Фармакон Любви

ПРОЛОГ

Дождь в городе был как состояние мира. Мелкий, настырный, он не падал, а висел в

воздухе серой металлической пылью, пропитывая кирпич, асфальт и душу.

Заброшенный цех №4 на промзоне был идеальным местом для такой погоды. Он

впитывал сырость, словно губка, и отдавал обратно запахом ржавчины, плесени и

вещей, о которых лучше не думать.Фары служебной полицейской машины выхватили

из мрака рассыпавшуюся кладку и облупленную надпись «СЛОВО ТРУДУ». Машина

бухнулась в колею, полную воды цвета самого крепкого и горького кофе,которого так не

хватало сотрудникам в этой машине, и остановилась.

— Ну, прибыли в центр культурной жизни, — сипло сказал за рулем Колтон, старший

лейтенант с лицом, которое, казалось, тоже было сделано из серого кирпича, что и

промзона. Он выключил двигатель, и в салон тут же вполз звук дождя — монотонный

шепот, от которого так хотелось спать.Его напарник, молоденький сержант Клайд, нервно ткнул на кнопку снимка фотографии на планшете.

— Вызов зафиксирован. Аноним. Сообщил о «странном,непонятном запахе» на

территории. Картина не ясна.

— Картина там всегда не ясна, Клайд. То бомжи сторчаются, то шпана мелкая

сорвется со своим недо-паркуром, — Колтон потянулся за кепкой, водрузил ее на

лысеющую макушку и распахнул дверь. Холодный влажный воздух ударил в лицо.Они

шлепали по грязи к зияющему провалу бывших ворот. Фонарики пробивали из тьмы

острые конусы света, в которых плясали бессчетное множество пылинок и капель.

Внутри пахло концентрированно — тем же, чем снаружи, но в десять раз сильнее.

Сырость.Химия. Затхлость. И еще что-то… неописуемое, едва уловимое, заставляющее инстинктивно сморщить нос.

— Чуешь? — спросил Колтон, не оборачиваясь.

— Чую, — Клайд сглотнул. — Не пойму что за запах.

Они двинулись внутрь, раздвигая лучами фонарей паутину теней. Цех был огромным.

Где-то высоко зияли дыры в крыше, сквозь которые сочился тусклый свет неба. По

стенам ползли ржавые балки. Под ногами хрустел битый кирпич и стекло.

— Эй, — вдруг замер Клайд, направив луч в угол, где когда-то, вероятно, была

подсобка. — Смотри.

Колтон подошел. Сначала он увидел просто кучу мусора — темные тряпки, обрывки

полиэтилена. Но фонарь выхватил деталь,мигом бросившуюся в глаза. Не цвет. Не

форму. Текстуру. Что-то мокрое, глянцево отражающее свет. Не ткань.Он сделал шаг

ближе, пригнулся. Запах ударил в нос с новой силой — медный, плотный, знакомый до

тошноты.

— Боже… — прошептал Клайд позади него и,попятившись назад,не сдержался в

пороке рвотного рефлекса.

Это было не «непонятное». Это было слишком понятное. Просто слишком много. И не

так.На цементном полу, впитываясь в пыль и превращая ее в бурую жижу, лежала

масса. Мяса. Кое-где еще сохранявшего бледный, синеватый оттенок кожи, но в

основном — темно-красного, почти черного, с прожилками чего-то желтоватого. Кости

торчали наружу не как у целого тела, а хаотично — длинные бедренные, обломки

ребер, куски таза, словно их вывернули наизнанку и разломали в безумной спешке.

Череп, вернее, его верхняя часть, валялся отдельно, пустыми глазницами глядя в

ржавую пробоину на потолке.

Но самое жуткое было не в этом. Самое жуткое было в том, что это не было одним

телом. Или двумя. Это было ОНО. Единая, чудовищно спутанная амальгама тканей, костей, волос разного цвета — темных и светлых. Они не просто лежали рядом. Они

были перемешаны. Как будто гигантский миксер взбил два тела в один кровавый

коктейль и выплеснул его на пол. Пальцы одной руки, тонкие и изящные, с

наведенным лаком (малиновым, заметил мозг Колтона с идиотской четкостью), цеплялись за запястье другой, более крупной и волосатой. Клочья светлых длинных

волос были приклеены кровью к реберной клетке, под которой угадывалось что-то, некогда бывшее сердцем или легким.

— Двое, — хрипло констатировал Колтон, отводя взгляд. Его желудок, видавший виды, предательско ёкнул. — Их… перемешало. Словно фарш.

Клайд отвернулся и сглотнул спазм, давясь слюной.

— Что… что с ними сделали? Звери?

Колтон медленно провел лучом фонаря по периметру. Ни следов когтей, ни зубов.

Только хаотичные, дикие разрывы, как будто… как будто рвали изнутри. Или

и друг друга.

— Не знаю, — честно сказал он. — Но звери так не делают.

Луч света скользнул дальше, за пределы кровавой лужи. И замер. В паре метров, у

стены, почти незаметные в мусоре, лежали два предмета. Небольшие, цилиндрические, блестевшие чистым, неместным блеском.Колтон подошел, не

касаясь. Шприцы. Одноразовые, объемные, с толстыми иглами, какие используют в

хирургии или для чего-то очень специфического. Они были пусты. Но на корпусе

одного, прямо под цифрой деления, виднелась маленькая, аккуратно нанесенная

лазером надпись. Колтон наклонился, щурясь. Буквы были мелкими, но отчетливыми

на белом пластике.Он не стал читать вслух. Просто запомнил. Слово звучало в голове

странно и чужеродно, как название яда из античной трагедии.

Прячась от дождя под ржавой балкой, они вызвали группу и прокуратуру. Пока ждали, курили молча. Клайд все не мог оторвать взгляд от темного пятна в углу.

— Сержант Колтон, — наконец сказал он, с трудом выговаривая слова. — А как они…

как их опознают? Это же… это же на два паспорта.

Колтон сделал глубокую затяжку, выпуская дым в мокрую тьму цеха.

— А тебя только это и волнует?Это даже как убийство не запротоколируешь…Без

понятия что черт его дери здесь было…И следов нападения ноль…По зубам, наверное. Если найдут все. Там, вон, — он кивнул в сторону месива, — зубов, я гляжу, на два полных рта. Может, больше. Только вот…

Он замолчал.

— Что? — спросил Клайд.

— Только вот чей чей — уже не разберешь никогда, — тихо закончил

Колтон,усмехнувшись. — Они теперь вместе. Навсегда.

Сирены на подходе выли все громче, раздаваясь по всей промзоне. Но внутри цеха

№4 тишина казалась плотной и завершенной. Она обволакивала ОНО на полу, два

пустых шприца у стены и то самое слово, нанесенное на пластик. Слово, которое еще

прозвучит в этой истории, но для полицейских из отделения №7 оно было просто

непонятной деталью в море ужаса. Протокол оформят. Образцы заберут. Дело уйдет в

архив с грифом «Особо жестокое». А дождь будет продолжать стирать следы снаружи, будто пытаясь смыть саму память об этом месте.

Но что-то уже было запущено. Что-то, что началось не здесь и не так.То,что начало

сводить с ума и без того изнеможденного сержанта Колтона.Отзываясь тысячами

голосов…

Что-то по имени Фармакон.

ГЛАВА 1

Стоял прохладный вечер апреля, пахнувший талой землей и обещаниями.

Розовато-сиреневое небо на западе казалось декорацией к какому-то нежному, несуществующему фильму. Именно к такому небу полагалось прислонить голову

любимой и молчать, чувствуя, как тепло от ее виска расплывается по твоей щеке.

Мэттью шел по парковой аллее, в наушниках бубнил какой-то подкаст о квантовой

механике. Он не слушал, а лишь использовал его как отдушину против тишины. Вдох

был глубоким, сознательным: «Вот, дышу, свежий воздух, жизнь хороша». Но в груди, прямо под ней, сидела знакомая пустота — тупая и ноющая, как больной зуб. Он был

графическим дизайнером , создавал все что угодно , но не мог построить мост через

тысячу километров, что отделяли его от Лизы.

Они встречались на расстоянии два года. Сначала это было романтично: свидания по

видеосвязи, совместные ужины с ноутбуком посередине стола, счетчик дней до

следующей встречи. Теперь счетчик сломался. Следующая встреча была в тумане, в

духе «когда-нибудь». И этот туман разъедал все. Ему казалось — нет, он был в этом

уверен - будь она сейчас здесь, положи голову ему на плечо, все встало бы на свои

места. Депрессивная муть, копившаяся месяцами, испарилась бы. Он бы снова стал

цельным. Счастливым. Настоящим.

Но Лиза была там. А он здесь. И его реальность была вот эта аллея, эти голые еще

ветки, этот собственный, одинокий шаг.

Серая реальность, как всегда, не заставила себя ждать. С неба, еще недавно

розового, посыпалась мелкая, грибная дождевая морось. Она не лила, а висела в

воздухе, превращая мир в расплывшуюся акварель.

«Ну вот, надо же было именно сейчас!» — пробормотал Мэттью, бессильно подняв

воротник ветровки. Идея о романтической прогулке окончательно скисла.

И тут же, будто спасаясь от этой сырости, в голову вползла другая мысль. Не

романтическая. Не экзистенциальная. Острая, конкретная и потому почти

успокаивающая. Горящие дедлайны.Проект. Отчет для инвесторов. Письмо от

арт-директора с пометкой «URGENT», которое он игнорировал три дня. Тревога по

Лизе мгновенно переплавилась в знакомую, деловую панику. Адреналин — слабый, корпоративный — ударил в кровь. Мысли про «пустоту» отступили, их место заняли

подступающая тревога и списки задач.Работяга, забыв и о небе, и о тоске, резко

развернулся и зашагал прочь из парка, почти бегом. От мыслей, от дождя, от самого

себя.

Слегка промокший, он вошел в подъезд своего дома — типичной «панельки» конца

прошлого века, пахнущей котлетами с пятого этажа, хлоркой и пылью. Дверь в

квартиру — вторая справа, с потертым ковриком «Добро пожаловать», который

казался злой насмешкой.Ключ щелкнул. Он толкнул дверь и ввалился внутрь.Запах

ударил ему в нос. Не плохой и не хороший. Просто — законсервированная жизнь

одного человека. Основные тона — пыль, нагретая батареями. Верхние нотки —

вчерашний кофе из чашки, забытой на журнальном столике, и едва уловимый

химический аромат дешевого дезодоранта.

Фон — запах старого паркета, лака со стола и бумаги.Очень.Много.Бумаги.Мэттью

щелкнул выключателем. Свет от старой люстры-тарелки упал на бардак, тщательно

упорядоченный в его голове.Но для постороннего глаза это был обыкновенный

хаос.Недаром говорят порядок в доме - порядок в голове, - пролетело в голове Мэттью.

В прихожей же было всё по местам: на вешалке — одинокая черная ветровка, под ней

на полу — пара кроссовок, стоящих неестественно ровно, носки внутрь (по привычке ).

На деревянном комоде — груда разнокалиберного хлама: связка ключей, разъем

USB-C, чек из супермаркета, пустые блистеры от таблеток от головной боли.

Вид на рабочее место жалил глаз от предстоящей работы:Пространство было

поделено на зоны, но без перегородок.Слева стояла «зона выживания»: диван-кровать, застеленный неровно, смятое одеяло. На нем — ноутбук с потухшим

экраном и наушники. Рядом на полу — стопка книг по дизайну и нейробиологии (его

последний странный интерес), сверху лежала пустая пивная банка — памятник

вчерашнему вечеру одиночества.

Справа — царство работы: огромный L-образный стол, заваленный техникой. Два

мощных монитора, похожие на черные порталы в иные миры. Между ними — паутина

проводов. На клавиатуре — крошки от печенья. К стене над столом скотчем

прилеплены листы А4 с задачами, скриншотами программ и одной-единственной

фотографией. Фотография — Лиза, смеется, зажмурившись от солнца где-то на море.

Рядом с монитором стояла пустая кофейная кружка с надписью «4ever Together».

Посередине комнаты, на полу, лежал разобранный на части контроллер виртуальной

реальности — жертва очередной попытки починить то, что не ломалось, просто чтобы

занять руки.

