Фальшивки

Июнь 2050 года. Токсикбург.

Пять часов утра. Первый луч — жёлтый и ядовитый, как выхлоп из труб заводов-гигантов на окраине Токсикбурга, — пробрался через щель в неплотно прикрытой ставне и ударил мне прямо в глаз, словно прицельный выстрел. Я зашипел от боли, больше психической, чем физической, смахнул со лба липкую, потную прядь рыжих волос и поплёлся к треснувшему зеркалу над раковиной. В его потрескавшемся стекле, будто в паутине, усмехался мне парень лет семнадцати. Осмотрев волосы цвета ржавчины, которую я чистил вчера с ограды у парадного входа, глаза — осколки зелёной бутылки из-под дешёвого джина, того самого, от которого, по легенде, скончался мой «отец» и лицо бледное, почти прозрачное от недосыпа и жизни в полумраке служебных помещений, я убедился, что все ещё такой же, как всегда.

Этот недолгий миг тщеславного самоанализа длился три секунды. На четвертой дверь в каморку под лестницей с грохотом, от которого задрожали консервные банки с моим скудным скарбом, распахнулась. На пороге, перекрывая ядовитый солнечный луч, стояла Эллис. Брюнетка моего возраста в потертом до дыр, но чистом фартуке горничной. Её карие глаза метали молнии.

— Ты что, только встал?! Лиам, это уже переходит все границы! Все уже на ногах с четырёх! Господин Стерлинг может проснуться раньше графика, а ты тут копаешься! — её шёпот был резким и шипящим, как пар из чайника.

— Ой, отстань, Эллис. Не щебечи, — пробурчал я, делая вид, что усердно заправляю свои жалкие две простыни. Пусть думает, что я слушаюсь. Главное — выиграть еще минуту. Одну минуту тишины перед штормом. Но как только за её спиной в дальнем конце коридора мелькнула знакомая тень и острый профиль экономки миссис Гронт, я резко кивнул, нащупал в полумраке грубую холщовую робу и серые штаны — униформу «младшего обслуживающего персонала без квалификации».

Я тянул время, давая себе эти лишние шестьдесят секунд, пока воспоминания о том дне — «милостивом» спасении из муниципального приюта «Новая надежда» — не начали разъедать изнутри той знакомой, едкой горечью. Не спасение. Обмен. Одну клетку на другую, более позолоченную, но от того не менее тесную.

Выйти всё же пришлось. Я поплёлся за Эллис по холодному каменному коридору, где нашёптывали старые трубы и пахло хлоркой и тоской.

— А чего сегодня такой ажиотаж? — спросил я, уже зная ответ. — У господина внеплановая встреча с министром?

— Ты что, с луны свалился?! — Эллис остановилась и посмотрела на меня, будто я был самым тупым существом на планете. — Сегодня же день рождения у юного господина Дэймона! Шесть лет, для вашего сведения! Всё должно блестеть, пахнуть и сиять! Идеально!

С этими словами она рванула в сторону кухни, откуда уже несло запахом ванили и дорогого кофе. А меня тут же, будто на конвейере, зацепил за рукав дюжий садовник Гарри и, не говоря ни слова, потащил в противоположную сторону — в прачечную. «Таскать корзины, малец. Пока есть силы».

М-да. Веселая перспектива. Я покорно поплёс за ним, мелькнув мыслью, что должен благодарить судьбу и великодушие мистера Логан Стерлинга. За то, что мой мифический отец-пьяница и мать-гуляка померли достаточно «удобно» и вовремя, чтобы меня не вышвырнули из приюта на улицу в четырнадцать, а определили сюда. В рабы. За еду, крышу над головой и призрачную надежду. Какая неподдельная щедрость.

---

Основную работу по полировке миллиона поверхностей мы сделали к семи. Началась возня с праздником. Этого чертёнка, Дэймона, я тихо ненавидел всеми фибрами души. Не за то, что он избалованный (родиться здесь — уже приговор). По своим, очень личным причинам.

