Фальшивит

Умопомрачительно! Качусь по крутому спуску, и именно сейчас, ни раньше, ни позже, отказали тормоза. Каменная дробь столь яростно плюёт из-под колёс, что точно убила какого-нибудь суслика, притаившегося в траве. Из горной тропки опухолями рвутся скалы, на такой скорости трясёт нещадно. Руль вырывается из рук, как живой. На панике я буквально прикипел к нему. Виляю. Как ещё не втемяшился в сосну? Ведь, кажется, лечу уже вечность.

Впереди дорожка, дороженька, моя хорошая, резко берёт влево. Аккурат у обрыва. На «Отче Наш» не хватает времени. В повороте буквально ложусь на бок и торможу всем телом. Куртку и штаны рвёт земля, а я по инерции скольжу до края под трещотку слетающей цепи. Остановило тогда, когда половина велосипеда зависла над пропастью. Мой железный конь тянет уж было вниз, да я настойчивее. Пыхтя, тяну на себя. И вот мы вдвоём, грязные и исцарапанные, валяемся. В сердцах бью велосипед за такую подставу, а потом целую нательный крестик. Это всё-таки не шутки. Будь сейчас сыро, то стал бы последний мой прыжок веры. Меня бы тут нашли только амурские тигры, и пошёл бы я на корм. Как-никак, посильный вклад в экологию, но какой ценой?

Однако вид отсюда потрясающий. С вершины открываются дикие леса и их скальная кайма. А до горизонта и дальше – море. Бесконечное чужое море. Сине-серое и даже этим тёплым летним вечером холодное. Звучит как мечта – путешествие по берегам Приморского края! Велосипед, свежий ветер, свобода! Один чёрт, работы нет, из универа выперли, дома окрестили позором семьи в довесок ко всем прочим заслугам. Пытаюсь не париться, называть свой побег из родного Омска «Gap year[1]». Просто отдохну. Может, сейчас решается моя судьба? Одиночество иногда полезно. Один на один с самим собой. Никому не нужный… неудачник.

Не просто неудачник – полный кретин. Плевать даже на тормоза. Пошёл только пятый день моей экспедиции, а я уже смертельно устал. Переоценил себя. Одно дело кататься по родному городу с утра до вечера, другое – крутить педали от рассвета до заката, да ещё и по горам. Ночую задаром у незнакомцев, напрашиваясь, как бродяга. Обычно у стариков – попадаются гостеприимные. За истории даже угощают и разрешают воспользоваться баней. Слушая мои рассказы, вдохновляют, будто всё ещё будет непременно хорошо. Мило… Они меня совсем не знают.

Всё, что у меня, похоже, будет – ночь на берегу. По расчётам должен был уже доехать до села… забыл название. Только вот уже небо начинает подозрительно розоветь, а я по-прежнему в какой-то чащобе. Может, ангел-хранитель и спас меня (опять), но кров из ниоткуда точно не сообразит. Неужели придётся всё-таки ставить палатку? Я это делаю, по традиции, плохо.

Приладив цепь обратно на трансмиссию и изгваздавшись в смазке, качу по тропке дальше. Сбиться с пути не мог – некуда. Успокаивающе шуршат шины по каменному крошеву. Дышу ритмично. Даже бок не колит, хотя раненное бедро саднит. Надо мной краски всё ярче, всё теплее, а лес вокруг – всё чернее. Подкрадывается и мышкой заползает за шиворот детский страх темноты. Но я уже не мальчик. Пора становиться мужчиной.

Слышу волны. Они пенным шорохом катаются где-то рядом. Вода хлопает, визжит чайка. Деревья расступаются, я выезжаю на берег. Тропка ленточкой вьётся меж многотонных глыб. Радостно. Это признаки присутствия людей, да и на открытом пространстве дышится легче.

Закат ещё не разыгрался, но палитра природы уже насыщается пастельными тонами. Грех не сфотографировать! Может, моё призвание – быть первооткрывателем? Или блогером? Эти путешественники деньги лопатой гребут. Если раскручусь так же, родители будут мне улыбаться?