Тишина в квартире была густой, физической. Ее не нарушал даже дождь за окном. Она

звенела в ушах. Мэттью сбросил мокрую ветровку на диван, провел рукой по лицу.

Запах одиночества, знакомый и терпкий, обволок его с головой. Он подошел к столу, ткнул кнопку на системном блоке. Мониторы ожили, осветив его бледное, уставшее

лицо холодным синим светом. Десятки иконок, чатов, непрочитанных сообщений.Но

прежде чем сесть в кресло, его взгляд на секунду зацепился за фотографию Лизы. И

та пустота под грудиной, ненадолго оттесненная дедлайнами, снова качнулась, напоминая о себе. Он отвернулся. Лучше дедлайны. Лучше срочная, понятная, цифровая паника. Лучше все, что угодно, кроме этого тихого гула пустоты в его

собственном, пропахшем кофе и пылью, убежище.

Он сел. Мир за окном с его розово-сиреневым небом окончательно перестал

существовать. Остались только экраны, дедлайны и тихая, навязчивая мелодия тоски, заглушаемая громким гулом работы.

—Так, пора начинать работать. Меня ждет куча работы.

Мысль прозвучала в голове безэмоционально, как голос навигатора. Мэттью потянулся

к графическому планшету, потрогал стилус – холодный пластик ожил под пальцами, превратившись в продолжение руки. Он открыл файл. На экране возникла трёхмерная

модель футуристического небоскрёба – текущий проект. Заказчик хотел «нечто между

брутализмом и бионикой, вызывающее трепет и доверие

одновременно». Мэттью ненавидел это сочетание слов.

Работа началась.Он увеличивал масштаб, вдаваясь в детали фасада. Каждый клик

мыши, каждый штрих на планшете имел свой звук и такт.Щелчок и раз -выделена

полигональная сетка. Глаза следят за контурами на экране, а периферией зрения

регистрируют мерцание чата Slack — там уже нервно пилил менеджер.

Шурша стилусом по поверхности планшета он прорисовывал текстуру бетона — не

реального, грязного и потрескавшегося, а идеального, стерильного, «дизайнерского».

Мэттью добавил алгоритмическую рябь, имитируя следы опалубки.Сидя, сгорбившись, плечо парня начало ныть.Тихий гул компьютера и вентиляторы набирают обороты, обрабатывая световые эффекты.Работяга настраивал HDR-освещение, чтобы

«закатное солнце» падало под нужным, продающим углом, выхватывая из модели

именно те изгибы, которые прописаны в брифе.

Из за стресса и нервов Мэттью скрежет зубами. Заказчик вносит правки прямо в

PSD-файл, оставляя комментарии красным шрифтом: «Мэт, тут не хватает души.

Сделай повествовательнее». Мэттью тупо смотрит на фразу «сделай

повествовательнее» посреди чертежа несущей балки. Что это значит? Добавить

трещинку? Посадить на карниз виртуального голубя? Его пальцы замирают над

клавиатурой.

Монотонный стук клавиш отбивал его стрессоустойчивость напрочь.Он пишет в ответ

что-то вежливое и уклончивое: «Учту, исследую варианты, вернусь с итерацией». Язык

корпоративного шаблона. Его собственный голос в голове звучит плоским, лишённым

частот.Шли часы. Свет за окном померк, сменив апрельские сумерки на чёрную, бездонную темень. Розово-сиреневое небо содрала ночь словно пленку, обнажив

обычную, промозглую тьму. Мониторы стали единственными источниками света в

комнате, отбрасывая на его лицо резкие, синие тени.

Глаза Мэттью были не просто уставшими. Они стали похожи на глаза депрессивного, затхлого мужика, который слишком долго смотрит в бездну пикселей. Веки налились

свинцом, под ними залегли фиолетовые тени — не от недосыпа, а от хронического

перенапряжения зрительного нерва. Белки покрыла сеточка красных прожилок —

микроразрывы капилляров от сухого воздуха и неморгающего взгляда. Взгляд был

остекленевшим, сфокусированным не на красоте создаваемого мира, а на устранении

очередного «бага» — кривой линии, несовпадающей текстуры. Это был взгляд

человека, который забыл, как видеть что-то целиком, и воспринимал мир теперь

только фрагментарно, как мозаику из отдельных, требующих правки, объектов.

Он потянулся за очередной чашкой кофе, но рука дрогнула, и холодная жидкость

плеснулась на клавиатуру. Проклиная всё, он вёл трясущейся рукой салфетку по

клавишам, стирая липкие следы. И в этот момент, в правом нижнем углу экрана, поверх всех окон, возникло уведомление.Новое письмо.Не от начальства. Не от

заказчика. Рассылка. Спам. Обычно он удалял такие, не глядя. Но мозг, выжженный

монотонной работой, ухватился за любой повод отвлечься. Рука дрогнула, кликнула.

Почтовый клиент развернулся. Тема письма заставила его моргнуть, пытаясь

сфокусировать замыленное зрение:

«Добровольцы для участия в закрытом тестировании. Фармакон Любви».

Ниже, в теме письма, горела слащавая, розовато-перламутровая картинка. На ней

были стилизованные под акварель силуэты мужчины и женщины, сливавшиеся в

абстрактное сияющее пятно. Шрифт был округлым, «дружелюбным», буквы будто

улыбались.

«ПОГРУЗИТЕСЬ В МИР ЭМОЦИЙ СО СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ! ДОЗА ЛЮБВИ ВАМ

ОБЕСПЕЧЕНА!»

— Так, это ещё что за дерьмо… — хрипло прошептал Мэттью, морщась от приторной

эстетики. Его рука потянулась к кнопке удаления. Это был явный спам, развод, возможно, даже какой-то изощрённый фишинг.

Но палец замер.Он перечитал тему. «Фармакон Любви». Странное, античное слово.

Оно резало слух. Оно не было похоже на «Товары для взрослых по скидке» или

«Знакомства рядом». Оно звучало… серьёзно. Претенциозно, но серьёзно.А затем его

взгляд упал на подзаголовок мелким шрифтом под розовой картинкой:

«Добровольное тестирование на основе биосинтезированных нейропептидов.

Преодоление экзистенциального разрыва в отношениях. Приём добровольцев

ограничен».

В Мэттью что-то дрогнуло. Вовсе не разум, нет.Глубоко внутри, в той самой пустоте

под грудиной, которую он сегодня пытался заткнуть работой. Эти слова —

«экзистенциальный разрыв», « Отношения» — попали точно в цель. Они называли его

боль её настоящим, научным именем.Сомнительная, лихорадочная радость

вспыхнула в груди, будто кто-то чиркнул зажигалкой в тёмном подвале. Это было не

радость открытия. Это была радость утопающего, увидевшего хоть какой-то силуэт на

горизонте — не важно, берег это или мираж, обломок корабля или спину акулы. Он

наконец нашёл то самое. Не абстрактную надежду, не совет «больше общаться», а

конкретное, пусть и дикое, решение. Таблетку от грусти разлуки. Инъекцию от

отчаяния.Его глаза, ещё секунду назад мутные и усталые, вдруг налились странным, лихорадочным блеском. Синий свет монитора отразился в них двумя холодными

точками.

— Забавно… — прошептал он уже иначе, голос срывался на хрип. Он не сводил

взгляда со слов «ДОЗА ЛЮБВИ». — Я бы… попробовал.

Мышка дрогнула. Он не удалил письмо. Вместо этого он выделил его, щёлкнул «Не

спам», а потом, с какой-то почти ритуальной осторожностью, сохранил закладку на

сайт, указанный в подвале письма крошечным, почти нечитаемым шрифтом. Сайт

назывался “eidosbiotech.com/protocol-chimera”.

Больше он сидеть за столом не мог. Адреналиновый всплеск от «открытия» схлынул

так же быстро, как и накатил, оставив после себя свинцовую, всепоглощающую

усталость. Он выключил мониторы, не сохранив последние изменения. Комната

погрузилась в темноту, нарушаемую только тусклым светом уличного фонаря из-за

занавески.Мэттью не пошёл к кровати. Он просто рухнул на неё, не раздеваясь, в той

же одежде, что пахла улицей и потом. Лицом в подушку, которая впитала в себя запах

бессонных ночей и одиноких слёз. Последним, что проплыло в сознании перед тем, как

его накрыла волна беспамятного сна, была не модель небоскрёба. Даже не лицо

Лизы.А два слова, горящие розовым неоном в чертогах его разума: ФАРМАКОН ЛЮБВИ.

Мэттью спал беспокойно.Тело на кровати вздрагивало, пальцы непроизвольно

сжимались. А на улице, за окном, апрельский дождь расслабляюще шумел, превращая

мир в одну сплошную, промокшую, серую реальность.

ГЛАВА 2

Мэттью проснулся от того, что солнечный зайчик, пробившись сквозь щель в шторах, нагло устроился прямо на его веках. Он зажмурился, перевернулся на спину и

несколько секунд смотрел в потолок, собирая себя по частям из обрывков тяжёлого, вязкого сна. Снилось что-то тревожное, но воспоминания ,словно те солнечные

зайчики,мигом ускакали в небытие.Первая мысль, как только сознание окончательно

включилось, была не о работе. Не о завтраке. Она была о НЕЙ.

Он потянулся к тумбочке, нащупал холодный корпус телефона, поднёс к лицу. Палец

сам нашёл иконку мессенджера, открыл диалог с Лизой. Пальцы, ещё непослушные

после сна, застучали по экрану:

«Доброе утро, малыш! Я нашёл удивительную штуку от одной лаборатории. Давай это

обсудим?»

Отправил. Замер. Экран погас, отражая его собственное лицо — опухшее со сна, с

прилипшей ко лбу прядью волос. Секунды тянулись. Десять. Тридцать. Минута. Ответа

не было. Зелёная точка статуса «онлайн» рядом с её аватаркой не горела.

«Похоже, ещё спит, — подумал Мэттью, откладывая телефон. — Хотя обычно она уже

просыпается в это время. Она же жаворонок. Странно… Ну ладно».

Мысль кольнула, но тут же утонула в утренней рутине. Ноги нащупали тапки, тело, скрипя суставами, поплелось на кухню. День обещал быть обычным, серым, как и все

предыдущие.

Утро тянулось медленно, словно патока.Он засыпал в кастрюльку овсяные хлопья, залил молоком, поставил на медленный огонь. Каша начала тихо побулькивать, наполняя кухню запахом разваривающегося зерна — запахом детства, больниц и

чего-то безликого. Мэттью ушел в ванную.Ванная комната встретила его запахом

засохшей зубной пасты в раковине. Он пустил горячую воду, постоял,втыкая,позволяя

теплу разтормошить сонный разум. Умывался тщательно, почти ритуально: гель для

умывания, скраб — всё, что положено одинокому мужчине, который пытается

сохранить иллюзию, что за ним есть кому смотреть. Мэттью чистил зубы долго, механически водя щеткой, глядя в запотевающее зеркало. Взгляд скользил по

отражению: мокрые волосы, заострившиеся скулы, синева под глазами.

И тут, среди мыльной пены на щеке, в глазах отражения вспыхнула мысль. Яркая, не

терпящая отлагательств. Она прорвала утреннюю апатию, как горячий пар прорывает

тонкую плёнку мыльной воды.

ФАРМАКОН ЛЮБВИ. НАДО КУПИТЬ!

Сердце ёкнуло. Он сплюнул пасту, ополоснул лицо холодной водой и, вытираясь на

ходу, вернулся на кухню. Каша уже подошла, набухла, превратившись в вязкую, сероватую массу. Он наложил полную тарелку, плеснул молока сверху, насыпал

сахара. Сел за маленький кухонный стол, глядя в окно на серое утро.Овсянка во рту

казалась безвкусной. Он жевал и смотрел на телефон, лежащий рядом экраном вниз.

Мысли крутились вокруг вчерашнего письма, вокруг розовой надписи, вокруг обещания

«дозы любви».

Внезапно телефон завибрировал, ожил, на экране всплыл баннер

уведомления.Сердце подпрыгнуло. Лиза!Но, схватив телефон, он увидел безликий

логотип какого-то интернет-магазина. Рассылка. Очередная ненужная реклама.

Разочарование плеснуло холодной водой.