Поэтому, расставляя с остальными слугами фарфоровые тарелки с гербом Стерлингов, я, улучив момент, сунул под его бархатный стульчик у главного места маленькую, жалобно пищащую подушку-пердушку. Примитивная месть, но сладкая.

Ровно в восемь в столовую вошел ОН - Логан Стерлинг. Статный, холодный, выточенный из гранита и дорогого костюма мужчина лет сорока пяти. Его взгляд, цветом похожий на свинцовое небо Токсикбурга, медленно скользнул по сияющему столу, по выстроившимся в ряд слугам, задержался на мне на одну, но невероятно долгую секунду — и этого хватило, чтобы спина инстинктивно выпрямилась, а руки похолодели. Он не просто смотрел, а искал изъян, хоть что-то, что намекнет на непослушание.

Не долго думая, наконец, хозяин занял троноподобный стул во главе стола, а рядом сияло пустое место для именинника.

— Новости, — бросил он, даже не глядя ни на кого конкретно. Похоже, что это был приказ.

Экономка, миссис Гронт, подобострастно сложив на животе руки, выступила вперед на полшага:

— Господин, в центре города опять беспорядки. Протестуют против увольнений из-за внедрения ИИ. Система «Гефест» заменила уже девяносто пять процентов...

Хозяин дома отрезающе поднял ладонь. Его не волновали чужие проблемы, слезы и бунты. Его волновали цифры.

— Каковы наши показатели?

Голос экономки зазвенел от подобострастного восторга:

— Ваш проект «Живой контакт» бьёт все рекорды! Прибыль выросла на сорок процентов! Потребители в восторге, что общаются с реальными людьми, а не с алгоритмами! Они платят за... за человеческое тепло, господин!

Уголок его строгого рта дрогнул в едва уловимом подобии улыбке. Это было страшнее любой гримасы.

— Разумеется. Люди устали от машин. Они тоскуют по аналоговому шуму в трубке, по ошибочке живого оператора. — Его взгляд снова упёрся в меня, будто я был наглядным пособием. — Что по расписанию дня?

Я отбарабанил, не сбиваясь, идеально выученную программу: «Поздравления и вручение подарков в 9:00. Поездка в парк развлечений «Эйфория» в 12:00 с вашим сопровождением, как вы и обещали. Обед там же. В 15:00 — развивающая лекция от профессора Кембриджа по голограмме. Семейный ужин в 19:00».

— Идеально, — кивнул он, и в его одобрении было на сто процентов самодовольства и ноль — благодарности. Он смотрел на меня как на хорошо работающий прибор. — Видишь, Марта? Зачем мне сложные и дорогие ИИ-ассистенты, если у меня есть живая, идеально отлаженная память?

Задав этот явно риторический вопрос, он вдруг достал из внутреннего кармана пиджака свой тонкий, как лезвие, планшет и протянул его мне.

— За мной.

Не ожидая такого поворота, я взял планшет и поплелся за ним, отставая на положенные полтора шага. Что он задумал? Медленно шагая по бесшумным коврам главного холла, я старался угадать его мысли, изучая напряжение в его квадратной челюсти, игру света на идеально выбритой щеке. В этот момент время будто застыло. Гигантские окна от пола до потолка пропускали жёлтый свет, а наши шаги отдавались тихим эхом в пустоте огромного пространства.

Мы остановились у картины абстракциониста, стоившей, как мне подсказывала злая память, больше, чем все приюты Токсикбурга вместе взятые.

— Отмени поход в «Эйфорию». Перенаправь туда трёх телохранителей для видимости. Я погружен в новый проект. Он важнее детских капризов.

Внутри у меня что-то ёкнуло. Обещание. Он дал обещание.

— Но, господин... вы же лично обещали юному господину Дэймону... — слова вырвались сами, прежде чем мозг успел их отфильтровать.

Он медленно повернул голову. Его взгляд был не холодным, абсолютно пустым - в нём не было ни гнева, ни раздражения, а только бесконечная, всепоглощающая тьма, в которой гасла любая искра. Я невольно вздрогнул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

— Ты что-то хотел сказать, Лиам?— Мое имя на его устах звучало как приговор. Как клеймо.