Еду. Еду, прислушиваясь душой к колыбельной моря. Медленно-медленно в мерный шум просачивается что-то другое. Что-то… звонкое, живое. Кажется, улавливаю странную тягучую песнь костями, и только километром позже – ушами. Песнь эта касается раковины уха, точно бабочка крылышком. Даже торможу. Спятил?.. Вроде нет, действительно поют. Где-то впереди, за утёсом. По мере моего приближения звук становится громче. Откуда-то взялись силы, я бодрее кручу педали. Это точно люди! Люди поют! Да ещё так здорово.

От приступа счастья расхохотался, запрокинув голову к розово-золотому небу. Бог услышал мои молитвы! Посёлок! Точно не то село, где планировал остаться на ночь, но вполне себе. Дорога здесь такая же убитая, как в лесу, но мне она кажется ковром. Заезжаю на ближайшую улицу, оглядываюсь. Никого не видно, и певца не видно, но песнь его разносится ветром… Чарующе. Настоящий культурный код. Только теперь смог различить стройное многоголосье. Они затянули а-капелла что-то из народного репертуара, не то застольное, не то девичье. Да так пронзительно и искренне – сердце щемит! Чуть шею не свернул, пытаясь найти – кто же?! Но только дома молчат постовыми, держат строй. Одноэтажные, крашенные перекрашенные. Кто с покосившимся забором, кто со съезжающей крышей. Прямо как у нас. Эх, Русь-матушка, большая, одинаковая.

Мой велосипед неспешно везёт меня дальше. Разглядываю дома, спрашивая у интуиции, к кому попроситься на ночлег. Складывается впечатление, будто посёлок вымер. То душою чувствуется. Наверное, просто детский страх ещё не отпустил. Так-то всё добротное, обжитое. Даже печные трубы дышат. Разве что дым не чувствуется. Пахнет солёной водой и мокрыми камнями.

Всё медленнее, всё неохотнее кручу педали. Женщины где-то поют, а я никак не могу унять своё сердце. Дежавю. Ошеломляюще яркое, как у провидца. Боже правый, да я же был здесь! Вот заросший в кустах разобранный автомобиль. Заваленная завалинка. Сломанные самодельные качели мёртвой яблони. Знаю каждую травинку здесь и, пожалуй, даже мух назову по именам. Не помню главного – откуда? Почему эта улица так знакома? Чёрт побери, я же на другом конце страны! У того же чёрта на рогах. А будто, наконец, на родину вернулся. Домой.

Без памяти и идей, поддаюсь неожиданному приятному чувству. Похоже на сон, наконец-то хороший. Уходить не хочется. Песнь влечёт меня в приятную прострацию, и я повинуюсь ей. Один из домов привлекает… даже не понять, чем. Будто знаю, что меня там ждут. Хотя, меня не ждут даже дома, в Омске. Все скверные мысли и сомнения покинули мою пьяную от бриза голову, стоило открыть чужую дверь.

Ахаю. Ковровые дорожки уродливой радугой тянутся в знакомые комнаты. На стене у зеркала – голова оленя, рога увешаны кепками и шапками. Закат топит дом по самую крышу. Я, как чумной, шатаюсь на месте, разглядывая всё вокруг, и только не хихикаю. Будто сбежал из шторма в безопасную лагуну. Моё утраченное, забытое детское счастье. Дом матери подруги моей матери, к которой меня сплавили родители, чтобы отдохнуть в Турции. Да, приставили в няньки совершенно постороннего человека! Но эта старушка, Лидия, за пару месяцев выкормила заботой и буквально стала роднее всех.

Бегу на кухню. Вот она! Чего-то суетится у печи. Стряпает, поди.

– Баб Лида!

Едва не подпрыгивая, всё же не набрасываюсь с объятиями – боюсь раздавить. Старушка оборачивается, улыбается с хитрецой. Спрашивает своим старческим голоском:

– Чего ты?

