждёт что-то хорошее… — и со смешком добавил, — иной раз даже задумаешься, не проще ли просто погибнуть от ядерного удара.

(пометка редактора: ну-ну…)

Я не знал, что ему ответить. Майк сидел, раскрыв рот. А он снова заговорил:

— Цезарь уже перешёл Рубикон. Третья Мировая идёт уже лет пятьдесят, просто выглядит чуть иначе. Каждую из стран участников поддерживают союзники — накачивают оружием, кто-то идёт в добровольцы, но никто не ввязывается открыто… Почему? «Чтобы избежать Третьей Мировой», — смеясь, Ноа поднял обе руки и пару раз согнул и разогнул указательные и средние пальцы. — И как вы сами видите, мы привыкли. Живём себе дальше как ни в чём ни бывало. Ходим в магазины, салоны красоты, покупаем стиральные машины, стараемся не читать новости… Правительство постоянно воюет, а мы всё время ждём ядерного удара. Люди даже перестали это обсуждать, чтобы не ругаться хотя бы дома…

Мы закивали с Майком, слишком уж было знакомо. Ноа кивнул нам в ответ.

— Шутка ли? Теперь твоя позиция: за войну ты или против — считается поддержкой политической партии, а не проявлением гуманизма. Как так-то? А ведь теперь это ещё и бизнес… Вы-то, кстати, купили место в каком-нибудь из Убежищ?

(пометка редактора: мыслитель, вы посмотрите…)

Я отрицательно покачал головой, а Майк тихо сказал:

— Нашей семье это не по карману.

— Понимаю… Но может оно и к лучшему. Я не доверяю программе Убежищ… Не бывает так, что правительство и корпорации делают что-то масштабное — и для людей…

— Ну они немалые деньги за этот берут, — возражает Майк.

— Да, — соглашается мистер Харбор. — Но работает это по принципу страховщиков. Пятнадцать тысяч мест продают, а вместимость там — полторы. А там они просто захлопнут дверь у тебя перед носом, потому что кто-то приехал раньше, и иди подавай на них в суд пока с неба валятся ядерные боеголовки.

Мы молчим. Он возвращается к прежней теме:

— Так вот, я к чему: теперь Соединённые Штаты вышли на прямой конфликт с Китаем, Канада якобы присоединилась к нам, хотя по сути ее аннексировали, чего толком и не скрывают. Помните этот чудовищный репортаж?

(пометка редактора: мы не новости политики. Зачем ты вообще это добавил?)

— К сожалению, помню… — отвечаю я.

— О, господи… — говорит Майк.

— Похоже, что мы на финишной прямой. Китайцы уже на Аляске. А когда война приходит на наш континент, это становится реальным для каждого американца. Но хуже другое: проигрыш любой из сторон приведёт к последнему залпу. А навстречу ему понесётся ответный… Автоматически, — он сделал акцент на последнем слове. — Запустит его искусственный интеллект. Это уже не Карибский кризис, где на кнопку жал человек из плоти и крови, который в тот раз подумал и не стал эскалировать… Да вы и сами всё понимаете… В общем, успеть бы закончить, — он улыбнулся, но как-то невесело, и вновь показал рукой в сторону бункера. Жест его вышел усталым, будто все силы ушли на долгую речь.

— Мне кажется, мистер Харбор, ваш бункер — произведение искусства, и он более чем готов, — робко говорю ему я.

— Спасибо вам, Гладуэлл… Но видимо каждое произведение искусства обречено на доработки, пока жив художник, — он вновь улыбается и добавляет, — можно просто Ноа.

Мы всё ещё в уютной беседке в городе Футхилл Гроув, штат Калифорния. И нет ни Владыки Ночи, ни ядерного удара. Хотя сейчас мне требуется внутреннее усилие, чтобы увериться снова в комфортной реальности. Но ароматный пирог и такой тёплый вечер, что улыбается нам светящейся физиономией полной Луны, здорово помогают.