— Нет... нет, господин. Сделаю, как вы приказали.

Я быстро разблокировал планшет, дрожащими пальцами нашёл расписание и внёс изменения: «12:00 — 15:00: самостоятельные развивающие игры в детской зоне (под присмотром охраны)». Он взял планшет у меня из рук, не глядя, скользнул глазами по тексту и, не сказав ни слова, продолжил путь. А я чувствовал как меня вновь отнесли к ничтожествам.

Поднявшись по парадной лестнице на второй этаж, мы прошли мимо ряда мрачных портретов каких-то стариков-Стерлингов и остановились у тяжёлых дубовых дверей личной библиотеки.

Я автоматически откланялся, готовясь уйти.

— Мне сообщить об...изменении планов господину Дэймону?

— Нет.

Дверь захлопнулась перед моим носом с мягким, но окончательным щелчком. М-да. Посланник плохих вестей снова не я. Удобно.

Пока я стоял, тупо глядя на узоры дубовых панелей, мой взгляд упал на старую китайскую вазу для зонтов, стоявшую в нише. Она была здесь всегда, и все воспринимали её как часть пейзажа. Однако сегодня из-под груды пыльных, ещё бумажных карт Токсикбурга десятилетней давности торчал уголок глянцевой бумаги. Не белой, а цветной. Машинально, почти не думая, движимый скукой и внутренним протестом, я дёрнул за него.

Бумага с шелестом высвободилась. Это была вырванная страница из старого, середины 2030-х годов, глянцевого журнала «Токсикбургский шик». Она была немного выцветшей на сгибе. На ней красовалась реклама парикмахерского салона. Яркая, стильная вывеска: «Салон у Мараны. Твой стиль — твоё оружие». А под ней, улыбаясь в камеру с обаятельной, чуть дерзкой улыбкой, стояла женщина. Женщина с огненно-рыжими, как пламя, волосами, уложенными в идеальную волну. В дорогом, но не вычурном деловом костюме. И с глазами. С глазами цвета осколков зелёной бутылки. С моими глазами.

Я замер. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски гулкой волной. В ушах зазвенело. Эта женщина с обложки смотрела прямо на меня. И её взгляд... он был не чужим. Он был таким знакомым, будто я видел его всю жизнь в туманных снах.

«Это... кто? Любовница? Знакомая отца?» — лихорадочно пронеслось в голове, но нет. Её лицо слишком знакомое, родное. А ведь если задуматься - я никогда не видел свою мать. В детском доме сказали, что не осталось ни одной фотографии, однако в моей голове, все же, сохранился какой-то фоновый образ.

Мои руки вдруг предательски задрожали и прежде, чем сознание успело сформулировать мысль, пальцы сами, будто одержимые, засунули фотографию обратно в вазу, глубже, под самые карты, и прикрыли её.

Зачем?! — закричал внутри голос. Это же улика! Почему не сработал инстинкт выживания, выдрессированный годами?! Ничего не трогать и не брать. Не оставлять следов. Благо, я был в белых перчатках — часть униформы для утренней сервировки.

Не знаю как, но я развернулся и, пошатываясь, как пьяный, побрёл прочь от библиотеки, в сторону детской спальни, но в голове, вместо привычной, изъеденной горечью думы «когда это кончится», теперь гудел и бился, как птица о стекло, один-единственный вопрос, наконец-то обретший форму и плоть: кто ты?

Когда сознание более-менее вернулось ко мне, появился второй, более ужасный вопрос: почему эта фотография появилась здесь именно сегодня?

---

Зайдя в огромную, оснащённую по последнему слову техники, комнату, я машинально приоткрыл шторы цвета ядовитого лайма. Тут же помещение погрузилось в зелёноватый полумрак.

Я включил верхний свет хлопком — Дэймон обожал такие «умные» штуки.

Тут же из-под огромного одеяла с принтом супергероев послышалось недовольное кряхтение, перешедшее в сонное бурчание:

— М-м-м... А, это ты, чернь. Чего так рано? Я спать хочу.

