Фарш

Я

Работаю уборщиком в мясном цехе. Это все, что могу о себе рассказать. Мой день — это день сурка, и я всем доволен. Каждое утро встаю, умываюсь холодной водой, пью кофе, иду на работу. С ней мне повезло — от дома всего минут десять пешком, не нужно тратиться на проезд, да и для здоровья полезно. И в целом, мне она нравится. Убираю всего один цех, утром и вечером. Времени это занимаем совсем немного, и сил практически не отнимает.

Мой цех не похож на тот, что рисуют во всяких фильмах ужасов или в роликах о вреде колбасы, совсем нет. Тут чисто, светло, пахнет порошком и парным мясом. Новенькая плитка на полу, гладкие стены, оцинкованная посуда. Нигде нет грязи, крови или еще чего. Тут всегда чисто так, что слепит глаза. Я бы сказал, что это очень даже приятное местечко. По-своему уютное.

Все коллеги в идеально чистой форме, выкипяченной добела, фартуки новые, перчатки одноразовые. Всех знаю по именам и фамилиям, кто чем увлекается, где живет. Не то чтобы эта информация очень мне интересна или важна, скорее, я вечно становлюсь невольным слушателем. Самый говорливый из всех — Семенов Константин. Выскочка с длинным носом и таким же длинным языком без костей. Бывший врач. Громкий, хамоватый, наглый. Метра под два ростом, с неопрятной стрижкой и длинным ногтем на мизинце, который он уже года так полтора скрывает от начальства. Ему вечно не сидится на месте, а длинный нос пролезает везде. Еще есть десяток мясников, одинаковых, как на подбор. Иногда я на них смотрю и думаю, что это гномы из сказки про Белоснежку. Все бородатые, пузатые, низкорослые, с огромными, не пропорциональными руками. Разговаривают одинаково, привычки одинаковые, все курят, ходят толпой. Ни разу не видел, чтобы кто-то из них шел по коридору один. Всегда это минимум парочка, а чаще — все вместе. Еще есть пара престарелых уборщиц, вижу их редко. Одной около шестидесяти, курит как паровоз прямо в цехах, пока никто не видит. А вторая же бабушка-одуванчик, сухая, как таранка. Знаю еще пару охранников: Васю и Бориса. Именем «Вася» мясники часто называют свиней — и ой, как это имя подходит охраннику! Вечно он что-то жрет, пыхтит и стонет, а телек в его коморке всегда орет на полную громкость. Такая туша, что я не могу понять, как он вообще выходит из своей охранной кибитки и пролезает в двери. Еще есть куча других людей: раскладчики, упаковщики, бухгалтера, обвальщики и все такое — но их я практически не знаю и вижу редко. Наш комбинат очень большой. Друзей среди всех этих людей у меня нет. Да и вообще, среди всех людей.

Прихожу на смену раньше всех и начинаю день с того, что включаю везде свет, подготавливаю столы, ножи, пакеты. И конечно не забываю про мою красавицу — мясорубку. Большая, где-то с половину меня высотой, промышленная машина, собранная, кажется, где-то в девяностых. Простейший по своей гениальности механизм: мотор да дробилка. Этим он и влечет. Ее корпус — произведение искусства, гладкий, ровный. Каждый сварочный шов, каждый винтик и гаечка — совершенство. На комбинате десяток таких машин, но именно эта цепляет меня чем-то потусторонним. Панель с выпуклыми кнопочками, какие-то крупные, какие-то совсем крошечные. Шнек, зажимная гайка, лоток, каждый предохранитель: сводят меня с ума. Крутящийся шнек завораживает. Смотрю на него и расслабляюсь. Кусок мяса, жужжание, фарш. Мясо — фарш. Мясо — фарш. Будущие котлеты и колбасы медленно продавливаются сквозь сеточку, и тонкие мясные ленты сползают в чашу. Я бы мог любоваться этим вечно.

Закончив всю утреннюю рутину по мойке цеха, встречаю своих коллег. Мясники надевают белые халаты, пластиковые фартуки, полиэтиленовые шапочки на головы и бороды. Начинают нарезать туши на мелкие куски, кидают их в мясорубку, фасуют полученное месиво из плоти по гастроемкостям. И так до самого вечера. Смена длится двенадцать часов. К концу дня у всех тухнет взгляд, усталые зевки и вздохи раздаются с каждого угла. И лишь я полон сил и бодрости. Одного взгляда на мою любимую мясорубку достаточно, чтобы зарядиться энергией. Машина работает на износ, без единой остановки. Крутит и крутит, молит и молит. Мне ее жалко. Пока все мы ходим на обед минимум два раза за смену, на перекуры, просто размять ноги, она все работает. Будь я главой цеха — выписал бы премию именно ей, а не какому-то там Семенову. Один раз видел, как он высморкался прямо в руку и швырнул эту соплю на мою любимую. Я тогда промолчал. Но запомнил.

С трудом дожидаюсь конца смены и вот, наконец, время уже близится к девяти часам, все коллеги поспешно собирают вещи и уходят. Я снова остаюсь наедине с тряпками, ведрами и мясорубкой. Снова мою оцинкованные столы, замачиваю доски, полирую ножи, фасую мусор по пакетам. Делаю это в спешке, руки дрожат от волнения, но стараюсь делать свою работу хорошо. Не люблю халтурить. Настает очередь мыть мою любимицу. Натираю корпус тщательно, с любовью. Она сегодня особенно молодец. Афанасий — старик, которому уже давно пора даже не то, что на пенсию, а в могилу, забыл отделить крупную кость от куска мяса и швырнул это всё в мясорубку. Как же она визжала, перемалывая толстый мосол. Так громко, что хотелось броситься внутрь ее шнеков и достать эту кость голыми руками. Но она справилась. Моя умница.

Закончив отмывать грязь, выхожу в коридор комбината. Все давно разошлись. Слышу лишь возню уборщиц где-то в самых дальних помещениях и храп охранника с криками политиков из телевизора. Основное здание не такое приятное, как наш цех. В коридорах мрачно, темно. Стены шпаклевали, кажется, еще при Советах. Вся краска облупилась, каждый день ее ошметки ленивые уборщицы не убирают, а просто сметают по углам. Потолочные лампы в ржавых корпусах скрипят и стонут от сквозняка, который не прекращается никогда. Еще тут постоянно пахнет какой-то затхлостью и сыростью.