— Надо бы почистить свои чаты, — буркнул он себе под нос, откладывая телефон и

снова берясь за ложку.

Каша уже почти доедена, а Лиза всё молчит. Обычно она уже пишет «Доброе утро»

сама, даже если он не первый. Стрелка часов перевалила за десять. Для жаворонка -

поздновато.В голову заползла тоскливая мысль: Может, это судьба? Может, не стоит

доверять себя столь сомнительному продукту? Может, если она не отвечает, это знак, что не надо в это ввязываться?Он уже почти убедил себя, что вчерашний порыв был

бредом уставшего мозга, как вдруг телефон снова ожил. Короткая вибрация.

Уведомление.Лиза Онлайн.Экран засветился её сообщением:

«Привет, милый! Я проспала))) Давай, конечно, я только за!»

У Мэттью от сердца отлегло. Сомнения, только что грызшие изнутри, рассыпались в

прах, смытые теплой волной облегчения. Она ответила. Она согласна просто обсудить.

А это уже половина дела. Значит, не судьба против. Значит, им предназначено это

попробовать.

Он отодвинул пустую тарелку, откашлялся, нажал иконку микрофона в мессенджере.

Голосовое сообщение. Так проще. Так эмоциональнее. Он заговорил, стараясь, чтобы

голос звучал уверенно, но в конце невольно проскользнула просительная, детская

нотка:

— Вообщем, вчера наткнулся на такую штуку, «Фармакон Любви» называется.Мне

кажется, это создано именно для нас. Я бы отдал целое состояние, чтобы снова

ощутить твою теплоту. Попробуем?

Последнее слово он выдохнул почти с мольбой. Он знал, что она работает в медицине, что видела всякое. Знал, что она может испугаться, может резко отказать, назвать это

опасной авантюрой. Он приготовился к спору, к уговорам, к возможному

разочарованию.Но в Лизе, за тысячу километров от него, в её маленькой квартирке, пылали те же чувства. Она, хоть и спросонья, с глазами, ещё слипающимися после

глубокого, внезапного сна, прочитала его сообщение и сразу всё поняла. Не мозгом —

нутром. Её отношения с Мэттью тоже висели на волоске, истончались с каждым

месяцем разлуки, превращаясь в призрак, в привычку, в боль. Она тоже была в

состоянии угасающей любви. И этот «Фармакон» в её затуманенном сном сознании

показался не опасностью, а спасением. Канатом, брошенным утопающему.Пальцы, ещё не слушающиеся, заплясали по экрану:

«Здорово! Давай!»

Она отправила и откинулась на подушку, чувствуя, как по телу разливается странная, трепетная истома. Страх? Возбуждение? Предвкушение? Она не могла разделить. Но

в груди загорелся огонёк.В ту же секунду, за сотни километров, Мэттью прочитал её

ответ. И мир вокруг него будто включили на полную яркость. Серый утренний свет за

окном вдруг стал тёплым, медовым. Каша в желудке перестала напоминать клейстер.

Тело налилось энергией, кровь зашумела в ушах.Она согласна. Она ТОЖЕ этого хочет.

Они сделают это ВМЕСТЕ.Он пулей вылетел из-за стола, забыв про грязную тарелку, забыв про всё. Вбежал в комнату, плюхнулся в кресло перед компьютером, ткнул

мышкой в монитор. Экран загорелся, открыв вчерашнюю вкладку. Розовато-приторная

картинка снова уставилась на него, и теперь она не казалась ему дешёвой. Теперь она

каза

лась обещанием.

«ПОГРУЗИТЕСЬ В МИР ЭМОЦИЙ СО СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ! ДОЗА ЛЮБВИ ВАМ

ОБЕСПЕЧЕНА!»Пальцы забегали по клавиатуре быстрее, чем мысли. Он открыл

форму заявки. Имя, возраст, контактные данные, краткое описание отношений. Поле

«Причина участия». Он на секунду замер, а потом написал коротко и честно:

«Мы на расстоянии два года. Мы устали быть порознь. Мы хотим чувствовать друг

друга всегда».Курсор навис над кнопкой «Отправить заявку».Мэттью выдохнул, облизал пересохшие губы и нажал. Щелчок мыши прозвучал в тишине комнаты, как

спусковой крючок.На экране появилось вылезла надпись:

«Благодарим за ваш интерес к программе «Фармакон Любви». Ваша заявка принята. С

вами свяжутся в ближайшее время для уточнения деталей.И помните: настоящая

близость требует смелости».

Мэттью откинулся на спинку кресла, глядя на эти слова.Сердце колотилось. Он

чувствовал себя заговорщиком, первооткрывателем, безумцем — но главное, он

чувствовал себя ЖИВЫМ. Впервые за долгие месяцы серой рутины и тоски.Телефон

пиликнул. Сообщение от Лизы:

«Я тоже отправила. Мы справимся, любимый. Теперь мы всегда будем вместе».Он

улыбнулся, впервые за утро по-настоящему. И не знал, что эта улыбка — последняя

по-настоящему счастливая и невинная улыбка в его жизни. Впереди была только

дорога вниз, в тёплую, сладкую, абсолютную тьму.

ГЛАВА 3

Пару дней спустя Мэттью сидел на жёстком пластиковом стуле в белом, стерильном

коридоре. Перед ним была дверь с табличкой «Процедурная №3». Часы на стене

тикали так громко, что каждый щелчок отдавался где-то в затылке.Минуты шли.

Коленки дрожали.Он не мог понять, от холода или от страха. Кондиционер гудел

ровно, нагнетая прохладный, абсолютно безжизненный воздух. Запах здесь был

особенный, больничный — смесь хлорки, медицинского спирта и чего-то ещё, неуловимого, что заставляет подкорку сжиматься в ожидании боли. Этот запах

перемешивался внутри него с безумным чувством страха, сворачиваясь в тугой комок

где-то под рёбрами.

Он сжимал в потной ладони телефон. Экран то загорался, то гас — он перечитывал

последние сообщения от Лизы. Она прошла процедуру несколько часов назад, в

другом городе, в другом филиале этой странной лаборатории. Её сообщения были

полны восторга: «Всё прошло отлично! Немного кружится голова, но я справлюсь, Мэтт. Я реально скоро почувствую твоё тепло! Это невероятно!»

Он улыбнулся, вспоминая эти слова. Страх немного отступил, уступая место

предвкушению. Ради неё — он готов на всё.

Дверь процедурной приоткрылась, и оттуда высунулась голова в медицинской

шапочке. Женщина лет двадцати, с широкими глазами и тонкими губами, окинула его

приветливым взглядом:

— Мэттью? Заходите через пять минут. Подготовьтесь.

Голова скрылась, дверь закрылась.Сердце ухнуло в пятки и вернулось обратно, забившись где-то в горле. Пять минут. Пять минут до того момента, который изменит

всё.

Он разблокировал телефон, нашёл диалог с Лизой. Пальцы, дрожащие, напечатали

последнее сообщение перед тем, как переступить порог:

«Ты лучшее, что у меня есть. Скоро буду с тобой. Навсегда».

Отправил. Глубокий вдох. Выдох. Он решительно встал, одёрнул футболку и

направился к двери.

Мэттью вошёл в палату.Первое, что бросилось в глаза — обилие белого цвета. Белые

стены, белая плитка на полу, белая ширма в углу. Свет от ламп дневного освещения

был ровным, безжалостным, выхватывающим каждую морщинку на простынях, каждый

блик на хромированных инструментах. Запах здесь был концентрированнее, чем в

коридоре — спирт, анестетик, железо.

— Здравствуйте! Вы на люмбальную пункцию? — раздался молодой, звонкий голос

откуда-то сбоку.

Мэттью обернулся. Возле столика с инструментами стояла та самая

девушка.Миловидное лицо, светлые волосы, убранные под шапочку, внимательные

серые глаза. На халате — бейдж: «Маргарет, медсестра-анестезист, Протокол

Фармакон».

— Здравствуйте, да, — голос Мэттью слегка сел. Он откашлялся. — Я Мэттью.

— Проходите, — Маргарет улыбнулась широко, открыто, и указала на кушетку, застеленную свежей простыней. — Ложитесь. Меня зовут Маргарет, и сегодня я ваш

врач по «Фармакону». Не пугайтесь, я только ассистирую, основную процедуру

проводит доктор Уилсон. Но познакомиться я должна.

Мэттью послушно улёгся на мягкую, чуть прохладную койку лицом вниз, подложив руки

под голову, как просили в памятке. Сердце колотилось где-то в ушах.

— Главное — расслабиться, Мэттью, — голос Маргарет звучал успокаивающе, профессионально. — Процедура не быстрая, но если вы напряжётесь, будет больно и

сложнее. Представьте, что вы на пляже. Или просто дышите ровно.

Мэттью, движимый мыслью о Лизе, о том, что это ради них, ради будущего, заставил

себя отпустить напряжение. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Плечи

расслабились, спина перестала быть струной.

Он почувствовал, как край халата приподнимают, обнажая поясницу. Прохладный

воздух коснулся кожи. А затем — прикосновение. Холодное, влажное. Маргарет нежно, почти ласково растирала его поясничный отдел ватным диском, смоченным в спирте.

Запах ударил в нос, знакомый, почти родной.Странно, но это успокоило ещё больше.

Напоминало школьные прививки — те же прохладные прикосновения спиртом перед

уколом, та же стерильная чистота. Детские, почти приятные ассоциации с

безопасностью.

— Расслабьтесь, — повторила Маргарет. Её пальцы надавили на позвонки, нащупывая

нужное место. — Сейчас будет холодно, а потом лёгкий укол анестезии. Не бойтесь.

Мэттью кивнул, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Ему было странно спокойно. Мысли о

Лизе грели изнутри.

И тут он почувствовал на себе взгляд. Не профессиональный, оценивающий — а

какой-то другой. Он приоткрыл глаза и чуть повернул голову, насколько позволяло

положение.Маргарет стояла сбоку, уже не глядя на его спину. Она смотрела прямо на

него. В её серых глазах, всего секунду назад бывших просто внимательными, мелькнуло что-то иное. Острая, холодная искорка, которую Мэттью не мог

интерпретировать иначе, кроме как злорадство. Или предвкушение. Или тайное знание

того, что должно произойти, чего он, Мэттью, не знает.

Девушка, заметив его взгляд, тут же снова улыбнулась — всё той же широкой, открытой улыбкой. Но теперь Мэттью показалось, что в улыбке этой слишком много

зубов, слишком много белизны.

— Всё хорошо? — спросила она мелодично. — Расслабьтесь ,Мэттью. Скоро вы

почувствуете то, ради чего пришли.

Неприятный холодок пробежал по позвоночнику, никак не связанный с процедурой. Но

Мэттью, усилием воли, отогнал это ощущение. Показалось. Нервы. Всего лишь нервы.

Тем более, она медсестра, профессионал, просто выполняет свою работу. А у него

просто разыгралось воображение.

— Всё хорошо, — пробормотал он, снова утыкаясь лицом в руку. — Я готов.

Он не видел, как исчезла улыбка с лица Маргарет. Как её взгляд стал холодным, изучающим, словно она смотрела не на человека, а на интересный экземпляр в

лаборатории. Как её пальцы чуть дрогнули, сжимая шприц с анестетиком.

Сзади, из-за ширмы, бесшумно вышел доктор Уилсон — мужчина лет пятидесяти с

лицом, лишённым каких-либо эмоций. Он кивнул Маргарет. Она кивнула в ответ.

— Начинаем, — сухо сказал доктор.

Мэттью почувствовал новый укол — местная анестезия вошла в кожу холодной, жгучей

волной. А затем — тупое, глубокое давление в позвоночник. Игла входила медленно, методично, сантиметр за сантиметром.

— Отлично, — голос Маргарет звучал откуда-то издалека. — Попала. Сейчас пойдёт

ликвор.

Мэттью не видел, как в прозрачную трубку, подсоединённую к игле, потекла

стерильно-чистая, как слеза, жидкость. Как Маргарет наполнила первый шприц, глядя

на эту жидкость с почти благоговейным трепетом. Как на её губах снова появилась та

самая улыбка — слишком широкая, слишком жадная.Он не знал, что эта жидкость, его

«нейролимфа», его сущность, его воспоминания о Лизе, его страхи и надежды — всё

это уже перетекает в пластиковый цилиндр, чтобы отправиться к ней. А её — в другой, чтобы войти в него.Он просто лежал и ждал чуда. И не чувствовал, как тонкая нить, связывающая его с собственной личностью, начинает истончаться под холодным, голодным взглядом серых глаз.