– Чего я?

– Да как ужаленный! Опять с мальчишками на великах гоняли? – отвернулась, загремела посудой. – Ну ты садись, уж есть пора.

Опешив, сажусь. Это не просто дежавю – наваждение. Я в прошлом, где был безмятежен и счастлив. Сейчас мы поужинаем. Потом Лидия будет вязать, а я – играть в тетрис. Ночью в мягкой постели стану разглядывать узоры настенного ковра и после – смотреть волшебные сны. Хотя, прямо сейчас вижу один, чертовски реальный. Не может так быть.

Старушка ставит передо мной тарелку с горячими галушками, присыпанными зеленью, садится рядом. Кладу в рот одну. Таю. Тот самый вкус. Баба Лида смотрит на меня с прищуром.

– И куртку со штанами где-то подрал! Били, что ли? Ты скажи – я их метлой-то огрею.

Выдыхаю. Какая прелесть. Можно подыграть, поддаться. Вот только где-то в недрах ума вертится и вертится этот колючий клубок, который мне нужно распутать. Колючий клубок – моя реальная жизнь, неудачная и часто нерадостная.

– Баб Лида, так я уже взрослый.

А сам, повесив нос, ковыряюсь ложкой в тарелке. Старушка, как ни странно, не тушуется.

– Ну расскажи, как твоя взрослая жизнь? Невеста-то есть?

Все невесты за окном поют и прекрасными голосами рвут мне душу. В этом уюте, одухотворённой тишине, скрашенной чужой песней, я расплакался. Просто закрыл лицо руками и выл, как девочка. Всё вывалил бабе Лиде. Что никакой я не будущий экономист и вообще никто. Что по числу неудач со мной только мистер Бин сравнится. Что не было у меня никогда девушки и не будет. Завопил бы, да только рыдания под конец тирады задушили слова.

Не заметил, как уткнулся в плечо Лидии. Или сама она меня к себе притянула. Гладит по волосам, а у меня слёз только больше катится. Слышу на ухо ласковое:

– Ну не рыдай так! Ты есть у себя. Всё можно исправить, пока жив.

– Ничего! Ничего не исправить! От себя же… уста-а-а-ал, – всё ныл я.

Слава Богу, этого никто не видит, кроме Лидии. Как и следующего. Её рука на моей спине крепче прижимает. Старушка целует меня в висок. Шепчет:

– Всё хорошо будет.

Ещё раз целует – в мокрую щёку. Я поддаюсь этой ласке, и, кажется, совсем теряю силы и связь с реальностью. Потому что только вздрогнул, когда губы Лидии коснулись моих губ. Не просто коснулись – впились в них. Старая женщина, а целуется как бестия. Хотя, мне не с чем сравнивать. Я испугано промычал, как понял, что происходит. Руки мои протестующе давят Лидии на грудь, чтобы оттолкнуть. Не поддаётся! Как в тисках зажала.

«Задыхаюсь» – пронеслось в голове, и баба Лида, наконец, отпускает меня. По инерции падаю на пол. Касаясь лбом деревянных досок, перевожу дыхание. Голова кружится.

– Что ты… делаешь? – вырывается у меня против воли.

В страхе и стыде смотрю на Лидию. На эту женщину, что мне в бабушки годится. А она гордо восседает на своём табурете, глядит сверху вниз и невозмутимо произносит:

– Нормально всё.

Какое «нормально»?! Мозги кипят! Я сейчас рехнусь!.. Но вот сквозь мигрень просачивается ласковое песнопение с улицы, и мне становится спокойно. Настолько спокойно, что не вспоминается, почему переживал. В самом деле, нормально. Чего это я? Надеюсь, хоть баб Лиду не напугал.

Встаю кое-как, смущённо отряхиваюсь. Чтоб прервать неловкую тишину, говорю:

– А ты ужинать не будешь?

– Позже, и главное блюдо – ты.

– Тогда ладно. С дороги устал. Спать пойду.

– Добрых снов.