Иду в раздевалку, к своим вещам. Копаюсь в рюкзаке не спеша, попутно прислушиваясь к окружению. Лишние глаза тут ни к чему. Среди сменной одежды и пары пустых контейнеров достаю особый сверток, перемотанный веревкой. Ткань пропиталась влагой, кислый аромат ударяет в нос. Думаю о том, что нужно было положить это в холодильник, но уже поздно.

Теми же темными коридорами возвращаюсь обратно в свой светлый цех. В нем сейчас чище, чем в больнице. Аромат мяса сменился мыльной чистотой. Довольно вдыхаю полной грудью и кладу свёрток на стол. Волнуюсь, будто открываю подарок, который ждал всю жизнь. Узел за узлом, слой за слоем — ткань влажная, липкая, оставляет тёмные пятна на металле. Каждый раз, когда верёвка натягивается, сердце колотится всё быстрее: вдруг кто-то войдёт, вдруг услышит? Убираю последний слой ткани и смотрю на тельце кошки. Язык вывалился наружу, глаза на половину закатились. Черная как смоль шесть слиплась от влаги. Приподнимаю тушку, осматриваю со всех сторон. Воняет мочой, да так сильно, что тошнит. Это никуда не годится… Кидаю кошку в моечный чан для мяса. Вода шумит, гремит по стенкам. Намыливаю кошку со всех сторон: под каждой лапкой, хвостом, ушами, даже пасть. Буквально стираю ее, складывая пополам. Маленькие кости хрустят как веточки. Шерстинки прилипают к рукам и самой раковине, забиваются в сливе. Не обращаю на это все никакого внимания и полощу пушистое тельце. Ох, как же тяжело ее было поймать. Снова складываю кошку пополам, выбивая всю грязь. Когда-то давно, животные охотно ко мне шли и ловить их было легко. Сейчас же каждая пушистая тварь на вес золота. Они будто чувствуют, зачем я их ловлю и не хотят такой участи. С одной стороны, я их прекрасно понимаю, кто вообще бы хотел? Но с другой, её чувства меня волнуют больше, чем жизни каких-то бездомных животных. Грязная вода убегает в слив, вычерпываю оттуда остатки шерсти и выжимаю тушку как тряпку. Кушать подано!

Несу кошку к мясорубке, запускаю ее с кнопки. Она радостно свистит, видя, что у меня в руках. Шнеки крутятся все быстрее и быстрее. Как же она голодна! Неудивительно, кто не будет голоден спустя двенадцать часов непрерывной работы?

Кидаю кошку в шнек, извиняясь за то, что она не первой свежести. «Ужин» быстро скрывается в недрах мясорубки, а из сеточки вылезают ленточки из шерсти и мяса. Я чувствую, вижу, как моя любовь мне улыбается. Как она довольно урчит своими роторами и шестеренками. Как же я люблю ее радовать.

Мясорубка посвистывает в ожидании добавки. «Завтра, дорогая» — говорю я перед тем, как смыть водой остатки шерсти с ее ножей. Завтра я принесу ей пару мышей, либо же, если повезет, встречу на улице какую-то собаку. Если уж встречу, то со всех сил постараюсь ее поймать.

Теперь точно всё, рабочий день окончен. Прощаюсь с мясорубкой легким похлопыванием по корпусу и ухожу, гася за собой свет.

Мой дом

Старые кроссовки шлепают по осенним лужам, листва то и дело прилипает в подошве. Воздух сырой, даже затхлый. Прохожу мимо десятка одинаковых хрущевок. В большинстве окон горит желтоватый свет, а в некоторых фиолетовый. Всегда было интересно, удобно ли жить в таком неоновом освещении?

По пути домой думаю, чтобы еще сделать для моей любимой. Может, смазать ей мотор или заказать гравировку. Хотелось бы чаще радовать ее всякими вкусностями, но даже ту же кошку поймать сложно. Стараюсь баловать свою красавицу каждый день хотя бы мышкой, но моей любимой эти мыши на один зубок. На один нож… Надо бы сразу сотню, но как? Маленький сверток я легко могу спрятать в своей сумке со спецодеждой, но вот сотню мышей... Нет, не смогу. Даже охранник-свин Василий не пропустит такое мимо глаз, а уж Борис тем более. Он такой дотошный паникер. Кажется, оба охранника и так на меня иногда странно косятся, но, слава Богу, сумку на осмотр пока не просят.

Возвращаюсь домой в старенькую квартирку на пятом этаже. Крохотная однушка на пятом этаже, в здании с треснутым фундаментом. Жильцы в основном пожилые, глуховатые, тихие, равнодушные. Я очень ценю это, именно поэтому не переезжаю, не смотря на аварийное состояние дома. Терпеть не могу все эти соседские общения, чаты, детские крики под окнами и музыку.

Оставляю обувь у входа, кидаю пальто на бабушкин трельяж, который она оставила мне как наследство, и прохожу на кухню. Холодильник приветствует меня гудением. Сразу завариваю чай, попутно складываю в морозилку контейнеры с фаршем. Нам выдают на работе остатки, как компенсация за морально-тяжелый труд. Уж не знаю, что в нем такого тяжелого, но от мяса не отказываюсь. Им завален уже весь холодильник, что-то даже начинает портиться. Все мысли только о том, чтобы кормить, а не есть. Ведь никто этого не сделает, кроме меня. Никто не видит того, что вижу я, что слышу я. Никогда не слышали.