Я мягко улыбнулся той бездушной, профессиональной улыбкой, которая, казалось, была со мной с самого детства.

— Вы сами просили разбудить вас в пять тридцать, господин Дэймон. Чтобы успеть всё подготовить к встрече с отцом.

— Не ври! — он высунул из-под одеяла растрёпанную голову.

В ответ я просто нажал кнопку на стене. Из динамика прозвучал его же голос, надменный и капризный: «Чернь, запомни: завтра разбуди меня ровно в пять тридцать утра. Не в пять двадцать девять и не в пять тридцать одну. Чтобы я мог посмотреть отцу в глаза. Понял? Запомнил?»

На лице шестилетнего мальчика промелькнула гримаса осознания. — А, ну да. Ладно. Неси подарки. И не маячь тут потом перед глазами, мне нужно настроиться!

Закатив глаза уже по-настоящему, я развернулся и направился в соседнюю комнату-сокровищницу, где уже были сложены горы ярких коробок. Сердце, предательски, сжалось от знакомой острой боли. Это что, была зависть? Да, но больше внутри болело от несправедливости. В одной из маленьких коробочек, как я знал из списков, была отборная, отвратительная на вкус лакрица — «подарок» от делового партнёра из Скандинавии. Я аккуратно вскрыл коробку с обычными конфетами ручной работы и перемешал горсть лакричных «бомб» с шоколадными трюфелями. Пусть ищет, злится. Моя маленькая, жалкая месть за ужасную жизнь, скоро осуществиться.

Забрав остальные подарки — огромную коробку с новейшим голографическим конструктором и что-то тяжёлое в узком длинном футляре (видимо, очередная дорогая безделушка), — я вновь мельком окинул взглядом комнату. Пять нераспакованных наборов Лего из лимитированной серии «Сан-Варс». Диски с автографами звёзд, которых я видел только по телетрансляциям. Сверхновая игровая приставка. И странный контраст — огромный, супертонкий, но, как я знал, единожды включенный телевизор (Дэймону скучно было смотреть). Куча дорогих, но поломанных и брошенных аниме-фигурок на полу. И портреты — его, отца, их вместе — в массивных золотых рамах на стенах.

От этой картины во мне вновь проснулось то самое чёрное, едкое чувство, но его перебил звук рвущегося картона. Чертёнок, естественно, начал с самого маленького и вкусного — с коробки конфет. Он открыл её, засунул руку, вытащил горсть и сунул в рот... Дальше была минутная тишина, а потом — спектакль. Его лицо скривилось от отвращения, он выплюнул липкую массу, с ревом швырнул коробку на пол и начал пинать её, кряхтя и сопя, как маленький разъярённый бычок.

Я еле сдержал хохот, прикусив губу, и поспешил выйти, прихватив вылетевшую из коробки маленькую открытку. Мельком глянув на подпись под словом «С любовью», я застыл. Там было аккуратным почерком выведено: «От отца».

Ой. Ой-ой-ой. Как же хорошо, что это маленькое чудовище не умеет читать курсив и не знает почерка своего отца. А я-то думал, это от какого-нибудь безликого партнёра. Получается, Логан Стерлинг, человек-гранит, купил сыну на день рождения... коробку дешёвого леденца и горсть отвратительной лакрицы. Или это сделал его секретарь, абсолютно не вникая? Было ли в этом холодное равнодушие или тонкое, недетское издевательство? Неважно. Главное — я случайно стал соавтором этого «подарка». И это знание было слаще любой мести.

---

После утреннего представления с подушкой-пердушкой (звук был громким, сочным и пришёлся точно в момент, когда Дэймон с важным видом усаживался за праздничный завтрак), меня, естественно, нашли виновным. Экономка, бледная от ярости, схватила меня за ухо и оттащила в подсобку у котельной.

— Ты совсем спятил, болван?! А ну-ка, посмотри на меня! — её голос был шипящим и срывался на визг. — Представляешь, что было бы, если бы он испугался, упал, ударился?! Тебя бы не просто вышвырнули на улицу, стёрли в порошок! Ты — никто! Ничто! И вести себя должен соответственно!