Мы вскоре прощаемся с гостеприимной четой Харборов, впечатлённые до глубины души. И я очень надеюсь, что встреча с таким невероятным героем — хозяином ремонтной мастерской, инженером, философом, отцом, самым настоящим человеком эпохи Возрождения — была не последней.

Живи он в античные времена или в Средневековье, сегодня мы изучали бы Ноа Харбора в школах. Таково моё твёрдое убеждение, дорогие читатели.

(пометка редактора: или его бы сожгли на костре как еретика. Джаспер, какого хрена? К чему этот панегирик? Сам-то с ума не сходи. Пожалуйста, дай мне нормальный материал, который мы сможем опубликовать. Этот я печатать не буду.)

МЕТАНИЯ

Ханна может проспать в автодоке не один час. Джеймс поднялся из бункера в дом, закончил рубить таракана и спустил мясо вниз в холодильник. После вышел наружу, сел на крыльце и уставился в серо-жёлтую пыль, не впервые задумавшись, что однажды придётся стать её частью. В каком-то смысле это даже случилось с ними. Пыль Пустоши была всюду: от крыльца и до горизонта в любом направлении, под ногами на досках, повсюду в их с Ханной деревянном домишке, на кухне и в гостевой, в кроватях вверху и даже в бункере под подвальной крышкой. Мети не мети — бесполезно.

Пыль стояла во рту, покрывала их тело, была на ладонях, в карманах выгоревших штанов и в седой и клокастой его бороде. Пыль была даже в редкой еде, которой всегда не хватало. Всё как и полагается в мире, сгоревшем когда-то. Прах к праху, пепел к пеплу.

Мир умер, и Джеймсу казалось, что пора бы уже и ему отправиться следом. Вот уже много лет он втайне мечтал о том. Но смерть всё не шла к нему, и приходилось жить дальше. А вот спина и ноги болели всё чаще, но особенно беспокоило, что подводили глаза.

Он ещё в детстве по телеку или в каком-то журнале вроде бы видел, что с возрастом люди нередко становятся дальнозоркими. Правда это или нет — теперь не узнать. Но при мыслях об этом его начинала глодать обида, что в этом вопросе с ним вышло иначе. Последнее время он становился всё более близорук и размышлял, как принимать решения, если видишь не то, что на самом деле.

Положим, окрестности дома Джеймс знал как свои пять пальцев. Знал каждый из редких кустарников, что росли вплоть до далёких холмов. Огород, где они с Ханной отвоёвывали каждую чахлую веточку у серо-жёлтой и полумёртвой Пустоши. Колодец, который Джеймс выкопал своими руками. Навес на заднем дворе, под которым столярничал. Могилы неподалёку, где лежали кости его матери и отца. Несколько километров коросты оплавленного стекла там, где когда-то стоял, а потом испарился их город. Цвет стекла был слоистым и неоднородным, от зелёного тринитита до рыжины меди и чёрных включений асфальта и битума — всё смешалось в причудливую поверхность озера бурых разводов, навеки застывшего в память об адском пламени, поглотившем здесь тысячи человеческих жизней и их обиталищ. Озеро впрочем давно уже было покрыто песком и пылью, но угадывалось в ландшафте бескрайней Пустоши безошибочно, потому что ничто живое на нём не могло уже более произрасти. Просыпался и счётчик Гейгера, стоило Джеймсу ступить на поверхность, и он обходил замаскированное стекло стороной.

В общем, многие мили вокруг были исхожены ради припасов, лекарств и материалов для стройки. Но даже в знакомой местности иной раз случались с ним происшествия — и всё от растущей его близорукости.

Как-то раз он был далеко от дома. Тащил гружёную тачку. В ней среди деревянного лома, осколков стекла и обрывков тряпья лежали и несколько труб для его примитивного водопровода. Головой вертел на автопилоте, не видя вокруг ничего. Мыслей не было, по крайней мере внимание не цеплялось за редкие и незначительные былинки, подобные тем, что встречались ему по дороге.

Если ты близорук, то Пустошь всюду примерно похожа, меняются лишь очертания гор и холмов вдалеке. За полчаса ты не просто теряешь бдительность — ты вообще перестаёшь что-либо понимать. Можешь думать, что ты начеку, но твой разум давно отключился и где-то блуждает. Так Пустошь обманывает тех, кто попал в её лапы.