ГЛАВА 4

Мэттью стал ощущать истощение. Не то чтобы он уставал когда-либо в своей жизни

так, как сейчас. Это было нечто иное — будто сама жизнь, медленно, но верно, вытягивалась через тонкую иглу в его позвоночнике. Каждая секунда процедуры отнимала

не просто силы, а что-то более глубокое, базовое. Цвета вокруг тускнели, звуки становились

ватными, тело наливалось свинцовой тяжестью.Втягивающая сила со спины высасывала все

«соки». Он чувствовал, как пульсирует пустота там, где только что было что-то важное. Не

боль — именно пустота, звенящая, холодная, бесконечная.

Изнеможденный, Мэттью всё-таки вытерпел весь процесс. Когда игла, наконец, вышла из

позвоночника с мягким, влажным чваканьем, он выдохнул, сам не замечая, что всё это время

почти не дышал.

— Всё готово! — голос Маргарет прозвучал откуда-то издалека, приглушенно, будто через слой

ваты.

— Спасибо вам большое… — пробубнил Мэттью, и собственный голос показался чужим, доносящимся со стороны.

Он попытался приподняться, но тело не слушалось. Ощущения были непривычными до

степени ужаса. Безумно болела голова — не мигрень, не давление, а именно боль, будто череп

сейчас взорвется , как будто моток ниток под прессом. Казалось, сейчас голова, словно орех , расколется на две половинки, выпуская наружу что-то серое и липкое.

--— Боль в пояснице была невыносима. Огонь, поселившийся в месте прокола, пульсировал в

такт сердцебиению, отдавая прострелами в копчик и в пятки.

И вдруг — резкий, обжигающий жар ударил в голову. Температура взлетела мгновенно, бросив

в пот, а следом пришло ледяное онемение. Мэттью попытался пошевелить ногами и с ужасом

осознал, что не чувствует их. Совсем. Будто их никогда и не существовало.

— Да что, черт побери, происходит?! — паника плеснула через край, голос сорвался на хрип. Он

попытался сесть, но тело рухнуло обратно, беспомощное, как тряпичная кукла.

— Отдыхайте, всё уже сделано, — ласково прошептала Маргарет, и в её голосе не было ни

капли тревоги. Только удовлетворение. Только спокойствие наблюдателя, который знает, что

так и должно быть.

Её лицо расплывалось перед глазами, теряло чёткость, превращалось в акварельное пятно с

двумя серыми глазами. Глаза Мэттью слипались, веки наливались чугуном. Последнее, что он

увидел перед тем, как сознание погасло — чью-то руку, вводящую второй укол куда-то в плечо.

Игла вошла мягко, почти неощутимо. А потом — темнота.

— Дорогой друг, как вы? — шептал до боли знакомый голос пожилого мужчины, просачиваясь

сквозь вязкую, тёплую тьму забытья.

Мэттью с трудом разлепил веки. Комната плыла, но постепенно обретала очертания. Над ним

склонилось лицо — морщинистое, с внимательными глазами за тонкими очками. Доктор

Уилсон.

— А… что?.. — язык ворочался с трудом, во рту была сухая вата.

— Вы держались молодцом! — доктор улыбнулся ободряюще, отечески. — Будучи одним из

первых добровольцев на процедуру, я хотел бы выразить вам своё личное признание и

уважение!

Мэттью моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Голова всё ещё гудела, но уже не

раскалывалась. Ноги… он осторожно пошевелил пальцами. Чувствительность вернулась.

Выдохнул с облегчением.

— Вам спасибо, конечно, — голос звучал хрипло, но уже человечески. — Я не ожидал, что это

будет настолько «необычно».

— Понимаю, — доктор Уилсон поправил очки. — Ощущения болезненны. Но процедура

оправдана! Дождитесь лишь «дозы вашей девушки» — и вы навсегда сможете заполнить её

отсутствие. Это того стоит, поверьте моему опыту.

— Ага, спасибо большое… — Мэттью говорил с трудом, язык всё ещё заплетался. То были

последствия наркоза, смешанного с чем-то ещё, что ему вкололи перед процедурой.

— Отдыхайте, — доктор похлопал его по плечу. — Ваша доза уже едет. Курьерская служба

лаборатории доставит её в течение часа.

— А-а-ага… — прошептал Мэттью, чувствуя, как веки снова тяжелеют. Глаза закрылись сами

собой, и он провалился обратно в сон без сновидений, тёплый и пустой.

— Уже проснулись? — воскликнула Маргарет, входя в палату с подносом в руках. Голос звенел

молодостью и бодростью, контрастируя с больничной стерильностью.

Мэттью открыл глаза и удивился, насколько легко это получилось. Ни тяжести, ни рези. Он

сел на кушетке, потянулся — и почувствовал, как мышцы откликаются упруго, с готовностью.

Тело было лёгким, почти невесомым.

— А, да, здравствуйте ещё раз! — голос звучал чисто, ясно. По нему читалось чувство бодрости

и свежести, будто и не было никакой вчерашней пытки.

Маргарет поставила поднос на тумбочку. На нём стоял стакан воды и лежал небольшой

запаянный пакет с номером 520. Внутри пакета угадывались маленькие виалочки, похожие на

те, в которых хранят драгоценные лекарства.

— Как ваше самочувствие? — спросила она, поправляя халат. Движения были плавными, чуть

замедленными. — Может быть, ещё обезболивающего?

— Нет, спасибо, уже гораздо лучше, — Мэттью широко улыбнулся, чувствуя, как легко даётся

эта улыбка. — Я парень крепкий, справлюсь.

— Рада это слышать! — Маргарет кокетливо склонила голову, поправила выбившуюся прядь

волос. — Даже завидую вашей девушке! Хи-хи!

Она засмеялась — мелодично, но в смехе слышалась та же странная нотка, что и вчера, перед

процедурой. Что-то слишком настойчивое, слишком личное для простого медперсонала.

— Спасибо, — отрезал Мэттью, решив, что разговоров достаточно. Интуиция, обострившаяся

после процедуры, подсказывала держаться от этой девушки подальше.

Маргарет поняла намёк. Улыбка её стала чуть шире, чуть напряжённее, но она кивнула и

взяла пакет с номером 520.

— Вы уже готовы к принятию дозы? — спросила она деловито.

— Думаю, да… — Мэттью посмотрел на виалочки. В них было то, ради чего он всё это затеял.

Ради чего терпел боль, страх, паралич. — Давайте начинать.

Маргарет вскрыла пакет. Внутри оказались десять маленьких стеклянных флаконов, заполненных прозрачной жидкостью. На каждом — наклейка с номером, соответствующим

номеру Лизы в системе. В них были чувства и эмоции его Дорогой Элизабет. Её память. Её

тепло. Её душа, упакованная в стерильное стекло.Маргарет ловко набрала содержимое одного

флакона в шприц. Жидкость переливалась в прозрачном цилиндре, чистая, как слеза, но

Мэттью показалось, что она мерцает изнутри каким-то своим, тёплым светом.

— Левую руку, пожалуйста, — попросила медсестра.

Он послушно протянул руку. Жгут перетянул вену, холодный спиртовой диск пробежал по

сгибу локтя. Маргарет взяла шприц, посмотрела на Мэттью долгим, внимательным взглядом.

— Готовы почувствовать её?

Он кивнул. Игла вошла мягко, почти невесомо. Поршень медленно двинулся вниз, вгоняя в

вену холодную струю чужой жизни.

Внезапный писк в ушах напугал Мэттью. Звук был таким резким, таким пронзительным, что

на секунду показалось — лопнут барабанные перепонки. Но писк длился лишь мгновение, схлопнувшись в точку и взорвавшись…

Эйфорией.

Она нахлынула не постепенно, не волной — обрушилась лавиной, сбивая с ног, вышибая дух.

Чувство оргазма, умноженное на сто, разлилось по телу жидким огнём. Истома и экстаз

переплелись в тугой узел где-то внизу живота и в груди одновременно. Мэттью выгнулся на

кушетке, не в силах сдержать стон.А потом пришли воспоминания.

Не его — её.

Он увидел комнату, которую никогда не видел — её детскую, с обоями в цветочек и плюшевым

мишкой на подоконнике. Услышал голос, который не знал — голос её матери, зовущей

ужинать. Почувствовал вкус её первой любви — горьковатый, с привкусом вишнёвой жвачки

и слёз.Кадры любви носились с безумной скоростью, сменяя друг друга, наслаиваясь, сплетаясь. Вот она смеётся над его глупой шуткой по видеосвязи. Вот она плачет в подушку от

тоски по нему. Вот она засыпает, прижимая к груди телефон с его последним сообщением.

Это были не просто воспоминания. Это были ощущения. Он чувствовал кожей то же, что

чувствовала она. Холод от её оконного стекла, когда она смотрела на дождь. Тепло её одеяла, когда она укрывалась с головой. Щекотку её волос на шее, когда они падали с подушки.

Он буквально поглощал в себя всё то, что принято называть харизмой и душой. Её страхи, её

надежды, её тайные желания — всё это втекало в него вместе с прозрачной жидкостью, заполняя пустоты, которые он носил в себе годами.Мозг и тело с жадностью пожирали эти

чувства. Все эти годы одиночества мигом восполнились лишь одной инъекцией, способной

подарить буквально вторую половинку даже не присутствующую рядом.

— Ка-а-айф… — простонал Мэттью, и голос его прозвучал незнакомо, низко, с хрипотцой. Изо

рта потекла слюна, он даже не заметил.

— Так-так-так, а вот это уже лишнее, — раздался голос, от которого сердце пропустило удар.

Чьи-то пальцы — тёплые, знакомые — нежно вытерли его рот мягкой тряпочкой.Мэттью

распахнул глаза.

Над ним стояла ОНА.

Элизабет. В том же халате, что и медсёстры, только чуть более мятом. Светлые волосы

рассыпались по плечам, глаза сияли знакомым теплом, на губах играла та самая улыбка, ради

которой он готов был на всё.

— Элизабет? — голос сорвался. — Ты? Здесь? Как я рад тебя видеть!

— Тише, тише, милый, — она присела на край кушетки, провела рукой по его щеке. — Я здесь. Я

всегда теперь буду здесь.

Всё стало как в тумане. Уши словно отключились, звуки исчезли, осталось только её лицо, её

дыхание, её запах. Запах Лизы — тот самый, родной, от которого кружилась голова при

каждой встрече.Обострились чувства обоняния и зрения до предела. Он видел каждую пору

на её коже, каждый блик в её зрачках. Слышал биение её сердца — оно звучало громко, отчётливо, будто билось прямо у него в груди.

Похоть нахлынула пятикратно, десятикратно. Это было не просто желание — это была

потребность, жажда, голод. Он должен был слиться с ней, стать одним целым, войти в неё, раствориться в ней.Мэттью рванулся вперёд. Руки, не слушаясь разума, схватили её халат, рванули. Пуговицы разлетелись, ткань затрещала, обнажая плечи. Он сорвал с неё халатик

одним движением, грубым, почти звериным.

— Ох! — выдохнула она, но не от испуга.

Действуя вопреки всем своим ограничениям, вопреки воспитанию, совести, здравому смыслу

— Мэттью занимался любовью с Элизабет прямо на больничной кушетке, под белыми

лампами, в стерильной тишине процедурной.Это было дико. Это было неправильно. Это было

единственно возможным.

Он чувствовал её каждым сантиметром кожи, каждым нервом, каждой клеткой. Их тела

двигались в унисон, будто всю жизнь только и делали, что танцевали этот танец. Её стоны

смешивались с его хриплым дыханием, и невозможно было понять, где кончается он и

начинается она.

Последнее, что мелькнуло в голове Мэттью перед тем, как сознание снова поплыло — её

фраза, её поза.

— Тише, тише, милый, ты ведь от меня так ничего не оставишь! — пристанывала Элизабет с

улыбкой, и на лице её читался оргазм, чистый, настоящий, вырывающийся наружу криком. Её

правая рука судорожно щипала одеяло, сминая простыню в гармошку.