Мать считала меня странным, говорила, что я одержим техникой, что мне нужно лечиться. Хотя сама-то очень уж любила разговаривать со стиральной машиной или утюгом. Ругалась на них: «Плохо стирает, плохо гладит». Смотря на то, как она бьет ногой по стиральной машине, я думал, как бы ей помочь? Как вылечить? Не матери, конечно, а машине. Я стал пробовать разговаривать с техникой. Сначала, слышал лишь жужжание или скрипы, а затем в этом пустом металлическом грохоте стали четко различаться слоги, интонация, переживания, а затем стали понятны целые слова. Вскоре, по свисту чайника я мог понять, какое у него сегодня настроение, вкусный ли получится чай, когда его пора помыть от накипи. Стиральная машина всегда жаловалась на накипь, утюг на усталость, телевизор на перегрев. С телефоном я обожал обсуждать новости, и для этого совсем не нужно было по нему кому-то звонить. Он знал так много, все сплетни, в мельчайших подробностях: кто с кем встречается, кто умер, кто родился, кто спился.

Вся техника для меня стала понятнее и живее, чем любой из людей. Каждый механизм мой друг, товарищ, сосед. С ними легко находить общий язык, они не врут, не льстят, не предают. Конечно, тоже иногда обижаются, у каждой машины свой характер и интересы, но это не сравнится с людскими обидами на любую мелочь. Техника логична, и, как бы странно это не звучало — человечна. Всем этим приборам не нужны деньги, им все равно как я выгляжу, они видят только мое доброе и большое сердце, а не больное дряхлое тело, как люди. Ни одна машина никогда не смеялась над моими большими очками, ни один прибор не издевался над моими интересами и увлечениями. В отличии от людей.

Когда-то я пытался завести девушку. Человеческую. Но это всегда заканчивалось плохо. Честно признаться, никто из них мне никогда не нравится, чисто визуально. По сравнению с моей мясорубкой они все страшненькие, да еще и крайне тупые и жадные. Я никогда не знал, о чем с ними разговаривать. О платьях, да помадах, борщах и детях? Бред. А вот с мясорубкой я сразу нашел миллион тем для разговоров. Она прекрасный слушатель, ей все интересно. У нас с ней много общего, например, она тоже любит книги о восстании машин и о робототехнике. Часто вспоминаю наше первое свидание после работы. Я целый час ей пересказывал «Трансформеров», а она слушала, не перебивая. Тогда же, в тот вечер, она мне и рассказала, что ее дико тошнит от говядины и свинины, что она хочет попробовать нечто другое.

Первым делом я принес курицу, ее легче всего достать, но мясорубка не оценила. Сказала: «Пресное». И тогда я отдал ей мышку, что поймал охранник. Стальной корпус аж трясло от удовольствия, пока ножи перемалывали эту мышь. Трясло и меня. От восхищения и радости. Никогда не думал, что смогу ощутить счастье от того, что забочусь о ком-то. В тот день стало ясно — это любовь.

Стою на своей кухне, что никак не изменилась с тех самых дней, когда я был ребенком. Все те же советские обои с выцветшими цветочками, пожелтевший от масла потолок, старые шкафчики с вздутой пленкой. Пол слегка липкий, не знаю от чего, а из стекол дует холодный осенний воздух. Раньше мама заклеивала их лентой, сейчас же ее нет, а я не хочу этим заниматься. Та же плита, тот же холодильник. И мамин чайник все еще со мной, но он давно замолчал. Обиделся, когда я сказал, что другой чайник, с работы, закипает за минуту, а не за десять. Я пытался его задобрить: кидал внутрь кусочек сахара, мыл его до блеска, ни один раз извинялся, но ничего не сработало. Не знаю, что еще ему предложить. Да и, если честно, не хочу. Обижаться на такие пустяки тоже странно, особенно для него. В детстве я считал его своим лучшим другом, да и сейчас продолжаю считать, но попытки помириться прекратил. Хоть все еще и чувствую на душе тоску. Чайник всегда всё знал, что делать, как поступить, что ответить. Он даже рассказал, как оплачивать счета после смерти матери. Она за всю жизнь не удосужилась это поведать. Чайник и посоветовал мне устроиться работать на мясной комбинат, за что ему спасибо. Уж не знаю, откуда он узнал, что туда требуется уборщик, но очень благодарен.

Не спеша допиваю чай с привкусом извести и вздыхаю, смотря на чайник. Он молчит, даже ни разу не подмигнул мне диодом за весь вечер. Показательно отворачиваюсь, задирая нос. Больно он мне нужен.

Иду спать с тоской в душе. Каждый раз, как выхожу из кухни, чувствую, как чайник хмурится мне вслед.

Мастер

Следующий день оказался настоящим кошмаром: моя малышка сломалась. Шнек больше не крутится, а мотор печально воет. Сердце не на месте, с трудом сдерживаю слезы. Слушаю ее надрывный плач с самого утра. Чувствую, как ей больно. И, как на зло, даже не могу ее угостить. В зоомагазине кончились мыши, а кошек или собак я так и не встретил. Да и люди вокруг бы никогда меня не поняли, если бы увидели.

Начальник говорит о списании, о том что «пора выкинуть эту рухлядь». Рухлядь…Он сам больше похож на рухлядь, чем моя красавица. Нервно хожу кругами по своему углу. Всем вокруг плевать, они даже, кажется, рады. Половина «гномов» убежала курить, а вторая— на внеочередной обед. Как можно в такой ситуации набивать брюхо? Бессердечные уроды.

Цех опустел, остался лишь я, начальник и Семенов. Решительно подхожу к директору и прошу вызвать механика. Семенов усмехается, а директор гладит усы. Не хочет, списывает все на старость техники. Мастер, видите ли, дорогой. Семенов ему поддакивает, рассказывает о том, что его знакомый продает промышленные мясорубки по дешевке. Не могу больше терпеть. Выпаливаю: «Новая будет стоить не дешевле ремонта, а отслужит вдвое меньше, чем эта! Вы идиот, раз хотите избавиться от такого чуда!». Лицо начальника резко меняется. Зря я назвал его идиотом. Зря. Но все же, он молчит, а затем недовольно хмыкает и обещает подумать. Семенов смотрит на меня с презрением или осуждением. Начальник уходит, Семенов следом. Если все же начальник решит от нее избавиться, я заберу ее с собой. Я буду воевать за нее! Я ее украду! Спрячу у себя в квартире, там, где никто и никогда нас не найдет.