Улыбка всё никак не слетает с моего лица. Заглянув в гостевую комнату, что в детстве отвели мне под спальню, потягиваюсь. Сегодня без бани – с ног валюсь. Так и завалился на расправленный диван, будто только меня и ждал. Хорошо, что я в гости приехал. Интересно, соседская девчонка Катя помнит меня? А Ванька? Может, навестить их, как в детстве? Поиграем в казаков-разбойников, разведём костры и будем кататься на великах. Я уеду в забытую страну детства и останусь здесь навсегда.

Эйфория буквально распирала. Сон никак не шёл. Пришлось достать телефон. Батарея на пять процентов. Успею послушать немного песен, чтобы расслабиться. Лёжа надеваю наушники, включаю первую попавшуюся аудиодорожку, и всё меркнет. Будто кто щёлкнул выключателем. Уши мне дерёт «Красная плесень», а я вообще не вникаю в текст. Плесенью тут как раз и пахнет, но никак не теплом и коврами. Мучительно медленно призраком встаю с постели. Какой постели?! Я вздумал спать на старом разодранном матрасе, в котором не осталось ни одной чистой ниточки. В комнате нет мебели, нет потолка. Крыша куда-то уехала, наверное, полвека назад. Долго любоваться сумеречным небом с первыми гвоздиками звёзд не выходит. Под весёлую музыку я глазами по пять рублей разглядываю окружение. Разрушенный дом с голыми стенами. Ужас пробуждения прострелил голову, и я бы точно заорал или упал бы в обморок. Сдержался. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и так три раза. Только череп перестал трещать, на цыпочках крадусь обратно в коридор.

В наушниках играют матерные частушки. Мне не смешно. Осторожно выглядываю за угол, чтобы посмотреть на «кухню». На столе так и стоит моя тарелка. Только не галушки там. Какие-то сырые морские гады. Вместо зелени – нити склизких водорослей. Не уверен, что это съедобно. От открытия начинает тошнить, но я проглатываю ком в горле. Потом.

На полу вековой пылью покрывается хлам – доски с гвоздями, битое стекло. Только сейчас проверяю ладони. Где-то поранился до крови. Интересно будет привезти в качестве сувенира столбняк. Хотя… раскатал губу. Домой собрался! Всё, по ходу, приехали.

Фальшивая баба Лида по-прежнему здесь. Крошит стены, отколупывая куски кирпичей голыми руками. Никакая не старушка – невероятной красоты девушка. Шикарные чёрные волосы прикрывают наготу, фигура точёная. Ножки стройные и бледные. Кожа на них щетинится чешуёй, а ступни слишком длинные. Ласты, что рыбий хвост. Если собрать ноги вместе – натуральная русалочка из европейских сказок.

Только никакая она не русалка, уж я-то знаю. Вот только от знания спокойнее не становится. Так же, крадучись, ступаю обратно в комнату. Ужасно. Я буквально намеренно лишаю себя слуха. Даже не смогу понять, скрипит ли пол от моих шагов. Ко мне можно подступиться сзади, а я и ухом не поведу.

Дыра в стене открывает удручающий вид. Вместо посёлка из моих детских воспоминаний – заброшенная рыбацкая деревенька. Сгоревшие чёрные деревянные строения, скелеты кирпичных домов, ржавые бочки и чёрт знает что. Никакого источника света, кроме темнеющего неба и яркой луны. Окно без стекла. Прижимаясь к стене, смотрю тихонько, чтоб меня с улицы не было видно. Есть, кому. Две полурыбы-полубабы дружно тараканят мой велосипед в море. Я, конечно, ругался на него за сломанные тормоза, но это был мой единственный транспорт, а, значит, и призрачный шанс на спасение. Остаётся только грустно наблюдать, как девушки, царапая о скалы свои хвосты, ныряют под волну. Только переднее колесо блеснуло на прощание.