А потом — тишина.

Не пустота, а именно тишина. Звенящая, заполненная только их дыханием, постепенно

затихающим.Мэттью лежал на спине, глядя в потолок. Элизабет — рядом, положив голову ему

на грудь. Её волосы щекотали кожу, и это было почти невыносимо приятно.

И вдруг, в глубинах разума, где-то там, где ещё теплилась искра того, кем он был раньше —

шевельнулась мысль. Тяжёлая, липкая, полная ненависти к самому себе.

Я изменил Элизабет.

Мысль пришла и тут же утонула в тёплой, сладкой истоме, заполнившей всё тело. Он

попытался удержать её, понять, осознать — но не смог. Она растворилась, как соль в воде, оставив лишь лёгкий, почти незаметный осадок где-то на дне души.Рядом заворочалась

Элизабет, приподнялась на локте, заглянула ему в глаза. Улыбнулась той самой улыбкой —

тёплой, любящей, родной.

— Я люблю тебя, Мэттью, — прошептала она. — Теперь мы всегда будем вместе. Правда?

— Правда, — ответил он, и в этот момент действительно верил в это.

ГЛАВА 5

Когда Мэттью открыл глаза в следующий раз, за окном процедурной уже стемнело. Он лежал

один на кушетке, укрытый тонким одеялом. Элизабет не было. Маргарет не было. Только

стерильная тишина и сладкое, тягучее послевкусие в теле, похожее на остаточный эффект от

идеального секса и тяжёлого наркоза одновременно.Он потянулся к телефону, лежащему на

тумбочке. Экран загорелся, высветив время — 23:47. И десяток непрочитанных сообщений от

Лизы:

«Мэтт, как тв?»

«Мэтт, у мкня всё прпшдо, я чувствую тебч!»

«Мэтт, лтветь, пожвлуймтв...»

«Я люблб тебч.Спокойной ночи, еслм уже спишь»

Последнее сообщение пришло час назад. Мэттью посмотрел на него и почувствовал

странное, непривычное тепло в груди,но не придал никакого значения странности

сообщениям.Он действительно чувствовал её. Не просто вспоминал — ощущал. Будто

маленькая частица Лизы поселилась где-то внутри, грея изнутри тихим, ровным светом.

Он набрал ответ:

«Прости, отрубился. Всё прошло. Я теперь всегда с тобой»

Телефон пиликнул почти сразу — она не спала, ждала.

«Я знаб. Я тебв чувствуб. Спокойной ночи, лббммыц»

Мэттью улыбнулся, отложил телефон и закрыл глаза. Частица Лизы внутри довольно

замурлыкала, сворачиваясь теплым комочком где-то под сердцем. Засыпая, он думал о том, что всё сделал правильно. Что это того стоило. Что теперь они действительно всегда будут

вместе.

И впервые за долгие годы ему приснился не кошмар.Ему приснилось детство.

Солнце светило в окна маленькой кухни хрущёвки на окраине города, рассыпая по линолеуму

тёплые золотистые квадраты. Пахло малиновым вареньем, оладьями и ещё чем-то

неуловимо домашним, что бывает только в детстве — смесью маминых духов, свежей

выпечки и стирального порошка.

Маленький Мэтт — лет пяти, с вихрастой русой головой и большими серыми глазами, в

которых плескалось всё любопытство мира — сидел на табуретке, болтая ногами, не

достающими до пола. Перед ним стояла тарелка с оладьями, но он не ел. Он смотрел на маму, которая хлопотала у плиты, и в голове у него созревал вопрос, казавшийся ему самым

важным в жизни.

— Слушай, мам! — воскликнул он звонко, перекрывая шипение сковороды. — А научи меня

любить девочек!

Мама обернулась. Молодая ещё женщина, с усталыми, но добрыми глазами и руками в муке.

Она замерла на секунду, а потом рассмеялась — тем особенным смехом, которым смеются

родители над неожиданными, но трогательными вопросами детей.

— Ах-ха-ха, что за запросы, мой маленький джентльмен? — она вытерла руки о фартук, подошла, присела на корточки рядом с ним. Взяла его ладошки в свои. — Ну…

Она задумалась, подбирая слова, чтобы объяснить пятилетнему человеку то, что взрослые не

могут объяснить друг другу годами.

— Прежде всего, ты должен быть заботливым и внимательным к своей девочке, — начала она

серьёзно, глядя ему в глаза. — Ухаживать за ней. Гулять с ней! Это очень важно! — она

подчеркнула последние слова, легонько сжав его ладошки. — Как можно больше времени

проводить вместе. Чтобы вы не отдалились друг от друга…

Она запнулась на полуслове. В глазах мелькнула тень, слишком быстрая, чтобы малыш её

заметил.

— На расстоянии? — договорил за неё Мэтт, и слово прозвучало не по-детски взросло. Он

задумался, нахмурив лоб, копируя отцовскую привычку. — Как папа?

Мама отвела взгляд. Всего на секунду, но Мэтт заметил. Дети замечают всё.

— Малыш, — голос её чуть дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, улыбнулась снова, ярко, как умеют только мамы. — Наш папа на работе, зарабатывает деньги. Завтра он уже должен

приехать!

— Ура! — восторг выплеснулся наружу фейерверком. Мэтт соскочил с табуретки и, забыв про

оладьи, побежал в прихожую, к большому зеркалу в тяжёлой деревянной раме.

Он встал перед зеркалом, выпрямился, поправил воображаемый галстук. Начал

раскланиваться, как в старых фильмах, которые иногда крутили по телевизору. Учился

манерам для своей будущей девочки, которую обязательно встретит, когда вырастет, и

которую никогда, ни за что не оставит одну.А на кухне, в полумраке, куда не доставало

утреннее солнце, стоял его отец. Высокий, громадный мужчина с тяжёлыми руками и

усталыми глазами. Он слышал весь разговор из коридора.

— Ты ему ещё не говорила про развод? — спросил он тихо, почти шёпотом, чтобы не долетело

до прихожей, где Мэтт всё ещё красовался перед зеркалом.

Мама покачала головой, не оборачиваясь. Плечи её напряглись.

— Нет, ещё нет. Он меня спрашивал, как любить девочек… — голос сорвался, она прикусила

губу. — А теперь я должна сказать, что главный мужчина в его жизни, в нашей семье, покинет

нас… Из-за расстояния?

Последние слова прозвучали не вопросом, а приговором. Горьким, безнадёжным.

Отец молчал долгую, тяжёлую минуту. Потом шагнул к вешалке, снял куртку, натянул шапку. В

прихожей замерло зеркало, и замер перед ним Мэтт, услышав шаги.

— Пап! — радостно обернулся мальчик. — Ты уже здесь? А мама сказала, ты только завтра!

— Я ненадолго, сынок, — отец присел на корточки, обнял его — крепко, до хруста, до боли в

рёбрах. Пахло от него улицей, бензином и табаком. — Я… я скоро вернусь. Ты слушайся маму.

Он отстранился, заглянул в серые глаза, такие же, как у него самого.

— Я всё равно буду вас любить, — сказал он тихо, только для них двоих. — Но прости, дорогая,

— он поднялся, обернулся к жене, стоящей в дверях кухни с побелевшим лицом. — Это мой

путь.

Дверь открылась, впустив холодный воздух и серый свет зимнего утра. Громадная фигура

отца на секунду застыла в проёме, заслонив собой весь белый свет. А потом шагнула наружу.

Дверь захлопнулась.

Навсегда.

Маленький Мэтт стоял посреди прихожей, глядя на дверь. Рядом, в деревянной раме, зеркало

отражало его растерянное лицо, кухонный проём, за которым мама закрыла лицо руками, и

пустой коридор, где только что стоял отец.Он не понял тогда. Не мог понять. Просто стоял и

смотрел на дверь, за которой скрылся главный мужчина в его жизни, ушедший навсегда из-за

какого-то непонятного, взрослого, страшного слова — расстояние.

Мэттью проснулся среди ночи с мокрыми щеками. Сердце колотилось где-то в горле, в груди

разливалась знакомая, старая боль, которую он носил в себе столько лет, что почти перестал

замечать. Почти.Рядом, на тумбочке, тихо светился телефон. Уведомление от Лизы: «Сплю и

чувствую тебя. Ты мне снился. Мы были детьми».

Он посмотрел на сообщение долгим взглядом. Частица Лизы внутри отозвалась теплом, успокаивая, согревая, заполняя ту самую старую пустоту, которая образовалась в тот день, когда за отцом захлопнулась дверь.Он улыбнулся сквозь слёзы, прижал телефон к груди и

снова закрыл глаза. Теперь всё будет по-другому. Теперь он никого не потеряет. Теперь

расстояние — не приговор.

Фармакон обещал это. Фармакон сдержал слово.

ГЛАВА 6

Тем временем, за сотни километров от Мэттью, в другой палате, другой процедурной, другой

жизни...

Игла вошла в вену мягко, почти неощутимо. Элизабет даже не вздрогнула — она ждала этого

момента с таким же нетерпением, с каким Мэттью ждал своей дозы. Медсестра — не

Маргарет, другая, постарше, с равнодушным лицом уставшей женщины — надавила на

поршень.

И мир взорвался.

— Вау-у-у... — выдохнула Элизабет, и голос её поплыл, растёкся тягучей патокой. — Мэттью...

любимый...

Она тонула. Не в воде — в любви. В красках жизни, которые вдруг стали такими яркими, такими насыщенными, что глаза заболели, но закрывать их не хотелось. Ничего не хотелось, кроме как плыть по этому тёплому, сладкому течению, отдавшись ему без остатка.

Моменты с Мэттью летали перед глазами. Их первая встреча — случайная, неловкая, в

очереди за кофе, когда он пролил капучино ей на туфли и покраснел так, что уши стали

малиновыми. Их первый поцелуй — пьяный, счастливый, под фонарём, когда падал первый

снег и она думала: «Вот оно, вот тот самый момент, который запомню навсегда». Их

последняя встреча перед разлукой — в аэропорту, когда она улетала на учёбу, а он стоял в

толпе провожающих и улыбался так отчаянно, так сильно, будто пытался улыбкой удержать

её, не отпустить.Всё это проносилось перед внутренним взором, подобно компьютерному

потоку данных. Её голова, и без того загруженная работой, хронической усталостью, вечным

недосыпом, просто не выдерживала этого объёма. Миллионы кадров в секунду. Миллиарды

эмоций. Каждая клетка кричала, плакала, смеялась, любила.Но Элизабет этого не

чувствовала. Не чувствовала боли, не чувствовала перегрузки. Она наслаждалась. Это было

лучше любого наркотика, лучше любого оргазма, лучше всего, что она испытывала в жизни.

Последнее, что она запомнила перед тем, как сознание отключилось, погружая её в

спасительную темноту — лицо Мэттью. Очень красивое. Очень детальное. Каждая чёрточка, каждая родинка, каждая морщинка, появившаяся от постоянного хмурого взгляда. Она

видела его так ясно, будто он стоял прямо перед ней, касался рукой её щеки, шептал что-то

нежное.

А потом — темнота.

Очнулась она от боли.

Не головной боли, нет. Боль была в руках. В пальцах. В запястьях. Будто тысячи мелких

иголок впивались в кожу, в мышцы, в кости, заставляя руки жить своей собственной, неконтролируемой жизнью.

Элизабет с трудом разлепила веки. Палата плыла перед глазами, но постепенно обретала

очертания. Белый потолок. Белые стены. Белая тумбочка. На тумбочке — телефон, разрывающийся уведомлениями.

Она потянулась к нему. И ужаснулась.

Рука не слушалась. Она прыгала, дёргалась, отказывалась выполнять простейшую команду

«взять телефон». Пальцы скрючило судорогой, запястье выгибалось под неестественным

углом.

— Как же всё... дёргается... — прошептала она, с трудом выговаривая слова. Язык тоже

слушался плохо, заплетался, будто после сильного опьянения. — Невозможно... печатать...

Она всё-таки схватила телефон — ценой невероятных усилий, прижав его к груди здоровой

рукой. Экран засветился. Десятки сообщений от Мэттью: «Как ты?», «Лиза, ответь», «У меня

всё прошло, я чувствую тебя», «Любимая, пожалуйста...»