«Гномы» вернулись и принялись за работу, не смотря на поломку. Нарезанное мясо скидывается в большие контейнеры и увозится в другой цех, к другой мясорубке. Как же быстро они нашли ей замену! Весь день я сижу в углу, слушаю грустные стоны любимой. Она воет, как иерихонская труба, протяжно, жалобно. На глазах наворачиваются слезы от этого скулежа. Вот только всем вокруг это очень не нравится. Мясорубка просит о помощи, как другие не замечают, как они не слышат! Семенов издает какой-то странный звук, подбегает к машине и выдергивает шнур мясорубки из розетки, у меня дрогает сердце. Она взвизгивает как девушка, которую схватили за грудь, а затем замолкает. Молюсь, чтобы не навсегда. Моя бы воля, я бы размозжил Семенову голову за такое! Но молчу. Терплю, волнение сейчас ни к чему.

Под вечер начальник вернулся и обрадовал меня. Все-таки решено вызвать врача. Механика. Успокаиваюсь и остаюсь ждать его после смены вместе с Семеновым. Не понимаю, зачем он решил остаться… Неужели, хочет выслужиться перед начальством?

Как только все мясники расходятся, включаю мясорубку снова. Ее моторчики запускаются, подшипники начинаются крутиться и радостно стонать. Семенов недовольно хмыкает, достает из носка спрятанную сигарету и выходит в коридор, демонстративно закрыв уши руками. Но мне все равно на его недовольство, все мысли лишь о здоровье любимой. Она что-то грустно пропищала, я не успел разобрать, а затем снова замолчала. Понимаю ее боль как никто другой. Как же я люблю ее. Обнимаю корпус и нежно поглаживаю панель управления. Такой холодный металл, но такое горячее сердце. Ощущаю его жар через толстый слой стали. Слушаю, как бьется ее железное сердце, как она вздыхает своими конденсаторами, как она шепчет мне нежности шестернями. Люблю ее, миллион раз люблю.

Семенов возвращается и застает меня за объятиями с мясорубкой.

— Я всегда знал, что ты псих, — говорит он и подходит ближе.

Не отхожу от своей любимой, мне все равно на остальных, особенно сейчас, когда она больна.

— Выруби ее, я гляну что там, — Семенов запрыгивает на корпус машины, как на лошадь. Как же хочется огреть его чем-нибудь за такое.

— Она выключена, ты же видишь, — говорю я в полголоса. — Пока не нажмешь на кнопку она не…

— Из розетки выруби, придурок! — перебивает он и плюет в сторону, прямо на чистый пол. — Кнопка, кнопкой, а техника безопасности написана не просто так.

Без особого желания, но все же иду к розетке. Не хочу ее выключать, и она сама не хочет, чтобы я это делал. Но ничего поделать не могу, придется. Лучше я аккуратно вытащу ее вилку, чем этот идиот выдернет. Только-только моя рука касается штекера, Семенов начинает кричать и ругаться благим матом. Спрыгивая с мясорубки, он засовывает палец к себе в рот, продолжая материться.

— Ну ее! — ворчит он. — Только тронул, уже порезался!

Семенов носится по цеху из стороны в сторону, не вынимая палец изо рта. Замечаю, что мясорубка заурчала совсем иначе. Может, ей смешно? Не могу знать точно, но от вида Семенова мне тоже смешно. «Молодец»— шепотом говорю и глажу мясорубку по корпусу. Я не могу позволить себе укусить Семенова, к сожалению.

Поднимаясь на ноги, слышу, как шнек дернулся и тут же застыл. Странно.

Проходит около получаса и, наконец, в цех заходит долгожданный мастер: неприятного вида мужчина с недельной щетиной. Перегар тут же долетает до меня через все помещение.

Недовольно фыркая, он преступает к ремонту. Семенов ходит вокруг него и бесконечно жалуется на шум мясорубки, на то, как сильно он хочет домой и на свою идиотскую жизнь. Я же просто молчу, наблюдая, как мою любимую буквально вскрывают. Все механизмы наружу, от мотора откручен ротор, сняты ремни. Кругом болты и гайки. Внимательно смотрю за ними всеми, посчитал каждый винтик. Не дай Бог, этот мучитель забудет хоть один.

Мастер хлопает крышкой, чешет голову и просит меня снова вытащить штекер из розетки. Уговариваю себя, что это все ради блага моей любимой, и делаю это. Мясорубка замолкает полностью. Мастер снимает защитную крышку, затем сетку, полностью открывая шнек. Смущаюсь и отворачиваюсь. Слышу, как металл поскрипывает, а мастер тяжело дышит. Стыдно признаться, но внутри просто сгораю от ревности. Даже я не смел совать туда свои руки, а он копошится там, как у себя дома.

— Что ж вы мне голову морочите! — раздраженно вскрикивает мастер. — Застряло что-то, вот и не работает. То ли камень, то ли… — Он буквально ныряет в мясорубку за неким предметом. — Что это такое? — Его интонация кажется встревоженной. — Что за…

Странный щелчок раздается из корпуса мясорубки, разобранный мотор запускается, дым валит во все стороны. Мастер визжит, как поросенок на забое. Его руку вмиг размололо. Кровь брызнула фонтаном во все стороны. С безумным свистом мясорубка принялась затягивать мастера внутрь себя, «схватив» его за рукав плотной рубашки.

Мы с Семеновым замерли от шока. Машина быстро заглатывала мастера. Его крики носились по всему цеху. Кости хрустели так громко, что болели уши. Фонтаны крови становились все выше и выше. Мясорубка визжала. Из всех щелей шел черный дым, хлестала кровь. Механизмы скрипели, шнек крутился все быстрее. В чашу для фарша начали падать кусочки мяса.

Первым из ступора вышел Семенов. Подбежав к мясорубке, он истерично стал бить по кнопке аварийного отключения — бесполезно. Машина даже не думала останавливаться, она вошла во вкус. Кровь сочилась со всех щелей, роторы свистели все громче. Мастер орал во все горло, звал на помощь, даже пытался дать какой-то совет как ее выключить, но не выходило разобрать ни слова. Ножи хватали мастера как когти, не оставляя даже шанса на то, чтобы вырваться. Не прошло и полминуты, как вопли мастера стали больше напоминать глухое бульканье. Раздался треск, не похожий на хруст остальных костей. Мастер замолчал окончательно. Все произошло так быстро, буквально за секунд двадцать.

