Фанфики по "Колдуну Российской империи" Виктора Дашкевича.

Моя мачеха, Анна, не из колдовского рода. Она из тех женщин, которые умеют держать дом, не повышая голоса, и любить так, что никто не замечает, сколько в этом любви.

Резо — первый див, которого она увидела вблизи. И, надо сказать, впечатление он произвёл сомнительное. Он выглядел как древний старик, говорил загадками, мог исчезнуть в самый неподходящий момент и появиться ровно тогда, когда этот момент снова становился неподходящим.

Моему отцу, колдуну высшей категории, азнауру Шалве Чартишвили, такое поведение фамилиара казалось забавным. Мне, если честно, тоже. Анна считает, что у нас с отцом дурацкое чувство юмора — одно на троих с нашим дивом. Теперь — на двоих…

Отец женился не из любви — из расчёта. Как и любой колдун, он был военнообязанным и прекрасно понимал, что война неизбежна.

Анна была сестрой его близкого друга — женщина спокойная, надёжная, уже пережившая развод: муж ушёл от неё, обвинив в бездетности. Ребёнок у неё был, но умер младенцем.

Когда отец погиб, Анна осталась со мной. И всю ту любовь, которая у неё не успела вырасти, она перелила в меня — без остатка, без условий, будто я был её собственным ребёнком.

Анна любила меня безоговорочно. Но если вы думаете, что безоговорочная любовь — это тёплые слова, жалость и вечное «пусть отдохнёт», вы просто не знали Анну. Для неё любовь означала одно: воспитать сильного человека.

А сильный человек, по её мнению, не боится работы, умеет всё, не ноет и, если надо, станет воином. Она пережила слишком многое, чтобы растить из меня хрупкий цветочек. Муж у неё был колдун, а значит — солдат по умолчанию. И сына, то есть меня, она собиралась воспитать так, чтобы мир его не сломал — ни с первого удара, ни со второго… ни с десятого.

А ещё у нас было большое хозяйство. И Анна считала, что если в деревне, на земле, принадлежащей нашему роду, остались женщины без мужей, значит, мы — их мужья на время. Починить крышу, натаскать воды, расчистить двор — это не подвиг, а порядок.

Резо от этого страдал особенно.

— Я древний дэви, — ворчал он. — Я предназначен для защиты рода, а не для таскания навоза!

— Навоз тоже защищает род, — спокойно отвечала Анна. — От голода.

И Резо шёл.

Зимние каникулы у нас в деревне начинаются не с отдыха, а с фразы Анны:

— Ну что, раз учёба закончилась — теперь поработаем.

Я ждал этого с осени. И всё равно оказался не готов.

Анна считала, что каникулы — это не награда, а возможность научиться тому, на что в обычные дни «не хватает времени». Дрова, крыша, сарай, помощь соседям — список был длиннее, чем мои планы на счастье.

В тот вечер я сидел у печки и мрачно смотрел на огонь, будто он был виноват во всём сразу. Резо грелся рядом, вытянув ноги и бормоча что-то про старость и неблагодарную молодёжь.

— Резо, — сказал я тихо.

— Если ты опять про работу, — вздохнул он, — я заранее на твоей стороне. Снег я раскидаю гораздо быстрее, чем десятилетний мальчик. Но аррс ведь не в снеге…

— Вот так, — сказал я. — Говорит, что мужчина без дела — это беда.

— Она права, — пробормотал он автоматически… и тут же спохватился. — То есть… права, но сейчас же каникулы!

Я подсел ближе.

— Резо… ты же дэви. Ты древний. Мудрый. Страшный.

— Особенно страшный, — кивнул он.

— Придумай что-нибудь. Хоть что-нибудь. Чтобы она меня зимой не гоняла работать.

Резо задумался. Очень серьёзно. Настолько, что это меня насторожило.

— Зимой, тем более на каникулах, — медленно сказал он, — человек должен отдыхать. Это я поддерживаю. Но ты в следующем году отправишься в Академию. Значит, должен быть ко всему готов. Это я тоже поддерживаю.

— Только один день без всякой этой работы по дому… Ну пожалуйста, помоги мне! Каникулы же! Почему вообще я, азнаур, должен всем этим заниматься? — прошептал я.

И сам удивился, что в голосе слышны слёзы.