Её слова били, как плеть. «Никто. Ничто.» Они отскакивали от внезапно возникшей внутри брони. Потому что в голове у меня теперь жила не просто горечь. Там жила та женщина с рыжими волосами и моими глазами, холодный взгляд Стерлинга-старшего, а также жило знание, что даже он, получает жалкие, убогие подарки.

Её голос стал фоновым шумом, белым шумом обиды и страха.

В итоге, пока весь дом суетился, пытаясь задобрить расстроенного именинника дополнительной порцией мороженого и обещанием новой игрушки, мне выпала «честь» привести в порядок личные санузлы на третьем этаже. Три часа я драл кафель, унитазы и блестящую сантехнику, которая стоила больше, чем я «стоил» за всю свою жизнь в этом доме.

«Нечестно, — шипел я, с силой водя щёткой. — Это просто грязно, низко и нечестно!» От этой мысли челюсть свело так, что хрустнули суставы. Пальцы, сжимавшие ершик, побелели. Нет. Если мне и правда кто-то подаёт знак, если, конечно, этот клочок журнала не появился там сам, то этот кто-то явно не из их лагеря. И если у меня появился хотя бы один шанс, один клочок правды в этом море лжи... Черт, они у меня ещё попляшут. Все они.

Вдруг, отполировывая смеситель до зеркального блеска, я поймал своё отражение. Уставшее. Злое. Однако в зелёных глазах, впервые за долгие годы, горел не тусклый огонёк выживания, а ясное, холодное пламя цели.

Когда уборка была закончена, я не пошёл вниз. План созрел мгновенно, безумный и ошеломляющий по своей дерзости. Я поднялся на самый верх, в заброшенную комнату для сушки белья, и приоткрыл узкое слуховое окно. Пролезть было тесно, пахло пылью и старым деревом. Я вылез на покатую свинцовую крышу, над которой висело все то же жёлтое, недоброе небо Токсикбурга.

План был прост и безумен: проникнуть на торжество в парке изнутри. Не как слуга Лиам, а как кто-то другой. Узнать, что говорят о Стерлингах «в городе». И, может быть... просто посмотреть. Посмотреть на того, кто отнял у меня всё, со стороны. Испортить ему день? Пожалуй, уже не главное. Главное — увидеть. Услышать. Узнать.

Я юркнул в домик охраны у задних ворот — в обеденную смену он был пуст. В шкафу висела пара чёрных ветровок и кепок. Я натянул ветровку, надела кепку, нацепил найденные в кармане дешёвые солнцезащитные очки, скрывающие половину лица и главное — цвет глаз.

Сердце колотилось, как отбойный молоток, когда я подошёл к чёрному, непроницаемому лимузину, который должен был везти Дэймона и охрану в парк. Водитель, массивный тип в чёрном, вышел покурить. Используя секунду, я открыл заднюю дверь и скользнул внутрь, на откидное сиденье лицом назад. Здесь пахло кожей, дорогим воздушным освежителем и властью.

Я слышал, как Дэймон с нытьем сел вперёд, как хлопнули двери. Двигатель заурчал. Я достал из внутреннего кармана ветровки старый, полуразряженный mp3-плеер, всунул в уши наушники и нажал "play". Из динамиков ударил хриплый, бунтарский голос и гитарный перезвон — «Перемен!» Цоя. Музыка заполнила голову, заглушая страх и сомнения, превращая их в топливо.

Я закрыл глаза. В голове вместо плана мести теперь выстраивался план расследования. Первый шаг. Парк. Толпа. Слухи. Второй шаг... библиотека. Интернет-архивы, они тоже могут помочь. «Салон у Мараны». Кто ты, рыжая женщина с моими глазами?

И главный вопрос, который теперь горел в груди не угольком, а факелом: Кто я?

Наконец, машина тронулась, увозя меня из клетки роскошного поместья. Навстречу ядовитому ветру Токсикбурга, грязи, правде и первому дню моей новой, настоящей жизни.