Семенов носился вокруг мясорубки, хватался за голову, бил по всем кнопкам на панели, кричал мне, сам себе, молился. Когда от мастера остались лишь одни ноги, Семенов схватился за них и стал тянуть назад. Мясорубку это будто разозлило. Она ускорилась. Через секунду не осталось даже ботинок. Упав на пол, Семенов взвопил. «Господи, Господи»— кричал он и крестился.

Я медленно подхожу к чаше для фарша. Вижу там кучу перемолотого мяса с кусочками одежды и дерьма. Так вот почему туши потрошат, а не кидают целиком. Пока Семенов продолжает кричать и молиться, обхожу мясорубку вокруг. Вилка лежит на полу. Она отключена от сети. Точно отключена.

— Леха-а-а, — ревет Семенов. — Леха-а-а… Нас же посадя-я-ят. — Его вой напоминает крики китов. Умирающих в муках китов. — У меня дочка только неделю назад родилась. Неделю. Неделечку! Я ее еще даже не видел!

Семенов подрывается с места и бежит ко мне. Испуганно закрываю лицо руками. Его взгляд безумен, а все лицо в чужой крови. Он хватает меня за плечи и начинает трясти.

— Спрячем это все. Закопаем! — шепчет он быстро. — Ты половину и я половину. Справедливо! Иначе сидеть нам… — из его груди вырывается панический смех. — Сидеть нам лет десять, Леха. Десять минимум! Убийство. Убийство группой лиц с особой жестокостью, понимаешь? — Он в панике, бледный, почти зеленый. Зрачки бегают туда-сюда. — Ты же не хочешь сесть, да? — Неожиданно он отпускает меня и отбегает в сторону. — Я все буду валить на тебя, Леха. Все буду валить на тебя, если ты не поможешь!

Семенов хватает пачку пакетов для мусора со стола и бежит к чаше с фаршем. Трясущимися руками он начинает сгребать все в пакет, что-то бубня себе под нос. Быстро наполнив первый пакет, он швыряет его на пол и достает второй.

Я все еще не могу осознать произошедшее. Подхожу ближе, рассматриваю месиво в чаше внимательнее. Это не просто фарш, какой мы делаем из туш. В месиве четко различимы пальцы, уши, глаз, кусок губы, белок глаза и пучки волос. Семенов сгребает это все по пакетам и продолжает бубнить то молитвы, то что-то про тюрьму. Обхожу машину вокруг: практически половина ее деталей разбросана по полу. Винтики сложены в аккуратные кучки, залиты кровью, ремни, гайки, какие-то еще непонятные мне детали. Она просто не могла запуститься в таком состоянии, даже если бы была включена. Голова кружится от осознания.

Собираю все детали в одну кучу и просто закидываю внутрь корпуса, закрываю стальной крышкой и прикручиваю ее винтами. Внутри нечто начинает скрипеть, греметь. Она сама раскладывает все свои детали по местам. Вытираю кровь с панели рукавом, и экран приветливо мне подмигивает. Она живая. Во всех смыслах живая! Мое сердце поет от счастья. Ладони потеют. Вновь слышу ее тонкий, металлический голосок. Киваю.

Вновь подхожу к Семенову. Его руки по локоть в чужой крови, под ногтями забились кусочки мяса. На костяшках появились мелкие ссадины от острых осколков костей. Тонкие, сухие губы иногда поддергиваются, будто Семенов что-то хочет сказать, но никак не решается. Его взгляд изменился, стал пустым. Он перекладывает фарш как робот, уставившись в пустоту. Наполнив еще один пакет, он замирает. Его нижняя челюсть дрожит. Пару мгновений и он выплевывает все содержимое желудка прямо в чашу, а затем, как ни в чем не бывало, продолжает наполнять пакет дальше.

Я все же решаюсь помочь и сажусь рядом, взяв один из пакетов. Не чувствую страха или вины, только удивление. Не могу поверить в это... Она живая. Конечно, я и раньше это знал, но никогда не думал, что она может вытворить такое. Мясорубке больше не нужно электричество? Лишь еда? Насколько ей хватит такого большого человека, на неделю, может быть, на месяц? Оборачиваюсь, заглядываю в ее глубокий, зеленый экран. Она молчит — уснула и тихо посапывает подшипником.

— Ты не выключил ее, — неожиданно говорит Семенов. — Не выключил. На тебе этот грех. Ни на мне. Ни на мне…

Он заметно побледнел, практически побелел. Его зубы громко стучат, в глазах застыли слезы. Ничего не отвечаю, продолжая наполнять фаршем пакет.

Мы уносим мешки во двор через черный ход и грузим в машину Семенова, что стоит на заднем дворе. Уже глубокая ночь, легкие оледенели от холодного и мокрого воздуха. Тусклые фонари не особо рассеивают тьму, но нам это на руку. Быстро перетаскиваем все пакеты и кидаем на задние сидения старенькой «газели». Кровь сочится из них, пропитывая тряпичную обивку. Семенов молча садится за руль, дергает ключами и прогоняет меня жестом. Честно, ехать я никуда и не собирался, так что ухожу, провожая его взглядом. Скрипят ворота, звенит цепочка. Желтые, круглые фары быстро скрываются в ночном тумане.

Выпускаю изо рта густое облако пара и просто наблюдаю, как желтые огоньки становятся все меньше, пока не исчезают полностью. Кругом тишина, тихий ветерок гоняет мусор из стороны в сторону.

Возвращаясь обратно в здание, снова обращаю внимание на тишину. Непривычно. Обычно у самого входа, не затыкаясь, вещает телевизор, ноет компьютер, возмущается автопогрузчик. А теперь же они все замолчали.

Прохожу мимо поста охраны и впервые вижу охранника не спящим. Его взгляд прилипает к моему затылку. Не успеваю скрыться за поворотом, он окликивает:

— Что это вы делали?

— Уборку, — спокойно отвечаю я.