Она попыталась набрать ответ. Пальцы били мимо клавиш, попадали не на те буквы, стирали, снова ошибались. Текст получался бессвязным, как бред сумасшедшего.

«все хорошо лю тея чуству ю... руке дёрг... я сплю я люб т...»

Отправила. И уронила телефон на кровать, бессильно откинувшись на подушку.

— Кажется... это началось... снова... — прошептала она в потолок. Из глаз потекли слёзы — не

от боли, от отчаяния. — Боже мой... что я натворила...

Она замолчала. Прислушалась к себе. Там, внутри, всё ещё теплилось то самое тепло —

частица Мэттью, поселившаяся в груди, согревающая изнутри. Оно пульсировало в такт

сердцу, напоминало о себе нежным, ласковым присутствием.

И губы сами собой растянулись в улыбке сквозь слёзы.

— ...но я хочу ещё... — прошептала она, и голос её дрожал. — Это чувство... безумно... и

сладко...

На Лизу вдруг нахлынули воспоминания. Маленькая девочка с светлыми косичками и

большими испуганными глазами стоит в углу кухни, вжав голову в плечи. На полу — осколки

стакана, лужа воды. Нечаянно. Просто соскользнуло с мокрой руки.

— Какая же ты бездарная! Дрянь! — голос матери разрезает воздух, острый, как тот самый

осколок. — Сколько можно повторять! Руки из жопы растут!

— Мамочка, почему ты кричишь? — лепечет девочка, и нижняя губа её трясётся.

— Ты не понимаешь, дурная?! Ты разбила стакан! Это был мой любимый стакан! Подарок от

бабушки!

Мать хватает её за руку, дёргает на себя. Шлёпает по ладони — больно, звонко, оставляя

красный след. Девочка не плачет. Она уже знает, что плакать нельзя — будет только хуже. Она

только сжимается вся, втягивает голову в плечи, старается стать маленькой-маленькой, незаметной.Мама всегда кричала. Мама всегда била по рукам. За разбитую чашку, за

пролитую воду, за плохую оценку, за то, что не так посмотрела.У маленькой девочки

выработалась дерганность. Руки начинали трястись при каждом громком звуке, при каждом

резком движении в её сторону. Психованность — так называла это мать. «Что ты дёргаешься, как ненормальная?» — кричала она, и девочка дёргалась ещё сильнее.

Она много плакала. По ночам, в подушку, чтобы никто не слышал. Зажимала рот ладошкой и

тряслась от рыданий, пока не засыпала от истощения.

В средней школе она смогла это подавить. Научилась контролировать тело, не показывать

страх, не дёргаться при окриках. Улыбаться, когда хочется плакать. Молчать, когда хочется

кричать. Стать удобной. Незаметной. Правильной.

Но иногда... иногда это проявлялось. В моменты сильного стресса, сильного страха, сильной

боли — руки начинали жить своей жизнью. Дрожать. Дёргаться. Выдавать её с головой.

Как сейчас.

ГЛАВА 7

Следующий день у обоих возлюбленных прошёл ужасно.

Мэттью проснулся с таким ощущением, будто его переехал грузовик, а потом грузовик сдал

назад и переехал ещё раз. Голова раскалывалась, желудок выворачивало наизнанку, хотя

есть он ничего не мог. Каждая попытка встать с кровати заканчивалась приступом

головокружения и тошноты.

Он позвонил Лизе. Увидел её на экране — бледную, с тёмными кругами под глаза

ми, с трясущимися руками — и сердце сжалось от боли и нежности одновременно.

— Ты как? — спросил он хрипло.

— Плохо... — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Всё кружится. Руки

трясутся. А у тебя?

— То же самое. Голова раскалывается. Тошнит.

Они помолчали, глядя друг на друга через экраны. Тысячи километров между ними

сжимались до толщины стекла, но всё равно оставались непреодолимой пропастью.

— Но внутри... — начала Лиза.

— Да, — перебил Мэттью. — Внутри тепло. Я чувствую тебя.

— Я тоже, — она улыбнулась уже увереннее. — Это... это стоит того, да?

— Да, — ответил он твёрдо. — Определённо стоит.

Они не знали тогда, что процесс уже запущен. Что тяга — эта сладкая, тёплая тяга к частице

друг друга внутри — будет только расти. Что потребность в новой дозе станет сильнее голода, сильнее жажды, сильнее страха смерти.

Они просто разговаривали. Переписывались. Делились ощущениями. Убеждали друг друга, что всё хорошо. Что побочка пройдёт. Что это временно.

Врали. Себе. Друг другу. Но тогда они этого не понимали.

Вечером позвонили снова. Мэттью сидел за ноутбуком, пытаясь работать, но строчки кода

расплывались перед глазами, сменяясь картинками из вчерашнего «путешествия» в сознание

Лизы. Он видел её детство — мельком, обрывками. Трясущиеся руки. Крики матери. Слёзы в

подушку.

— Лиза, — сказал он вдруг, глядя в экран. — Я видел. Твоё детство. Твою маму.

Она вздрогнула. Руки её, и без того трясущиеся, забились в сильном треморе. Она спрятала их

под стол, но он заметил.

— Не надо, — тихо попросила она. — Не надо об этом.

— Прости, — он замолчал. А потом вдруг подался вперёд, прижался губами к экрану, туда, где

на веб-камере горел красный огонёк. — Я люблю тебя. Я никому тебя не отдам. Ни за что.

— Мэттью, ты чего? — опешила она.

— Я НЕ МОГУ УЖЕ ТАК БОЛЬШЕ! — выкрикнул он, не отрывая губ от экрана. Глаза его горели

безумным, лихорадочным блеском. — МНЕ ТЕБЯ МАЛО!

— Мэттью, успокойся, всё в порядке, — Лиза затараторила испуганно, пытаясь его урезонить.

— Сходим на ещё одну процедуру, только прекрати, пожалуйста...

Она не договорила.

Связь оборвалась. Экран погас, сменившись чёрной надписью «Соединение потеряно».

Но это Мэттью не перекусил кабель. Он перекусил экран.В прямом смысле.

Зубы впились в пластик, в стекло, в горячие пиксели, которые только что показывали её лицо.

Он жевал, грыз, царапал экран зубами, пытаясь добраться до неё, до той частицы, что была

внутри ноутбука, внутри проводов, внутри пикселей,которые,по правде говоря,он так сильно

ненавидел.

— М-м-м... — мычал он с набитым ртом, и изо рта текла слюна, смешанная с кровью от

порезанных губ.

Он остановился только через минуту, когда понял, что экран превратился в месиво из

осколков, пластика и электронной начинки. Сплюнул на пол кусок стекла. Посмотрел на свои

руки — они дрожали, как у Лизы. Сильнее, чем у Лизы.

— Что... что я творю? — прошептал он, глядя на разбитый ноутбук. — Остановись! Что же ты

творишь?

Голос звучал отстранённо, будто он говорил не с собой, а с кем-то другим, кто сидел у него

внутри и дёргал за ниточки. С тем, кого он приютил в своём теле вместе с частицей Лизы. С

той сущностью, которой становилось мало просто «чувствовать» — ей нужно было обладать.

Жестокая ломка скрутила его спазмом. Тело выгнуло дугой, вырвало желчью прямо на пол.

Он упал на колени, трясясь, как в припадке, и единственное, что пульсировало в мозгу, перекрывая боль, тошноту, ужас — это мысль:

«Нужна ещё доза. Ещё. Сейчас. Немедленно».

Он поднялся на подкашивающихся ногах, схватил куртку, ключи, телефон и выбежал из

квартиры, даже не закрыв дверь. В глазах горел тот самый лихорадочный огонь, который

когда-то горел у его отца, когда тот говорил: «Это мой путь».

Он бежал на вторую процедуру.

Тем временем Элизабет…

Она сидела на полу в ванной, прижавшись спиной к холодной стене, и тряслась. Всё тело

тряслось — не только руки. Ноги, плечи, голова. Зубы выбивали дробь, хотя в квартире было

тепло.Телефон лежал рядом, на кафельном полу. На экране — последнее сообщение от

Мэттью, которое она успела прочитать до того, как связь оборвалась: «МНЕ ТЕБЯ МАЛО!»

А потом — тишина. Чёрный экран. Сотни попыток дозвониться — мимо.Она рвала волосы.

Пряди оставались в пальцах, но она не чувствовала боли. Только страх. Безумный, животный

страх потерять его снова. Только что обретя возможность чувствовать его каждой клеткой, каждым нервом — снова остаться одной.

— Мэттью... Мэттью, пожалуйста... — шептала она, и голос срывался на хрип. — Не уходи... не

исчезай...

Ломка накрыла и её. Не такая физическая, как у него — она всегда была выносливее, привыкла терпеть боль — но эмоциональная, экзистенциальная. Пустота внутри, там, где

только что теплилась частица Мэттью, начала разрастаться, засасывать, требуя заполнить её

немедленно.

— Надо... надо идти... — она попыталась встать, но ноги не слушались. Упала, ударилась

локтем о край ванны. Даже не поморщилась. Поползла на четвереньках к двери, цепляясь

пальцами за скользкий кафель. — Туда... к ней... к дозе...

Она не знала, что Мэттью уже бежит. Не знала, что он перекусил экран, пытаясь добраться до

неё. Не знала, что их частицы внутри друг друга уже не просто «греют», а требуют, растут, захватывают территорию.Она просто ползла к двери, оставляя на полу вырванные клоки

волос, и в голове её пульсировала одна-единственная мысль, заглушающая боль, страх, отчаяние:

«Ещё одна доза. Одна. И тогда мы будем вместе. Навсегда».

Она поднялась. Пошатываясь, вцепилась в дверной косяк. Шаг. Ещё шаг. Ключи. Куртка.

Дверь.Тьма ночного города приняла её в свои объятия, и она побежала — так же безумно, так

же отчаянно, как и он. Навстречу друг другу? Или навстречу пропасти?

Они не думали об этом. Они бежали к спасению.

Они бежали к гибели.

ГЛАВА 8

Ночь встретила Мэттью липким, холодным туманом, стелющимся по асфальту. Он бежал по

пустынным улицам, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме

пульсирующей в висках мысли: «Доза. Доза. Доза».

Город расплывался вокруг мокрыми пятнами фонарей, автомобильные фары проносились

мимо цветными полосами, но он не видел их. Он видел только дверь лаборатории

«Фармакон», светящуюся в темноте спасительным маяком.

Он ворвался в приёмную, тяжело дыша, с диким взглядом, с разбитыми в кровь губами. На

посту никого не было. Только тишина и ровный свет ламп.

— Есть кто?! — заорал он, ударив кулаком по стойке.

Из коридора вышла Маргарет. Всё та же — молодая, миловидная, с той самой странной

улыбкой, которая в прошлый раз показалась Мэттью злорадной. Сейчас ему было всё равно.

— Мэттью? — она удивлённо подняла брови. — Мы не ждали вас так скоро. Процедуры

проводятся по графику, вы должны были...

— Мне плевать на график! — перебил он, шагнув к ней. — Мне нужна доза. Немедленно. Я... я

чувствую, как пустота внутри меня разрастается. Я не могу без неё. Без Лизы. Без частицы.

Маргарет смотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её серых глазах зажглось что-то

— не сочувствие, не профессиональное участие, а то самое, что Мэттью не распознал в

прошлый раз. Голод.

— Понимаю, — сказала она мягко, почти ласково. — Процесс уже запущен. Ломка — это

нормально. Но вы правы, ждать нельзя. Пойдёмте.

Она взяла его за руку и повела по коридору. Её пальцы были тёплыми, сухими, и Мэттью вдруг

поймал себя на мысли, что чувствует через это прикосновение что-то чужое, незнакомое —

какой-то другой ритм пульса, другую температуру тела. Он отдёрнул руку.

— Вам плохо? — обернулась Маргарет.

— Нет. Всё... всё нормально. Просто нервы.

Она понимающе кивнула и открыла дверь процедурной.

Тем временем, в другом конце города, в другой процедурной, Элизабет уже лежала на

кушетке.Она добежала. Каким-то чудом, на подгибающихся ногах, с трясущимися руками, с

вырванными клоками волос — она добежала. Влетела в приёмную, и дежурная медсестра, та

самая пожилая женщина с равнодушным лицом, даже не удивилась. Будто ждала.