Меня обуял испуг, когда в наушниках кончилась песня. К счастью, включилась следующая. За эту секунду я не упал обратно в этот колдовской омут. Снимать наушники опасно. Боюсь, твари ещё поют. Смотрю на телефон – три процента. Какой дурацкий сон! Все против меня! Опять…

Для безногих красотки споро управляются со своим телом, точно гадюки. Но всё же двигаются медленнее, чем я бегаю. Оглядев территорию, осторожно вылезаю через окно. Целую нательный крестик, одними губами шепчу:

– Ну, «Кровосток», помоги.

Под песню «Амфибия» даю дёру от сирен. В ужасе просто ору, не слыша ни себя, ни плеска волн, ничего. Луна серебряной монетой чертит белую дорожку на воде. Сейчас бы мечтать о вечном на берегу с хорошенькой девушкой, а не вот это вот всё. Справедливости ради, мне – целый гарем красоток. Они буквально преследуют меня, будто я для них лакомый кусочек. В самом деле, мозгов у меня, как у продукта. Не учёл, что у моей фальшивой бабы Лиды больше подружек, чем две. Сирены лезут из воды, подсекают. Хвосты и руки их мерцают в лунном свете в попытке поставить подножку или схватить. Слева – море, справа – отвесные скалы. Деревенька кончается, кончаются силы, заряд телефона, а тварей вокруг всё больше. Мне безумно страшно и горько за свою жалкую жизнь.

Когтистая ладонь цапает за лодыжку. Падаю, обдирая о камни руки и лицо. Нелепая попытка вырваться легко пресекается. За секунду меня ловят и держат, будто решили четвертовать. Грубо усаживают на голые камни. Я слышу своё судорожное дыхание. Слышу воду… Чёрт побери, я слышу! Телефон сел!

Как истеричный ребёнок, дёргаюсь. Хватка железная – попался. Как бы в утешение мне на колени ложится блондиночка и рыженькая, точно ласковые кошки. Всё же как красивы, чертовки!

Тряхнул головой, чтобы пот не залил глаза. Никто не поёт. Мне больше не хотят пудрить мозги. Зачем? Начинает трясти, когда со стороны домов подходит брюнетка. Путается в ногах, изящно падает. Теперь у неё тоже рыбий хвост. Ползёт ко мне на руках. Чёрные волосы сухие, а не как у её подружек. Может, это та самая, что играла мне спектакль? Через мёртвые наушники слышу её приглушённое:

– Глупый, глупый мужчинка.

Зажмуриваюсь. Дрожь не унимается. Из горла вырывается жалобный вздох, когда с головы стягивают наушники. Без моей защиты голос сирены громче. Размеренный, а для меня – похоронный набат.

– Тебе это больше не понадобится.

– Да меня на всех не хватит!

Я такое себе яблоко раздора. Красотки смеются надо мной. Так мелодично, что едва опять не окунули в приятное забвение. Сейчас это стало бы спасением. Брюнетка же не смеётся, но соблазнительно улыбается мне крокодильими зубами. Говорит:

– Ты старался. Это мило. Так вот тебе подарок, – гладит меня по щеке, когтями царапая кожу. – Выбирай. Можешь остаться тюфяком, и наша песнь утопит тебя в твоём личном раю. Безболезненно и сладко. А можешь принять свою смерть трезво и в муках. Как хочешь?

Весь мир замолчал. Двадцать пар глаз ожидающе смотрели на меня. А в голове моей пустота и шум прибоя. Почти как в школе у доски. Но хотя бы сейчас надо хорошенечко подумать. Ещё лучше – прислушаться к сердцу. Достаточно намучился. Мне уже этот мир абсолютно понятен, и я здесь ищу только одного: покоя, умиротворения и вот этой гармонии от… Права лже-Лидия. Тюфяк. Проклятые демоницы попросту потешаются от скуки, а я желаю повестись и без колдовства. Вот ещё, перед рыбами только не унижался! Капризно дёргаю плечом.

– Жрите уже. Надоели.