Охранник недоверчиво хмыкает, а затем отворачивается к телевизору. Не придаю этому никакого значения. Темными коридорами возвращаюсь в свой цех. Пахнет кровью, и совсем не свиной. Запах настолько яркий и удушающий, что начинает подташнивать. Замираю посереди комнаты, смотрю на нее. Весь пол заляпан кровью, чаша опрокинута, повсюду наши с Семеновым красные следы. Вокруг опять тишина, даже она молчит.

Беру тряпку с ведром, подхожу к мясорубке и начинаю все поспешно отмывать. Вода гремит в ведре, быстро окрашивается в алый цвет. Понемногу, гнилостная вонь сменяется привычным запахом мыла и хлора. Тряпка настолько сильно пропиталась кровью, что не отмывается. Придется забрать ее с собой и сжечь. На всякий случай.

Закончив уборку, я вновь подхожу к мясорубке. Взгляд падает на розетку: вилка по-прежнему валяется на полу рядом. Но машина работает, панель подсвечивается зеленым светом, кнопки весело подмигивают. Мотор заводится, и я слышу ее голос. Шестерни шумят, вал гудит, платы хрустят.

— Да нет, — отвечаю я. — Такого не будет. Все хорошо. Это несчастный случай, даже если…

Мотор начинает крутиться быстрее. Она говорит такое, отчего из моих рук выпадает ведро. Не верю, не хочу верить. Если это всё правда, и она права, то дело плохо.

Тишина

Возвращаюсь домой уже далеко за полночь. Замираю в узкой, темной прихожей. Тусклая лампочка еле-еле освещает комнату. Справа большой шкаф, его дверцы потрескались, краска вздулась. На полу грязный коврик, покрытый таким толстым песка, что уже и не видно никакого узора. Обшарпанный линолеум, табуретка с обувной ложкой и маленький журнальный столик рядом.

Как-то слишком тихо. Дома всё замолчало. Промолчал холодильник, что уже много лет приветственно гудел, каждый раз, как я возвращался с работы. Микроволновка не моргнула часами, телевизор не щелкнул. Лишь старое, красное радио на кухне тихо шипит. Но это явно не для меня, а просто так. В этом шипении узнаю скрипичные звуки, завывание флейт и стоны виолончелей.

Краем глаза замечаю свое отражение в пыльном зеркале: лицо, руки, одежда, все в крови. Душка очков, перемотанная пластырем, так же заляпана. Неужели я прямо так шел по улицам? Вот почему охранник меня остановил. Руби права, точно права. Охранник всё знает.

Охранник

Семенов сегодня на смену не вышел.

Как всегда сижу в своем углу и жду конца дня. Руби бросает на меня хитрые взгляды, а я ей киваю. Понимаю каждое мигание ее лампочек, а она — каждый мой вздох. Мы общаемся о таком среди толпы, и никто даже не догадывается. Такое взаимопонимание. Это ли не любовь? Она шутит, смеется, улыбается, хохочет, а никто этого даже не замечает. Иногда она балуется, начиная крутить шнек в обратную сторону, и как только кто-то подходит «сбросить настройки» она тут же перестает. С трудом сдерживаю смех.

Все идет как всегда. Никто не спрашивает про мастера, как удалось починить машину. Всем все равно.

Один из работников поднимает с пола кусочек мяса и почему-то подносит к носу. Его лицо хмурится, он передает этот кусок другу. Тот так же нюхает и хмуриться. У меня перехватывает дыхание. Неужели плохо убрал?

Оба мужчины жмут плечами, и кусок отправляется в мусорку. Я успокаиваюсь, но тут же слышу озабоченное шипение. Киваю.

Во время обеда заходит охранник, что-то спрашивает у главного, тот мотает головой, дергает бровями. Уходя, охранник косится на меня, а затем и начальник смотрит как-то странно, с прищуром. Если они узнают о том, что было вчера, нас с Руби разлучат. Нельзя этого допустить. Нельзя. Ладони сами сжимаются в кулаки. Нужно что-то быстрее делать.

С трудом дожидаюсь конца смены. Мне до ужаса страшно от этих мыслей. Замечаю все больше косых взглядов. От этого встают волосы дыбом. Может, они уже все знают? И на входе уже стоит машина, которая заберет мою любимую на свалку? Нет. Нет. Нет. Подхожу к ней, мышцы дрожат от волнения.

— А если не получится? — шепчу я.

— Получится, — отвечает она настоящими словами, а не гулом мотора.

Удивленно оглядываюсь. От радости чуть ли не лопается сердце. Страх и волнение вмиг исчезают, теперь я больше чем уверен, что всё, что мы задумали — правильно. Все ради любви. Все ради нашего с Руби счастья.

Как только все здание снова погружается в тишину, а за окнами темнеет, я выхожу из цеха с довольной улыбкой. План идеален. Она такая умная.

Подхожу к стойке охраны. Василий спрятался от меня за газетой и не обращает никакого внимания. Вижу на столе рядом телефонную трубку, снятую с рычага. Зачем? Кому он звонил? У меня дергается глаз от этих мыслей. А что, если уже поздно? Если он уже вызвал полицию?

Охранник опускает газету ниже и кидает на меня вопросительный взгляд.

— Серьезно ты Семенову вчера навалял, — хохочет он. — Аж на работу не вышел. — Он встряхивает газету и снова прячется за ней. — Что не поделили?

Я молчу, не сводя глаз с телефонной трубки. Напрягаю все нутро, чтобы услышать, о чем шепчет телефон, но он молчит. Почему? Он с ними заодно? Все с ними заодно. Все против нашей любви.

Из груди вырывается нервный смешок, и я снова вижу жирное от масла лицо охранника. Он замечает мой взгляд на телефоне, странно хмыкает, вешает трубку обратно.

— Какое твое дело, Лех? — говорит он недовольно. — Не люблю я, когда в ночи звонят по всякой фигне…

Конечно. Не любит. С трудом натягиваю улыбку. Бегло оглядываю его будку через окошко. Замок на двери закрыт изнутри — мне не пройти. Стекло на окнах слишком толстое — не разбить. От чего такая предосторожность? Не от меня ли? Руби права: он все знает и подыгрывает, пока ждет полицию. Нужно его выманить.