Когда-то она была безобидна. До войны пряталась в пустыне Мохаве, между разросшимися городами вокруг федеральных трасс, по которым неслись атомокары и электромобили. А после войны города опустели, и Пустошь набросилась на Калифорнию и захватила всё, пометив свои территории пылью.

Джеймс как раз двигался в сторону одной из заброшенных старых трасс, чтобы часть пути проделать по полиасфальту. Покрытие неизбежно хирело с годами, но катить нагруженную тележку по твёрдому было куда веселей. Очки, что отец его прежде использовал в мелкой работе, болтались на шейной тесьме. В Пустоши от них толку мало, а в старых домах для собирательства — лучше, чем ничего. Все остальные очки, что он пока находил, разбил ядерный апокалипсис. Джеймс обливался потом, с которым смешивалась вездесущая пыль и натирала словно наждак подмышки и между ног и оставляла разводы на коже лица, на руках и по всему его телу.

Что-то двинулось по правую руку. Он тут же остановился, левой рукой выхватил пистолет и прицелился. Что-то пряталось в редких кустарниках. Джеймс усмотрел там неясный тёмный клубок. Целился левой рукой, а правой на переносицу нацеплял очки.

Перекати-поле, он улыбнулся. Тут что-то коснулось правой ноги. Джеймс подскочил и не глядя лягнул ногой в сторону, развернулся в прыжке, упал спиной на тележку, свалил её, ободрал спину и расстрелял почти всю обойму. Второе перекати-поле остановилось, но с новым движением ветерка покачнулось и двинулось дальше.

Сердце билось в грудную клетку, пытаясь сбежать. В голове шумело, ноги и руки его стали ватными. Джеймс сидел у опрокинутой тачки не в силах никак отдышаться. В кровотоке бурлил испуг, уходя, а на место его пришли слёзы. Господи, как же глупо! Выстрелы могут привлечь неизвестно кого, он потратил патроны, порезал спину, порвал одежду и рассыпал свои находки. Чудовищно глупо!

Он потёр пыльной рукой лицо. Нельзя быть таким беспечным… Лишний шум может стоить жизни ему, а следом и Ханне, которая дома одна. Потому что их дом тоже в Пустоши! Глупо, ну как же глупо-то, чёрт подери!

Посидел еще минут пять, или ему показалось, что столько. Сердце его успокаиваться не желало. На шум никто не нагрянул, но сидеть тут весь вечер небезопасно. Перевернулся на четвереньки и попытался поднять тележку. Ему удалось. Руки будто чужие, но слушаются. Оглядываясь, он медленно собирал рассыпанное добро. Останавливался поминутно и, аккуратно опёршись о тачку, переводил дух. Вернулся домой уже затемно уставший, грязный и злой на себя как чёрт.

Конечно, зрение портится не одним днём. Годы идут, и видимый мир постепенно сжимается до размеров собственной головы. Что творится вокруг, всё хуже угадывается через мутную призму догадок и прошлого опыта. Пустошь теперь не Пустошь, а серо-жёлтое марево, в котором не то пробуждаются, не то чудятся новые, неизвестные прежде опасности. Не успеешь и глазом моргнуть, а мозг уж достроил страшное из всего, что не смог разглядеть глазами.

Прежде Джеймс был не слишком пуглив, но теперь очень тревожился от растущего недоверия к собственному восприятию. А особенно в часы крайней усталости, когда дни напролёт приходилось искать припасы или тащить тяжёлое добрый десяток миль.

Умереть было бы проще. С другой стороны после войны он уже натворил такого, что покоя ему не видать на том свете. Он решил, что будет разочарован, если загробная жизнь действительно существует. Ад здесь или ад там — что меняется? Тут у него хотя бы есть Ханна. Так что ему не хотелось её оставлять. Пока жив он, жива и она. И обратное тоже верно: Джеймс Харбор без неё не имеет смысла. Значит нужно ему отправляться на поиски доктора, будь он неладен. Знать бы ещё, где этот город Убежище…

Странствующий продавец, что был у них несколько лет назад (Джеймс позабыл его имя) говорил, что идти аж в Неваду. Сам торговец до туда не добирался, но чудесный доктор Моро то и дело всплывал в историях тех, кто приходил с севера — вот и он в свою очередь поделился рассказом.