В самом деле, разрешения ждали. Тянут, стало быть, на встречу с моим велосипедом, и вся секундная смелость тут же покидает меня. Сирены хохочут, а я кричу во всё горло. Пирушка намечается, судя по всему, подводная. На берегу на части не рвут, целиком в море тащат. Мой вопль и девичий смех смешался с шипением пены и бульканьем. Волна проглатывает меня.

И тут настала тяжёлая тишина. Плотное гудение глубины и движений тел в воде туго вкручивается в уши, а потом и в мозг. Мне кажется, что я попал в стиральную машину. Холодно, давление пухнет в голове, но совсем не больно. Даже в груди – не больно. Не знал, что захлёбываются так быстро и легко. Раз, и всё! Значит, девушки обманули меня. Сжалились. Всё же околдовали, чтоб не страдал.

Кто-то тянет меня за руки. Так, будто хочет вовлечь в танец. Повинуюсь. Что ещё остаётся? Безволен, обессилен и утоплен. Я как мормышка удочки рыбацкого катера. Как-то долго плыву по течению. Осторожно открываю глаза. Соль не щиплет. Темно. Только рассеянный лунный свет отражается от волос, лица и изгибов той, кто ведёт меня. Снова она – подлая обманщица, что украла мой первый поцелуй. Девушка, улыбаясь, приложила палец к губам. Обхохочешься. Как будто под водой можно говорить. Или дышать... Так, минуточку!

Сирена со всей силы вышвыривает меня к берегу. Только теперь, на воздухе, я закашливаюсь. Мокрая одежда неприятно облепила тело, бриз холоден. Волны легонько толкают на сушу. Я пока не могу. Лежу, дрожу. Кое-как переворачиваюсь на спину, чтобы видеть море. Передо мной оно, бескрайнее, и она, красивая. Только голова торчит, и волосы чёрными водорослями расползлись по поверхности. Прижимая руку к тянущей от рези груди, повторяю свой давний вопрос, на который так и не получил ответа:

– Что ты… делаешь?

– Спасаю. Не очевидно?

Очевидно. Только непонятно.

– А как я?.. Жив?

– Поцелуй сирены. Позволяет дышать под водой какое-то время.

Кажется, у меня упал IQ.

– Зачем?

– А ты бы другого хотел? Обойдёшься. Живи.

Боюсь спрашивать, боюсь спугнуть удачу. Потому только, разведя руками, говорю:

– Спасибо?

– Не обольщайся, – ухмыляется. – Мы ненавидим мужчин. Топить и жрать вас – одно удовольствие. Но то, что ты мне рассказал о своей жизни… Ну уж нет. Тут, в скуке от голода, буду знать, что где-то там страдаешь, и станет радостно. Сёстрам расскажу, они поймут и простят.

Вильнула хвостом и скрылась в пучине морской. Восстановив дыхание и уняв сердце, кое-как поднимаюсь. Иду в темноту. Иду… Не дошёл. Здесь, на берегу, нахожу чьё-то кострище. Достаю спички, спрятанные в куртке в непромокаемом пластике, развожу огонь и укладываюсь на бревно. Сжимаю крест на шее, расслабляюсь. Тихо горжусь собой. Пусть страшно хотел, не попросил лёгкой смерти. Поступил как мужчина. Наконец-то мне повезло.

Звёзды мерцают в вышине, клонит в сон. В обычный нормальный сон. Посплю чуток, а на рассвете дальше побреду. Совсем близко должно быть село, до которого так и не доехал. Напрошусь к кому-то доброму. За ночлег и ужин расскажу эту историю. Может, посмеются и прокрутят пальцем у виска – пускай. Они ещё не знают о настоящих русалках. Наших, сибирских. Там-то, на лесном озере, меня, совсем мальчишку, и спас от них этот крестик, что теперь всегда ношу на шее. А случилось всё так.

Поехал я, значится, в санаторий по халявной путёвке…

[1] Gap year – год перерыва после окончания школы перед поступлением в университет или после окончания бакалавриата перед магистратурой. Американская и Европейская традиция.