Фанатизм в хобби

Сергей Иванович Подчёрков коллекционировал марки. Не просто коллекционировал — он служил филателии, как средневековый монах служил своей вере: без выходных, без отпусков и без права на сомнение. В пятьдесят пять он уже знал: если чему-то отдаёшь тридцать лет, то это «что-то» перестаёт быть увлечением и становится оправданием жизни.

Его квартира была не жилищем, а святилищем. Центральная комната, бывшая гостиная, носила гордое имя «Кабинет». Там, под особым ламповым светом, не дающим ультрафиолетового излучения, под стеклом толщиной в сантиметр покоились альбомы. Не альбомы — фолианты. В них, защёлкнутые в перфорированные уголки (только не пластиковые, пластик «дышит»), лежали кусочки бумаги, которым он отдал половину зарплаты, лучшие вечера и всё то, что другие тратят на людей.

Кабинет был единственной комнатой, где ему действительно было с кем поговорить. С альбомами не спорят. Они молчат, принимают, не перебивают и никогда — никогда — не спрашивают: «Сереж, а ты не перебарщиваешь?»

История началась с «Ленинских». Потом пошли «Флора и фауна», «Космос», «Спорт». Нормальный человек на этом бы остановился или хотя бы сменил тему на «Пейзажи». Но Сергей Иванович был из тех, кто не любит пейзажи: в них слишком много воздуха. Настоящей, магистральной линией его коллекции стала тема «Великие стройки коммунизма». И вот здесь-то, среди бетонных гигантов, прорывов и улыбающихся прорабов, его и поджидал враг.

Фальшивка.

Не просто брак печати или надпечатка с опечаткой — нет, такие вещи он прощал, как священник прощает грешника, если грех выполнен по технологии. Это была изощрённая подделка, сделанная явно рукой мастера. Трёхкопеечная марка «Братская ГЭС» 1963 года — с растрескавшимся лаковым слоем, имитирующим естественное старение. Он купил её на толкучке у старичка с честными глазами. Старичок даже не торопился: честным людям спешить некуда. Сергей Иванович целый месяц наслаждался покупкой, пока под специальной лупой с подсветкой не заметил едва уловимую рябь на фоне — признак современной цифровой печати на предварительно состаренной бумаге.

У него свело пальцы так, будто он держал не марку, а живую гадость. В горле пересохло. Он снял очки, протёр их, снова надел — и рябь никуда не делась. Это было осквернение. И что обиднее всего, осквернение было выполнено качественно.

Сергей Иванович объявил войну. Он снял со сберкнижки последнюю «подушку безопасности» — в пятьдесят пять смешно даже произносить это слово вслух — и приобрёл арсенал. Электронный микроскоп, подключённый к ноутбуку; спектрометр для анализа краски (сосед по лестничной клетке работал в криминалистической лаборатории и помог «по дружбе», как помогают прятать труп — с деловым выражением лица); ультрафиолетовую лампу для выявления современных клеев. Кабинет превратился в лабораторию судмедэксперта, расследующего изощрённое убийство — только убитой была вера.

На кухне при этом не работала одна конфорка, зато ультрафиолет светил исправно. Приоритеты были расставлены правильно.

Сначала он проверял новые приобретения. Потом — весь основной фонд, марка за маркой, как если бы перебирал собственные воспоминания и в каждом искал подлог. Он находил подделки. Или ему казалось, что находил. Критерии становились всё жёстче, подозрения — всё профессиональнее, а значит опаснее. Настоящая марка 1958 года «Комсомольск-на-Амуре» не могла иметь столь идеально ровные зубцы по всему периметру — это явно машинная перфорация позднего периода! А та, с видом на Магнитогорский комбинат… оттенок ультрамарина был на полтона ярче, чем в эталонной фотографии каталога! Это же подлог. Каталог, разумеется, тоже мог быть подлогом, но пока он держался за него как за Конституцию.

Он шёл по тонкой, как папиросная бумага, грани между подлинностью и бредом. Он начал звонить таким же коллекционерам — старым знакомым, с которыми раньше обменивался раз в сезон и ругался раз в год — и с нарастающей, почти служебной агрессией допытываться о происхождении марок, которыми они менялись десять лет назад.

— Ты уверен, что эта «БАМ» из тиража для почтовых отделений, а не для филателистических магазинов? Ты проверял гравировку на фоне неба? — спрашивал он и слышал в трубке долгое молчание, будто человек на другом конце пытался вспомнить, кто он такой и почему отвечает перед ним как перед следователем.

Его стали избегать. На форумах его ник «Инквизитор» стал синонимом невыносимого занудства. Сам он считал ник удачным. Остальные — диагнозом. Он писал длинные посты, приводил фото под микроскопом, ссылки на каталоги, сканы, выдержки, таблицы. Ему отвечали смайликами. Это было особенно оскорбительно: смайлик невозможно проверить спектрометром.

Сергей Иванович видел в отстранении только одно: заговор. Заговор фальсификаторов, проникших в самое сердце его мира. Заговор людей, которые, вероятно, с рождения питаются поддельным молоком и слушают поддельную музыку. Он перестал покупать. Он только проверял. Его коллекция, некогда предмет гордости и созерцания, лежала под стёклами как вещдок: каждая марка — потенциальный предатель.

Телефон молчал неделями. Зато микроскоп отвечал всегда — холодным белым светом. У микроскопа, к счастью, не было биографии, и от него не пахло чужими сомнениями. Он не старел, не забывал даты, не обижался. Он увеличивал.