В гимназии меня дразнили: «азнаур, азнаур, дырявые штаны». Штаны у меня совсем даже не дырявые — Резо умел их так зашить, что и не заметишь. Да, мы бедные, и кроме дворянского патента и клочка земли у нас ничего нет… Но я всегда думал: ну и что? А теперь почему-то вдруг…

Я продолжил зло:

— И так позорюсь пять дней в неделю в гимназии, а ещё эти обязанности слуги! Никто из моих одноклассников так не позорится. Хотя они там все сплошь купцы да чиновничьи дети. Азнауров — раз-два и обчёлся! Зачем мне такая жизнь? Может, лучше на скалу забраться и…

Резо дёрнулся, как будто я предложил ему съесть собственный хвост.

— Я не могу лгать в присутствии колдуна. Ты же знаешь.

— Но ты можешь… — я подбирал слова, — говорить не всё. И я знаю, каково твоё оружие — забирать силу колдуна. Устрой мне небольшое недомогание.

Резо улыбнулся. Это была плохая улыбка.

— Ты растёшь, Хвича. Это меня пугает.

Некоторое время он сидел молча, продолжая свою работу.

— Хвича, — проникновенно сказал Резо, откладывая мои носки, которые штопал, — ты мой хозяин. Я тебя должен слушаться безоговорочно. Но должен предупредить, что ты замышляешь глупость. Простительную подростку, но не его фамилиару.

И тогда я сделал то, чего не делал почти никогда. Я приказал.

Плечи Резо поникли. Он опустил голову и пробормотал:

— Как прикажешь…

Анна выглянула во двор и сказала спокойно, как говорила всегда:

— Хвича, после завтрака пойдёшь снег чистить.

Я поднялся со скамьи — и вдруг понял, что пол слегка качнулся. Совсем чуть-чуть, будто дом вздохнул.

Я остановился. Подождал. Пол не спешил возвращаться на место.

— Ты чего застыл? — спросила Анна.

— Ничего, — сказал я и сам услышал, что голос вышел тоньше обычного.

Я сделал шаг — и лопата, прислонённая к стене, вдруг показалась слишком тяжёлой, как будто налитой свинцом. В пальцах появилась странная слабость, будто я долго держал что-то холодное.

Резо, сидевший у печки, сразу насторожился. Он не улыбался.

— Госпожа моя Анна, — сказал он тем самым тоном, от которого обычно падали полки или находились пропавшие вещи, — я бы сегодня… не стал.

Анна повернулась к нему резко:

— Почему?

— Есть обстоятельства.

Я почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Сердце стукнуло сильнее. Потом ещё раз. И ещё. Слишком быстро.

Анна посмотрела на меня. Не строго — внимательно.

— Хвича?

— Я… — я хотел сказать «нормально», но язык вдруг стал сухим. — Мне жарко. И холодно одновременно.

Резо уже был рядом. Он взял меня за запястье. Пальцы у него были тёплые — и он слишком долго молчал.

— Странно… — пробормотал он.

Это было лишнее слово. Я понял это сразу.

Анна побледнела:

— Он болен?

Резо медленно выпрямился:

— Я бы сказал… что его лучше сегодня не трогать холодом.

— Простуда? — спросила она, уже подходя ближе.

— Не совсем.

Сердце у меня заколотилось так, что стало трудно дышать. Я вдруг понял, что мне действительно страшно. Не из-за снега — из-за того, что я уже не совсем понимаю, где вру, а где нет.

— Хвича, — Анна положила мне ладонь на лоб. — Ты бледный.

— Свет так ложится, — сказал я и сам не поверил.

— Сердце? — спросила она тихо.

— Стучит, — ответил я честно. — Как будто спешит куда-то.

Резо кивнул. Слишком быстро.

— Наследственное. У колдунов бывает. Очень тонкая материя.

Анна села, хотя раньше всегда стояла. Руки у неё дрогнули.

Через час я уже лежал укутанный, и Анна гладила меня по голове — так, как не гладила уже давно. Шептала что-то себе под нос. Резо стоял у стены, не глядя ни на меня, ни на неё.

Я хотел сказать, что со мной всё в порядке. Что это глупость. Что можно идти чистить снег.

Чародей приехал к обеду. Осмотрел. Послушал. Попросил меня сесть, потом встать. Я сделал это легко — и в этот момент понял, что всё прошло.

Он посмотрел на Резо долгим взглядом.