— Раздевайтесь, ложитесь, — сказала она буднично, доставая из шкафа пакет с номером 520.

— Ваша доза готова.

Лиза послушно разделась, легла на холодную кушетку, глядя в белый потолок. Руки тряслись

так сильно, что пришлось прижать их к груди, чтобы унять дрожь.

— Пожалуйста... быстрее... — прошептала она.

Медсестра набрала жидкость в шприц. Прозрачная, чистая, мерцающая внутренним светом —

частица Мэттью, его чувства, его память, его тепло. Игла вошла в вену.

И мир снова взорвался.

Но теперь — иначе.

Мэттью лежал на кушетке, глядя, как Маргарет готовит шприц. В голове шумело, перед

глазами плыли круги. Он ждал. Ждал спасения. Ждал Лизу.

— Расслабьтесь, — сказала Маргарет, подходя с наполненным шприцем. — Сейчас всё будет.

Она взяла его руку, перетянула жгутом. Но вместо того, чтобы протереть вену спиртом, она

вдруг замерла, глядя ему в глаза.

— Знаете, Мэттью, — сказала она тихо. — Я наблюдала за вами. За вами и вашей девушкой. Вы

такие... настоящие. Такие живые. Такие полные.

Он не понял, к чему она клонит. Мысли путались, всё тело кричало о дозе, о Лизе, о спасении.

— Шприц, — выдавил он. — Пожалуйста.

— Будет вам шприц, — улыбнулась она.

И вдруг, резким движением, воткнула иглу не в вену. Себе. В собственную руку. Нажала на

поршень до половины.

— Что вы... — начал Мэттью, но договорить не успел.

Маргарет выдернула иглу и, прежде чем он смог пошевелиться, ловко, отработанным

движением, ввела оставшуюся половину ему. В вену. Холодная струя ударила в кровь, смешиваясь с тем, что уже текло по венам.

— Что... что ты сделала? — прохрипел Мэттью, чувствуя, как доза начинает действовать, но

как-то не так. Не так, как в прошлый раз.

— Я добавила немного себя, — прошептала Маргарет, нависая над ним. В её глазах горел тот

самый голод, который он видел раньше, но не понимал. — Ты такой красивый, Мэттью. Такой

настоящий. Я хочу быть частью тебя. Хоть немного. Хоть чуть-чуть.

Она поцеловала его. В губы — жадно, глубоко, вкладывая в поцелуй всё то, что только что

ввела себе в вену. Частицу Лизы, смешанную с чем-то своим, тёмным, липким.

Мэттью не мог сопротивляться. Доза уже действовала, размывая границы реальности, смешивая чувства, эмоции, желания. Он чувствовал Лизу — она была где-то рядом, близко, пульсировала в груди тёплым светом. Но вместе с ней в тело вползало что-то чужое.

Холодное. Голодное.Маргарет не отпускала. Её руки блуждали по его телу, расстёгивали

рубашку, спускались ниже. Она была везде — на нём, в нём, вокруг него.

— Тш-ш-ш, — шептала она между поцелуями. — Не думай ни о чём. Просто чувствуй. Я дам тебе

то, что ты хочешь. Я дам тебе её. И себя. Мы все будем вместе.

И Мэттью, захваченный дозой, захваченный ломкой, захваченный отчаянием, не нашёл сил

сопротивляться. Он позволил ей взять себя. Позволил случиться тому, что случилось.

Они совокуплялись прямо на процедурной кушетке, под белыми лампами, в стерильной

тишине. Маргарет была сверху, двигалась ритмично, самозабвенно, и в глазах её горел

торжествующий огонь. Она получала то, что хотела. Она становилась частью его.

А частица Лизы внутри Мэттью сжималась, скукоживалась, пытаясь спрятаться от этого

вторжения. Но спрятаться было негде.

В тот же момент, за сотни километров, Элизабет корчилась на кушетке, но не от боли. От

ужаса.Доза вошла в вену, и мир взорвался, но вместо привычного тепла, вместо радости

встречи с Мэттью — в неё ворвалось нечто.

Сначала — тепло. Частица Мэттью отозвалась радостной пульсацией, запела, засветилась

изнутри. Лиза выдохнула с облегчением, расслабилась, отдалась потоку.

А потом пришли картинки.

Она увидела процедурную. Увидела Мэттью, лежащего на кушетке. Увидела молодую

медсестру — красивую, с серыми глазами и странной улыбкой. Увидела, как медсестра

вводит шприц себе в руку. Как наклоняется к Мэттью. Как целует его.

Как занимается с ним любовью.Элизабет закричала.

Это было не видение. Это было реальностью. Частица Мэттью внутри неё передавала всё —

каждое прикосновение, каждый вздох, каждое движение. Она чувствовала кожей то, что

чувствовал он. Чувствовала губы Маргарет на своих губах. Чувствовала её руки на своём

теле. Чувствовала, как чужая женщина берёт то, что принадлежит только ей, Лизе.

— НЕТ! — заорала она, вскакивая с кушетки. — НЕТ! ПРЕКРАТИ!

Медсестра, стоящая рядом, отшатнулась в испуге.

— Девушка, что с вами? Вам плохо?

Но Лиза не слышала. Она слышала другое — через частицу Мэттью, через связь, ставшую

неразрывной, она слышала стоны. Его стоны. И женский шёпот: «Тише, тише, милый... я с

тобой... мы вместе...»

— Мэттью... — прошептала Лиза, падая на колени. — Мэттью, что ты делаешь...

А потом пришли мысли.Не её. Его.Они врывались в сознание чужим, незнакомым потоком.

Она слышала его внутренний голос так же отчётливо, как свой собственный:

«Я не хочу... но не могу остановиться... доза... эта женщина... почему она во мне?.. Лиза, прости... Лиза, я люблю тебя... но это чувство... оно захватывает...»

Он был там, внутри неё. Его страх, его стыд, его вина — и одновременно его удовольствие, его

слабость, его падение. Всё это перемешалось в один клубок, который разрывал Лизу изнутри.

— Замолчи! — закричала она, зажимая уши. — Замолчи, замолчи, ЗАМОЛЧИ!

Но голос не замолкал. Он звучал в самой глубине сознания, и заглушить его было

невозможно.

В своей процедурной Мэттью замер. На мгновение — среди поцелуев, среди движений, среди

чужого тела, накрывающего его — он почувствовал её. Лизу. Она была там, внутри. И она

кричала.

— Лиза... — выдохнул он, пытаясь отстраниться от Маргарет.

Но Маргарет только сильнее прижалась к нему, впиваясь ногтями в плечи.

— Не думай о ней, — прошептала она горячо в ухо. — Думай о нас. Я теперь тоже часть тебя.

Частица Маргарет. Ты чувствуешь?

Он чувствовал. Холод, вползающий в душу, смешивающийся с теплом Лизы, создающий

гремучую смесь. Он чувствовал Маргарет — её одиночество, её голод, её безумную жажду

быть частью кого-то, принадлежать кому-то, раствориться в ком-то.

Она была такой же, как они. Такой же потерянной. Такой же одинокой. Только её одиночество

было старше, глубже, безнадёжнее.И теперь это одиночество вползало в него, отравляя ту

самую любовь, ради которой он всё затеял.

Лиза сидела на полу процедурной, обхватив голову руками, и раскачивалась в такт

внутренней боли.

— Уходи, — шептала она. — Уходи из моей головы. Уходи из него. Оставь нас.

Но голос Маргарет уже звучал и в ней. Через Мэттью, через связь, через проклятую дозу, которую эта безумная медсестра разделила с ним — её тёмная частица просачивалась и в

Лизу.

«Вы такие красивые вместе, — звучал чужой шёпот где-то на грани сознания. — Я хочу быть с

вами. Я хочу быть вами. Мы будем одной большой семьёй...»

Лиза закричала снова. Но крик утонул в пустоте процедурной, не найдя отклика.

Прошёл час. Или два. Или вечность.

Мэттью лежал на кушетке, глядя в потолок. Маргарет сидела рядом, одетая, с идеально

уложенными волосами, будто ничего не случилось. В её руках был второй шприц — тот самый, с остатками дозы Лизы, которую она себе ввела.

— Ты прости меня, — сказала она тихо, без тени раскаяния в голосе. — Я не могла иначе. Я так

долго ждала таких, как вы. Таких настоящих. Таких любящих. Я хочу знать, каково это — быть

любимой.

Мэттью молчал. Он не мог говорить. Внутри него теперь жили двое — Лиза и Маргарет. Они

переплелись, смешались, боролись за территорию. Тепло Лизы боролось с холодом Маргарет, и от этой борьбы раскалывалась голова.

— Мне пора, — сказала Маргарет, вставая. — У меня ещё работа. А ты отдыхай. Скоро

сможешь идти.

Она ушла, оставив после себя запах духов и чувство липкой, невыносимой грязи.Мэттью

закрыл глаза. И сквозь шум в голове, сквозь борьбу двух женщин внутри, он услышал голос

Лизы. Настоящий. Живой. Не внутри — снаружи.

— Мэттью...

Он открыл глаза.

Она стояла в дверях процедурной. Элизабет. Бледная, с трясущимися руками, с мокрыми

дорожками слёз на щеках. Она смотрела на него — и в глазах её были боль, предательство, любовь и ненависть одновременно.

— Я всё видела, — прошептала она. — Я всё чувствовала. Ты... ты был с ней. Я чувствовала

каждое её прикосновение. Каждый её поцелуй. Это было во мне, Мэттью. Внутри меня.

Он сел на кушетке, протянул к ней руки.

— Лиза, я... я не хотел. Это доза. Она вколола себе половину, а потом мне. Она...

— Замолчи! — крикнула Лиза, и голос её сорвался. — Ты думаешь, я не знаю? Я чувствую её в

тебе! Она теперь тоже там! Рядом со мной!

Она подошла ближе, вглядываясь в его лицо безумными глазами.

— Ты пахнешь ей, — прошептала она. — Я чувствую её запах на твоей коже. Её прикосновения.

Её слюну. Она везде.

Мэттью молчал. Что он мог сказать? Она была права. Маргарет действительно была теперь

частью его. Частью их.

Лиза вдруг резко развернулась и подбежала к зеркалу, висящему на стене процедурной.

Всмотрелась в своё отражение.

И закричала.

Из зеркала на неё смотрел Мэттью.

Не она — он. Его лицо, его глаза, его выражение. Оно накладывалось на её черты, мерцало, перетекало, создавая жуткий гибрид. Она моргнула — отражение стало её собственным.

Моргнула снова — снова он.

— Что это? — прошептала она, пятясь от зеркала. — Мэттью, что это?

Он подошёл к ней, встал рядом. Посмотрел в зеркало.И увидел её.

Лицо Лизы смотрело на него из отражения, накладываясь на его собственные черты. Два

лица — его и её — перетекали друг в друга, смешивались, как краски на палитре безумного

художника.

— Мы... — начал он.

— Мы смешиваемся, — закончила она.

Они стояли перед зеркалом, обнявшись, и смотрели, как их лица сливаются в одно. Как

исчезают границы между «я» и «ты». Как рождается что-то третье — не Мэттью и не Лиза, а

оно.Частица Маргарет внутри них обоих пульсировала в такт, довольно урча. Она добилась

своего. Она стала частью их единства.

Теперь их было трое.

В одном теле. В одной душе. В одном безумии.

Видение Лизы у Мэттью внезапно рассеялось.

-Черт!Так это было не по настоящему…

На Мэттью нахлынуло счастье.Счастье того,что Лиза «ничего не знает».

ГЛАВА 9

Они не помнили, как вышли из клиники. Как добрались до своих квартир. Как прожили

следующие несколько часов. Память выпала кусками — белыми, горячечными пятнами, в

которых перемежались лица, запахи, голоса.Мэттью очнулся в своей постели, глядя в

потолок. Руки дрожали. Внутри, там, где должна была быть тишина, теперь звучал хор. Лиза и

Маргарет — они говорили одновременно, перебивали друг друга, спорили, ссорились, мирились.

«Он мой» — это Лиза.

«Он наш» — это Маргарет.