Иногда поздно вечером Сергей Иванович наливал себе чай и ловил себя на том, что разговаривает с альбомами вслух:

— Ну что, товарищи строители… — говорил он тихо, как в больничной палате. — Ну что, покажем классовую честность?

И не смущался. Кабинет всё равно никому не расскажет.

И вот однажды ночью, под холодным светом ультрафиолетовой лампы, он изучал жемчужину своей коллекции — редчайшую беззубцовую марку «ДнепроГЭС» 1934 года. Он смотрел на неё через микроскоп, водил по ней датчиком спектрометра, как врач водит по телу пациента, у которого заранее плохой диагноз. И тут его взгляд — замыленный бессонницей и маниакальным вниманием к деталям — уловил нечто. Микроскопическую волоконцу бумаги, которая лежала… не так. Её структура под многократным увеличением казалась подозрительно современной.

Волна леденящего ужаса накатила на него. Не эта. Только не эта. Он проверял её десять раз при покупке. Он отдал за неё «Жигули». Он включал её в завещание как главную ценность, потому что иных «главных ценностей» у него не было и, честно говоря, уже не планировалось.

Он вскочил так резко, что хрустнула спина. В пятьдесят пять спина всегда хрустит — вопрос только в поводе. Сергей Иванович метался по Кабинету, хватая другие альбомы, выдёргивая из-под стекла любые марки, тыча в них датчиками, как будто искал не подделки, а доказательства собственной правоты.

«Целина» — подозрительный клей.
«КамАЗ» — сомнительная растрёскатость краски.
«Атомный ледокол „Ленин“» — а это что за сетка на печати?!

Он уже не отличал, где наблюдение, а где желание увидеть. Каждая новая находка была одновременно победой и приговором. Мир становился чище — и тут же переставал существовать.

К утру он сидел на полу, среди разбросанных альбомов, как полководец после проигранной битвы. Он был окружён не коллекцией, а сборищем ловких подделок. Или ему так казалось. Разницы уже не было: сомнение, однажды заведённое в Кабинет, размножилось и стало жить там отдельной жизнью, как плесень.

Он не вышел на работу. Просидел так до вечера. В какой-то момент он попытался включить телевизор — просто чтобы услышать человеческую речь — но выключил сразу: ведущий улыбался слишком ровно, как фальшивая перфорация.

Потом Сергей Иванович поднялся, с трудом, будто суставы заржавели. Подошёл к главному альбому. Взял в руки ту самую, первую фальшивку — «Братскую ГЭС» с рябью. Посмотрел на неё не через лупу, а просто глазами.

Голубая вода. Серая плотина. Яркое северное солнце в углу. Нарисованный прогресс. Мир, в котором всё обязательно строится и никогда не рушится.

И вдруг он засмеялся.

Тихим, сухим смехом человека, которому наконец объяснили простую вещь. Без истерики. Без слёз. Как смеются, когда приходит штраф за машину, которой у тебя уже десять лет нет, — и ты понимаешь, что спорить бессмысленно, потому что в системе ты всё равно виноват.

Он достал пинцет, аккуратно извлёк марку из уголка и отнёс на кухню. Открыл газ — и тут же остановился. Газ был слишком банален. Слишком по-хозяйски. Не для такой чистоты.

Он зажёг свечу.

Пламя было маленькое, воспитанное, почти приличное. Сергей Иванович поднёс к нему «Братскую ГЭС».

Бумага вспыхнула и сгорела за секунду, оставив лёгкий пепел и запах гари. Он почувствовал невиданное облегчение — не радость, нет. Облегчение, как после точного диагноза: теперь хотя бы ясно, что делать.

Он нашёл способ борьбы. Единственно верный.

С тех пор Сергей Иванович Подчёрков стал самым счастливым коллекционером в городе. Он с азартом скупал марки на всех толкучках, не глядя. У старичков с честными глазами, у перекупщиков с нечестными, у женщин, которые продавали «всё от покойного мужа», даже у подростков, которые пытались втюхать ему «старинную серию» со свежей типографской краской.

Он больше не проверял. Он освобождал.

Приносил домой и устраивал вечернюю церемонию. Садился за кухонный стол, ставил рядом урну из тёмного стекла, зажигал свечу и с торжественным, почти религиозным выражением лица сжигал марки по одной. Смотрел, как коробятся и чернеют бумажные свидетельства несуществующих строек и забытых юбилеев.

— Фальшивка, — говорил он пеплу удовлетворённо и спокойно, как нотариус. — Фальшивка. Брак. Подделка. Сомнению не подлежит.

Иногда он добавлял:

— Проверено.

Это было особенно приятно произносить. Проверка теперь занимала ровно одну секунду — между пламенем и пеплом. Никаких спорных зубцов. Никаких полутонов ультрамарина. Никакой ряби. Прозрачность процесса была абсолютной.

Его коллекция вскоре перестала занимать место. Она стала компактной, удобной, современной. Помещалась в одной большой урне из тёмного стекла. Он называл её «Абсолютная коллекция» — единственное в мире собрание, на сто процентов состоящее из фальшивок.

О чистоте этой коллекции можно было говорить без риска ошибиться.

Сергей Иванович поставил урну в угол Кабинета — на почётное место, где когда-то стоял микроскоп. Микроскоп он убрал в шкаф: он выполнил свою задачу и больше не требовался. Иногда, поздно вечером, он подходил к урне, приподнимал крышку и смотрел внутрь, будто проверял уровень счастья.

Пепел лежал ровно, слоем. Серый, послушный, без зубцов и оттенков. Как и должно лежать то, что не спорит.

Сергей Иванович удовлетворённо кивал.

Порядок был восстановлен.