— Мальчик здоров, — сказал он наконец. — Крепкий. Живой. Сердце как у телёнка. Хоть сейчас снег чистить. Но… я хотел бы поговорить с вами наедине. Прикажите фамилиару оставаться здесь.

Анна молча подошла к сундуку. Достала деньги. Пересчитала, вдохнула и предпочла расстаться с парой серёг. Я только сейчас заметил, что шкатулка гораздо пустее, чем была прежде.

Я впервые почувствовал не облегчение, а стыд. Горячий. Тяжёлый.

Они вышли.

Резо остался стоять у окна. Сгорбленные плечи его вдруг распрямились. А в оконном отражении мелькнуло другое лицо — молодое, почти мальчишеское. Мелькнуло и пропало.

Я вскочил с постели и подошёл к двери.

— Госпожа Анна, — сказал чародей спокойно, — есть серьёзный риск. Дивы… особенно такие, как Резо, могут выйти из-под контроля, если хозяин мал. Вы знаете, что он уже один раз поглотил члена семьи? — Он сделал паузу. — Вмешательство может быть необходимым. В монастыре его можно удерживать, пока Хвича не станет достаточно взрослым и сильным.

Анна сжала кулаки, стараясь собраться:

— А если мы это сделаем… всё хозяйство? Деревня? Всё держится на нём!

— Я знаю, — сказал чародей, — но ребёнок важнее. Иначе последствия могут быть непредсказуемыми.

Я почувствовал, как горечь и страх смешались с пониманием: я своими действиями поставил всех под угрозу.

Анна закрыла глаза, глубоко вздохнула. Слёзы катились по щекам.

Я подбежал к ней, закричал:

— Это я виноват! Это я ему приказал! Я просто работать не хотел!

Анна взорвалась не сразу… Исполнила свой долг гостеприимной хозяйки, накормила чародея. Серьги он брать не стал, а вот от ветчины с собой не отказался.

Мы пообедали в тишине. Резо, как положено диву, не сидел с нами за одним столом — устроился у печки, ел кашу с салом раза в три больше, чем мог бы съесть такой тщедушный старик, будь он человеком.

А когда обед закончился и Резо стал собирать со стола посуду, Анна сбросила деревянную миску со стола и заорала:

— Вы понимаете, что наделали?!

Резо попятился, словно ожидая удара. Я опустил голову, не зная, куда спрятаться.

— Молчать! — закричала она так, что, казалось, сам воздух сжался. — Ты — древний див! Ты должен был остановить!

— Я хотел… защитить, — пробормотал Резо, тихо, почти шёпотом.

— Защитить?! — она рассмеялась сквозь слёзы. — Я хоронила ребёнка! Маленького! Холодного! И мне говорили: «Просто простыл»! А теперь мне ещё говорят, что ты вытягиваешь силу из колдунов, что ты поглотил ребёнка — брата моего мужа!

Резо тихо сказал:

— Да. Но господина Хвичу я не поглощу.

Анна отвернулась.

— Видеть тебя не могу. Иди работай.

Он потоптался на пороге.

— А наказание?

Анна не обернулась:

— Сам себя накажи, чёрт лохматый.

Резо поклонился и вышел.

***

Резо тогда только перешёл из второго класса в первый. Стал из «кудиани», хвостатых, полноценным дэви — дивом первого класса. Откровенно говоря, жизнь Курши, весёлого пса Курши, нравилась ему больше, чем дурацкое человеческое тело и дурацкие человеческие обязанности…

Гражданская война, будь она неладна, необходимость защищать хозяина — всё решила за него.

Сыновей хозяина он обожал.

Близнецы, как солнце и луна. Разные и по-своему прекрасные.

Хвича был слабым ребёнком: болел, много плакал. Но был с Куршей, а потом с Резо всегда ласков и нежен, обучил его писать и читать. И колдуном стал бы сильным.

А Шалва был другим.

Сильным. Ловким. Живым. Тем, кому всё давалось без усилий — и потому он даже не понимал, за что его могут ненавидеть.

Они спорили постоянно.

Как спорят близнецы, когда каждый хочет доказать, что он не тень.

В тот день спор был глупым. И после него Хвича ушёл.

Резо — глупый, глупый, глупый молоденький фамилиар — не сразу это заметил. Занят был: шуточно боролся с Шалвой в своём боевом облике, и так это было здорово! Крылья, шерсть, четыре лапы.