Джеймс зашёл в дом, развернул на столе пожелтевшие старые карты и напялил очки.

Город Убежище наверняка где-нибудь неподалеку от крупного населённого пункта. Но вариантов не то чтобы было много. Рино? Осталось ли от него что-нибудь? Торговец упомянул бы тогда, что в Рино или окрестностях…, а севернее только пустыня Блэк Рок.

Джеймс стянул очки и вздохнул.

Он знал, что на юге есть Хаб — город торговцев. Они караваны водят по Пустошам и уж наверное знают маршрут. По всем прикидкам Хаб получается ближе, чем город Убежище. Может и врач у них есть хороший… конечно не как мифический доктор Моро с довоенными знаниями и технологиями, но практикующий опытный врач… С другой стороны если нет его там, то через Хаб выйдет крюк, и Джеймс потеряет время, которое Ханна здесь проведёт в одиночестве и без помощи. Мать его, что же делать?

Вся затея с его путешествием выглядела не очень. Начать хоть с припасов. У них ведь пустой холодильник не потому, что они не делают заготовки. Сколько вырастят овощей в бункере и огороде, сколько мяса удастся добыть — столько и есть. И тает добытое быстро.

Потом — город Убежище. Где он вообще? За годы в бункере он не раз уже «исходил» старую карту шаговым циркулем. До Рино миль триста десять от бывшего Футхилл Гроув. А если рельеф и опасности? С дорогой почти никогда не везёт. И сколько он будет идти? Месяц, если не два, только до Рино, если он вообще ещё существует — и всё ради слабой надежды спросить, где искать Город Убежище. А если в Рино не повезёт, то потом неизвестно сколько кружить наугад по Неваде и надеяться на удачу пока Ханна тут в одиночестве.

Хаб наоборот почти все время на юг лишь чуть отклоняясь на запад. Чуть меньше, чем девяносто миль ходу. Он мог бы напрячься и преодолеть этот путь дней за пять-шесть. При неудачном раскладе конечно дольше, ведь нужно искать съестное и спать по возможности не под открытым небом. Но ближе к Хабу больше шансов наткнуться на караванщиков, что может ускорить дорогу и обезопасить сон… да и врач может в Хабе найтись — Джеймс очень хотел в это верить.

В общем, надо идти в Хаб, не теряя ни дня на «заготовку припасов». Там он либо найдёт врача, либо караван, идущий в Неваду, ну, а в худшем случае просто узнает, где этот город Убежище. А по дороге на север заглянет к Ханне и оставит еды, закупленной в Хабе. Может даже найдутся лекарства для автодока. Где ещё, если не в городе-рынке? Тоже облегчит ей жизнь.

Нужны будут деньги. Для этого он возьмёт из дома что-нибудь ценное и продаст подороже в Хабе. Джеймс не был уверен, что сможет тягаться с торговцами, но вознамерился попытаться, чего бы это ни стоило. Может снова придётся идти с тележкой… Это всё осложняет, но и так выглядит реалистичнее первоначального плана. Значит, Ханна проснётся, и он ей всё объяснит. Он потёр переносицу и пошёл проверять ловушки.

Гигантские кислые муравьи, омерзительно ломкие тараканы, уродливые многоглазые скорпионы, злобные вечно голодные кротокрысы с розовой неприятно морщинистой влажной кожей, покрытой редкими чёрными колючими волосками — всё идёт на еду, если разделать и бросить в огонь или сварить. Он оставит ей всё, что добудет сейчас. Если Ханна поэкономит провизию, то может быть ей не придётся слишком уж часто покидать бункер пока Джеймс попытается обернуться в Хаб и обратно.

Продолжение следует... (или нет)