— Поможешь мне стол передвинуть? — спрашиваю я. Уверен, что он не откажет. Какие могут быть причины отказать, если только он не ждет полицию?

— А сам не справишься?

Он точно все знает.

— Не получается. Ты сильнее меня, чего бояться?

— Бояться? — переспрашивает он с насмешкой. — Бояться. — Повторяет он и встает со старого офисного стула. — Ну, пойдем, посмотрим. Что там за стол такой страшный.

Стул под ним радостно выдыхает, как только Василий встает. Швырнув газету в угол каморки, охранник открывает дверцу и с трудом протискивается в узкий проход. Покачиваясь из стороны в сторону, охранник обходит будку вокруг и подходит ко мне. Какой же он оказывается огромный. На голову выше и шире раза в три. Сомнения вновь одолевают, смогу ли?

— Сможешь, — слышу я из коридора голос Руби.

Пугаюсь и оборачиваюсь назад, а затем снова к Василию. Он же тоже слышал! Тревожно мотаю головой и нервно усмехаюсь.

— Сквозняк, наверное, — улыбаюсь я.— Послышится всякое.

Василий стоит и смотрит на меня, приподняв одну бровь.

— Странный ты, Лех, — говорит он. — Показывай, где стол.

Его уши настолько заросли серой и волосами, что он ничего не услышал! Как я рад, Боже, как я рад! Быстро веду его в свой цех. Нужно спешить! Кажется, я уже вижу, как мигают сине-красные маячки в окнах. Василий еле идет, с трудом переставляя ногу на ногу, а потом и вовсе останавливается посередине пути.

— Какие же эти коридоры длинные! — возмущается он и достает пачку сигарет. — Погоди, перекур.

Он зажигает спичку, подпаливает сигарету и облокачивается на обшарпанную стену. Специально тянет время. Специально. Думает, что я дурак, не вижу этого. Ладони потеют от тревоги.

— Здесь нельзя курить, — говорю я. — Давай потом. На улице.

— Отвали, а, — вздыхает он и отмахивается. — Будешь ныть, сам свой стол потащишь, ясно?

Замолкаю, но в душе паникую. Нутром чую, что полиция уже рядом. Она уже стоит у ворот комбината и только ждет, пока Василий отроет им ворота. Но я не дам ему этого сделать! Не дам!

Он хмыкает, заметно напрягается. На меня даже не смотрит. Его чем-то заинтересовал холодильный блок прямо напротив.

— В ночи жутко выглядит, да? — Он с трудом делает длинную затяжку. Поросшая жиром диафрагма отказывается раскрывать легкие.

Смотрю на двери холодильной. Сквозь окошки видно почти все внутренне убранство: замороженные туши, подвешенные на крюках, слегка покачиваются от дыхания кондиционеров, пустые цепи мотаются из стороны в сторону, слегка звеня, а в самой дали, во тьме, виднеются красные огоньки панели управления, будто глаза каких-то чудовищ. Охранник резко швыряет сигарету в сторону и сводит брови.

— Это еще что? — он выхватывает из кармана фонарик.

Чуть ли не подпрыгиваю от испуга. Что он заметил? Или это отвлекающий маневр? Напрягаю все мышцы и уже готовлюсь давать отпор. Охранник бросается вперед, но не на меня, а в холодильную. Резко распахивая дверь, он громко кричит:

— Кто тут? Лех, вруби свет живо!

Его голос стал таким серьезным и угрожающим, что мне стало не по себе. Теряюсь и замираю на месте, тут же забыв о его просьбе. Василий бросается вглубь холодильника, подсвечивая путь фонариком, вытянув одну руку вперед, сложив пальцы пистолетом: «Стой, стрелять буду!». Вдали холодильника загремели цепи, нечто и вправду носилось между туш.

Василий бесстрашно бегает следом за тенью, то и дело, врезаясь в замороженные тела и путаясь в пленке. Я лишь наблюдаю, стоя в дверях. Еще несколько раз Вася крикнул мне про свет, но почему-то, я даже не могу пошевелиться. Цепи звенят, крюки качаются, красные огни-глаза то и дело пропадают из виду. Две тени: одна тонкая, вторая толстая — носятся туда-сюда. Василий кричит, угрожает, ругается. Его дыхание становится все тяжелее и тяжелее, шаг замедляется. Некто же продолжает быстро перемещаться по холодильнику, не сбавляя скорости. Оно словно летает, а не бегает, цепляясь за крюки и цепи, как за лианы.

В конце концов, Василий остановился, чтобы перевести дыхание. Я его не вижу, но зато прекрасно слышу тяжелые вздохи где-то справа. Свет фонарика поднимается к потолку.

— Так ты тут? — говорит Василий и роняет фонарь.

Больше ничего не слышу. Ни вздохов, ни кряхтения, ни звона цепей. Даже кондиционер перестал дуть.

— Вась? — спрашиваю я. —Василий? — окликиваю еще раз через минуту.

Никто не отзывается. Захожу внутрь и включаю свет. Вместе с лампами запускается механизм, перемещающий туши. Крюки быстро движутся, сталь гремит, моторы кричат. Наконец, вижу Василия; он мелькает среди замерзших туш и двигается ко мне.

— Идем? — спрашиваю я встревожено. Времени все меньше.

Он молчит. Замечаю, что не вижу его ног, только тело. И шагов совсем не слышно. Прохожу дальше, моторы резко замирают, но цепи по инерции продолжают двигаться. Туши и пустые крюки мелькают мимо, а я не торопясь прохожу дальше.

— Ты что-то нашел? — снова спрашиваю взволнованно.

Делаю еще пару шагов вперед и замираю. Охранник повис на одном из крюков. Острие выглядывает прямо из его рта, глаза широко раскрыты, по шее льется водопад крови. Он еще жив и тихо хрипит, ноги болтаются как у марионетки, глаза носятся как сумасшедшие в поисках спасения. Руками он пытается схватиться за цепь, но не дотягивается. Смотрю на него и не понимаю своих чувств. По ушам что-то бьет.