«Заткнитесь обе» — это пытался быть он сам, но его голос тонул в их перекличке.

Телефон зазвонил. Экран высветил имя: ЛИЗА.Он схватил трубку, прижал к уху.

— Алло? — голос сел, сорвался на хрип.

— Мэттью... — её голос был таким же разбитым, таким же чужим. — Мэттью, мы сходим с ума.

Я слышу её. Она внутри меня. И внутри тебя. Она везде.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже её слышу.

Пауза. Тяжёлое дыхание в трубке.

— Нам нужно что-то делать, — сказала Лиза. — Пока мы не натворили дел. Пока мы не...

Она не договорила. Но он понял.

— Наручники, — выдохнул он. — У меня есть наручники. Старые, ещё с тех пор, когда я работал

над игрой про тюрьму. Для антуража покупал.

— Приковывай себя. Я тоже. Чтобы не выйти. Чтобы не побежать за дозой.

— Да. Давай. Оставайся на связи.

Он отложил телефон, включил громкую связь. Достал из ящика стола тяжёлые стальные

наручники — не бутафорские, настоящие, купленные когда-то по пьяной глупости в

секонд-хенде военной формы. Заковал левую руку в кольцо, второе кольцо — за ножку

массивной кровати. Лязг металла прозвучал приговором.

— Я прикован, — сказал он в телефон.

— Я тоже, — ответила Лиза. — Ремнём к батарее. Туго. Не вырваться.

Они лежали каждый в своей квартире, за тысячи километров друг от друга, прикованные

цепями, и слушали дыхание друг друга через динамики телефонов.

— Мы справимся, — прошептала Лиза. — Надо перетерпеть. Ломка пройдёт. Мы не пойдём за

третьей дозой.

— Не пойдём, — эхом отозвался Мэттью.

Они врали. Оба знали, что врут. Потому что внутри них уже зрело то, что было сильнее любых

цепей, сильнее любой воли, сильнее самого страха смерти.

Зов.

Он пришёл не сразу. Сначала — тихий, едва уловимый, как запах цветущей сирени далёким

вечером. Мэттью вдохнул и замер.

— Лиза... — прошептал он. — Ты чувствуешь?

— Да, — выдохнула она. — Запах. Твой запах. Он... он везде. Он зовёт меня.

— Меня тоже. Твой запах. Я не могу... я не могу дышать им и оставаться на месте.

Наручники звякнули. Мэттью дёрнул руку, проверяя прочность. Металл впился в запястье, но

не поддался.

— Не надо, — простонала Лиза. — Не дёргайся. Мы справимся. Мы...

Она замолчала. Потому что в этот момент зов стал сильнее.Это был не просто запах. Это

было притяжение, физическое, неодолимое, как гравитация. Частица Лизы внутри Мэттью

кричала, рвалась наружу, к своей половине. Частица Мэттью внутри Лизы выла, требуя

воссоединения.

— Я не могу... — зарычал Мэттью, дёргая руку снова и снова. Наручники врезались в плоть, пошла кровь, но он не чувствовал боли. — МНЕ НУЖНА ТЫ!

— И МНЕ НУЖЕН ТЫ! — закричала Лиза в ответ, и в голосе её слышалось то же безумие.

Он рванул со всей силы. Кость запястья хрустнула, но наручники не поддались. Тогда он

заорал — не от боли, от ярости — и начал вырываться с остервенением загнанного зверя.

— Не получается! — крикнул он в телефон. — Я не могу!

— И я не могу! — всхлипнула Лиза. — Но я должна... я должна быть с тобой... СЕЙЧАС!

Он услышал в динамике звук рвущейся плоти. Лиза вырывалась из ремня. Она вырывала

себя из цепей ценой кожи, мышц, костей.

И тогда Мэттью сделал то, что пришло в голову само, повинуясь древнему, животному

инстинкту. Он схватил свою прикованную руку зубами и начал рвать.

Кровь брызнула в рот, тёплая, солёная, металлическая. Он отрывал себя от наручников так, как зверь отгрызает лапу, чтобы вырваться из капкана. Пальцы потеряли чувствительность, кости хрустели на зубах, но он не останавливался.

— Я иду... — прохрипел он, чувствуя, как рука освобождается. — Я иду к тебе...

Он не помнил, как выбежал из квартиры. Как бежал по ночным улицам, зажимая

окровавленную культю, из которой торчали обломки костей. Как пытался ловить такси, шокируя водителя своим видом. Он помнил только одно: зов. Запах Лизы. Он вёл его, как

маяк ведёт корабль в штормовом море.

Она бежала навстречу.Тоже искалеченная. Тоже окровавленная. Тоже ведомая зовом.

Ремень она перегрызла. Зубами. Ободрала кожу на талии до мяса, но освободилась.Бег,ломка

,потребство - всё это в забытьи, в горячке, в одном-единственном пульсирующем ритме: К нему. К нему. К НЕМУ.

Они не договаривались о месте встречи. Зов сам вёл их. И привёл к заброшенному цеху №4 на

промзоне «Северная».

Туда, где всё начиналось? Нет. Туда, где должно было закончиться.

ГЛАВА 10

Лаборатория «Фармакон» оказалась закрыта.Мэттью влетел во двор ко второму входу, спотыкаясь о собственные ноги, и замер перед железной дверью с табличкой «Выходной».

Стеклянные глаза уставились на замок, висящий на петлях.

— НЕТ! — заорал он, бросаясь на дверь. — НЕТ! ОТКРОЙТЕ! МНЕ НУЖНА ДОЗА!

Плечо встретилось с железом, но дверь даже не дрогнула. Он бил её кулаком — здоровой

рукой, культёй, ногами, головой. Кровь размазывалась по металлу, оставляя жуткие разводы.

— ОТКРОЙТЕ! — орал он, не чувствуя боли. — МНЕ НУЖНА ОНА! НУЖНА ДОЗА!

— Мэттью...

Голос позади прозвучал тихо, но он перекрыл все крики.Он обернулся.

Она стояла в десяти метрах, среди мусора и ржавых бочек. Элизабет. Израненная, окровавленная, с вырванными клоками волос, с безумными глазами. Но это была ОНА.

— Лиза... — выдохнул он.

— Мэттью...

Они смотрели друг на друга. Через разделяющее их пространство. Через боль. Через

усталость. Через страх.

И через зов, который вдруг стал невыносимым.Запах. Её запах ударил в ноздри, заполнил

лёгкие, проник в кровь. Частица Лизы внутри него взвыла, забилась в истерике, требуя

воссоединения. Частица Мэттью внутри неё ответила тем же.Они рванули друг к другу

одновременно.Это был не бег — это было падение. Падение в пропасть, на дне которой ждало

единственное возможное спасение. Они крушили всё на своём пути — натыкались на ящики, падали, поднимались, снова бежали. Разрывали одежду о торчащую арматуру, но не

замечали. Плоть рвалась, кровь хлестала, но они не чувствовали.

— ЛИ-И-И-ЗА! — ревел Мэттью, перепрыгивая через груду мусора.

— МЭ-Э-ЭТТЬЮ! — визжала Лиза, спотыкаясь и падая на колени.

Они столкнулись в центре промзоны, под ржавой крышей, в луже грязной воды, отражающей

тусклый свет далёкого фонаря.

Их губы встретились.Это был поцелуй. Самый долгожданный, самый желанный, самый

безумный в их жизни. Они целовались так, будто хотели вобрать друг друга целиком, без

остатка, раствориться один в другом навсегда.

Но этого было мало.Частицы внутри требовали большего. Им было мало просто губ, просто

языка, просто дыхания. Им нужно было всё.Мэттью почувствовал, как его зубы смыкаются на

её нижней губе. Не больно — жадно. Как вкус крови — её крови — заполняет рот, смешиваясь

со слюной.

Лиза не отстранилась. Она застонала — не от боли, от наслаждения — и ответила тем же. Её

зубы впились в его губу, разрывая плоть, открывая дорогу новому потоку.

Они поедали друг друга.

Не целовались — а именно поедали. Медленно, самозабвенно, с жадностью людей, умиравших от голода всю жизнь и наконец дорвавшихся до еды. Зубы рвали щёки, языки

слизывали кровь, пальцы впивались в волосы, притягивая ближе, ещё ближе, чтобы не

осталось между ними ни миллиметра.Внезапный…

Хруст.

Это хрустнула его скула под её зубами. Он не закричал. Он замычал — довольно, благодарно —

и запустил пальцы ей в рот, раздвигая челюсти шире, чтобы добраться глубже.Еще один

Хруст.

Это её ключица ломалась под его укусом. Брызги крови попали на лицо, и он слизал их, как

драгоценный нектар.Они падали на землю, сплетённые в один клубок плоти, крови, зубов, волос. Движения становились всё более судорожными, всё более бессвязными. Они уже не

могли понять, где чьи руки, чьи ноги, чьи внутренности. Всё смешалось в единую массу, пульсирующую, живую, голодную.Стоны перешли в хрипы, хрипы — в бульканье. Глаза

закатились, но руки продолжали рвать. Рты продолжали жевать. Тела продолжали сливаться, перетекать одно в другое, как две капли ртути, наконец-то встретившиеся на стекле.

Последнее, что промелькнуло в угасающем сознании Мэттью — лицо Лизы. Оно было прямо

перед ним, в сантиметре. Но это уже не было её лицо. Это было его лицо. И её. И их общее.

Идеальное единство, о котором они мечтали.

— Мы... вместе... — прошептал он разорванным ртом.

— Навсегда... — выдохнула она прокушенным горлом.

Две руки,сплетенные в ладонях,шмякнулись на пол промзоны.

А потом — тишина.Только хруст и чавканье ещё долго звучали над пустырём, стихая

постепенно, как затихает шторм, уносясь вдаль, оставляя после себя только опустошение.

Взошло солнце.

ЭПИЛОГ

Прошло три дня.Дождь моросил мелкий, настырный, превращая промзону в серое, размытое

пятно. Цех №4 стоял всё такой же мрачный, всё такой же заброшенный, всё такой же

равнодушный к тому, что происходило внутри.Двое подростков забрели сюда случайно.

Искали место, где можно спрятаться от дождя и друг от друга — ровно настолько, чтобы

целоваться, не привлекая внимания прохожих.

— Ну и дыра, — поморщилась девчонка, лет шестнадцати, с ярко-розовыми волосами и

наушниками на шее. — Тут же жутко.

— Жутко — значит интересно, — усмехнулся парень, такого же возраста, в растянутой

толстовке и с самокруткой за ухом. — Пошли, там внутри сухо.

Они вошли в зияющий провал бывших ворот. Внутри пахло сыростью, ржавчиной и ещё

чем-то... сладковато-металлическим, отчего у девушки защипало в носу.

— Фу, чем воняет? — она сморщилась, но послушно пошла за парнем вглубь цеха.

Они нашли угол посуше, за грудой старых ящиков. Парень сгрёб какой-то тряпки в подобие

лежанки, усадил девушку.

— Иди сюда, замёрзла.

Она прижалась к нему, он обнял её, и они начали целоваться — неумело, сладко, с той

жадностью первой любви, которая не знает пределов и не верит в конец.

— Я тебя так люблю, — прошептала девушка между поцелуями. — Ты меня щас съешь.

— Съем, — усмехнулся парень, целуя её в шею. — Целиком.

Она засмеялась, отстранилась, повела носом.

— Слушай, тут реально воняет. Пойдём отсюда.

Он кивнул, поднялся, и они пошли к выходу, взявшись за руки. У самых ворот парень

споткнулся обо что-то, едва не упав.

— Твою ж... — выругался он, глянув под ноги.

На земле, в пыли, валялись два предмета. Два шприца — старых, грязных, но почему-то

блестящих чистотой там, где не было пыли. Один был раздавлен его кроссовком — видимо, он

на него и наступил. Второй лежал рядом, целехонький.

— Что это? — девушка наклонилась, но он её остановил.

— Не трогай, мало ли.

Он поддел шприц ногой, перевернул. На боку, на маленькой бирке, виднелась надпись.

Странная, чуждая, выбитая лазером на пластике.Парень наклонился, прищурился, прочитал

вслух, и слова повисли в сыром воздухе заброшенного цеха тяжёлым, липким туманом:

— Фармакон Любви...