Думал, что Хвича в библиотеке.

Погода менялась быстро.

Мокрый снег. Тяжёлый. Липкий.

Он приказал Резо остаться.

— Не иди за нами, — сказал он резко. — Это приказ.

И Резо остался.

Глупый, глупый, послушный пёс в человеческом облике.

Он чувствовал воду.

А вода лишает дивов сил.

Снег был мокрым. Камни — скользкими. Мир — враждебным.

Он поскулил немного. И пошёл. Не за Шалвой и Хвичей… просто в сторону гор. В сторону гор идти к у не запрещали.

Нашёл их на склоне.

Хвича лежал странно, и Резо быстро понял почему.

Позвоночник был сломан.

Он уже не чувствовал боли.

Шалва стоял рядом и не понимал, что делать.

Он кричал. Звал. Пытался поднять брата — и не мог.

Скала была крутая. Спуск — невозможен.

Резо понял всё сразу. Он был истощён.

Мокрый снег прожёг его до самой сути.

Он не смог бы спустить обоих.

Даже одного — с трудом.

Он поглотил Хвичу. И это придало ему сил спустить со склона Шалву.

А дальше — он отказался быть человеком. Потому что, когда он смотрел в зеркало, на него смотрел Хвича. Его глаза.

Чужая жизнь, застрявшая внутри.

Шалва не заставлял его.

Хозяин и хозяйка — тоже.

Они все горевали слишком сильно, чтобы ещё и требовать.

Резо жил зверем.

Долго.

Потом — понемногу — он снова начал принимать человеческий облик. Но предпочёл казаться стариком.

И потому, когда новый Хвича — живой, упрямый, сердитый подросток — заговорил про скалу, Резо очень сильно испугался. Очень сильно.

Потому что, поглотив Хвичу, он знал то, о чём никому не сказал:

тот не соскользнул со скалы случайно.

Он осознанно сделал шаг.

Госпожа Анна спала, когда Резо вошёл в спальню.

Он достал из сундука шкатулку. Вынул оттуда серебряные украшения госпожи, связал их между собой ниткой, чтобы аккуратно вытащить потом. Проглотил их.

Серебро обожгло пищевод.

Легче не стало.

***

Анна три дня с нами не разговаривала.

Не кричала. Не смотрела. Ничего не поручала.

Я мог делать что угодно. Читать. Рисовать. Гулять с друзьями.

Он не делал ничего.

Дом без её голоса оказался пустым.

День без приказов — бессмысленным.

Без заботы — холодным.

В свободное время Резо сидел на крыльце и молчал, иногда морщился и массировал то грудь, то живот.

Я сидел рядом. Мы не разговаривали.

На третий день я понял: работа — это не наказание.

Это способ сказать: «ты мне нужен».

А тишина — вот настоящее наказание.

На четвёртый день, тридцать первого декабря, Анна вышла во двор.

Мы с Резо сидели на ступеньках. Солнце светило ярко, нагло и не к месту, искрился снег.

Анна подошла не спеша. Села рядом.

Между нами — ровно столько места, сколько нужно, чтобы не задеть и не оттолкнуть.

— Резо, ты не знаешь, где мои серебряные украшения?

Дэви вздрогнул.

— В очень надёжном месте, госпожа моя.

— Верни их в шкатулку, ладно? Мне так спокойнее.

Что это у тебя изо рта торчит? Нитка?

Резо пробормотал что-то невразумительное.

Она долго молчала. Потом вытащила из-под платка два леденца.

Один протянула мне. Другой — Резо.

— Мне сказали, дэви любят сладкое, — сказала она так, будто говорила о погоде.

Резо взял леденец не сразу. Посмотрел. Потом поднял глаза.

— Любят, — ответил он медленно.

Анна кивнула.

— Вот и ешь, хвостатый пройдоха.

Резо хмыкнул.

И это был первый звук, похожий на смех, за эти три дня.

Я придвинулся ближе. Очень осторожно, будто боялся спугнуть.

— Прости меня, мама, — сказал я.

Она не ответила. Просто положила ладонь мне на затылок.

Тяжёлую. Тёплую. Настоящую.

Резо сидел рядом и молчал. Леденец у него уже исчез.

Мы ещё немного посидели, глядя на снег, и пошли готовиться к Новому году.