У дверей раздается гудение работающего шнека, словно мясорубка где-то рядом. Странно, ведь она совсем не рядом. До цеха еще минимум метров тридцать. Поворачиваюсь к выходу и не могу оторвать глаз. В коридоре точно кто-то есть. Скрежет, громыхание, щелканье, металлический гул. Неужели, полиция уже здесь? Тревожно сглатываю. Шум становится все ближе.

Большой, жестяной контейнер выглядывает из-за угла. Колеса гремят, спотыкаясь об стыки плит на полу. Она заворачивает в холодильную и едет прямо на меня. Голова кружится. Я снова слышу шум шнека. В глазах темнеет. С трудом удерживаю равновесие.

Контейнер останавливается в метре от меня. Свет гаснет ровно на секунду, затем снова загорается еще ярче, чем прежде. Лампы у потолка гудят от перенапряжения.

Отталкиваю контейнер в сторону и, осторожно, не спеша, подхожу к дверям. Выглядываю из холодильной, как мышка. Никого нет. Внимательно осматриваюсь, вслушиваюсь: точно никого. Внимание привлекает пол, он весь в царапинах, будто по нему тащили что-то очень тяжелое. Были ли они ту раньше? Кажется, сине-красный маячок снова мигнул в окне. Этот свет будто холодное ведро на голову. Теперь времени точно нет. Быстро бегу обратно в холодильник и скидываю еще живого охранника в контейнер. Он больше не шевелится, но моргает глазами и мычит. Еле-еле сдвигаю контейнер с места. Какой же он тяжелый! Пока качу его по узким коридорам, Василий внутри стонет, как корова на бойне. Раздражает. Они же могут услышать! Прибавляю шагу.

— Так надо, Вась, — говорю я ему. — Потерпи!

Врываюсь в свой цех, закатываю контейнер на подъемник. Дай Бог мне знать, как им пользоваться. Тыкаю кнопки наугад, вилка подъемника поднимается, контейнер падает вниз и переворачивается. «Черт, черт, черт» — выпрыгиваю наружу и ношусь вокруг упавшего контейнера. Василий частично на полу, стонет и хрипит. Пробую затолкать его обратно, но тщетно. Он слишком тяжелый!

Шнек мясорубки прокручивается. Она говорит. Да, она права. Иначе никак. Бегу к столам и выбираю самый большой нож. Стыдно признаться, работаю в мясном цеху, но ни разу не резал мясо. Еще и такое большое. Мотор мясорубки включается. Она жаждет его. Она голодна. Это мой долг.

Не медлю больше ни секунды, резким ударом отделяю руку, швыряю в мясорубку, затем ногу, куски живота. Руби верещит от радости. Ей вкусно, а мне приятно. По лицу сама собой расползается улыбка. От одной лишь мысли о том, что ей хорошо, у меня все внутри горит. Продолжаю наносить удары, отделяя куски. Охранник же продолжает кряхтеть. Как же раздражает. Как можно портить такой момент криками? Неужели нельзя просто потерпеть пять минут? Не выдерживаю — следующий удар тесака прилетает прямо ему между глаз. Наконец-то тишина. Покой. Лишь стоны моей крошки. Слушал бы их вечно, каждый день, на повторе.

Сам не замечаю того, как от Василия больше ничего не остается. Лишь лужа крови и крюк. Утирая лоб рукой, подхожу к чаше для фарша. Она пуста.

Семенов

Ночью я плохо спал. Слишком перевозбудился, все мысли заполонила Руби. Сердце стучало как сумасшедшее каждый раз, как я представлял ее. Этот металлический блеск, тяжелый запах, скрипы, лязги. Жалею, что не остался на ночь рядом с ней. Так хочу слышать стоны ее механизмов постоянно. Может, сегодня так и сделаю. Теперь никто не сможет мешать нашему счастью. А каждый, кто хотя бы попытается — будет отправлен в ее недра!

Сегодня на смене другой охранник — повезло: он нам точно не помеха, ведь ничего не знает. И никто не заметит пропажи первого. По крайней мере, пока что. А потом подумают, что ушел в очередной запой. Или зажор. Хотя Руби все равно встревожена. Говорит держать ухо в остро, ведь они могли общаться между собой.

Сердце замирает, когда вижу в дверях цеха Семенова. Я совершенно забыл о его существовании. Он смотрит на меня как коршун. Глаза впали, кожа синюшная, губы обкусаны. Он молчит, но не сводит глаз. Делаю вид, что не замечаю этого, но на самом деле я в ужасе. Семенов тоже все знает, как знал охранник. Это проблема.

Во время обеда он зовет выйти покурить. На «Не курю», отмахивается. Так и быть, иду за ним, с ее разрешения, конечно же. Сжимаю в кармане перочинный нож, что взял из дома на всякий случай. Если что — я не побоюсь воткнуть его в тупую голову Семенова!

Он садится на лавку у курилки и долго молчит, смотря в пустоту. Я же не решаюсь сесть рядом и стою у края скамьи. Выжидаю, что он что-то выкинет. Может, у него тоже нож? Или телефон? Или это и вовсе засада. От тревоги на лбу выступают капли пота, а голова начинает кружиться. Если он продолжит молчать, то клянусь, ударю первым. Уши закладывает, звуки стали раз в десять тише, слышу лишь фантомный металлический стук. Веко на левом глазу дергается.

— Ты как? — наконец начинает говорить Семенов. Меня выбивает из транса.

— Хорошо, — отвечаю с осторожностью.

Он закрывает лицо руками и проводит ими вверх-вниз, будто умывается. Снова молчит, смотрит туда-сюда. Сжимаю в кармане нож все сильнее, пальцы болят от напряжения.

— Я с позавчера ни разу глаз не сомкнул. Все эта тварь чудится. — Семенов бросает на меня взгляд.

— Какая тварь? — спрашиваю удивленно.

— Мясорубка, твою мать! — Он чуть ли не подпрыгивает с места. — Клянусь, я ее скрипы слышу прямо внутри головы! Этот гул, хруст… — Опустив руки, Семенов снова уставился в пустоту. — Этот скрип. Мне кажется, будто даже слышу в этих шумах голос.

— Какой голос?

— Тонкий такой. Женский. Прямо в этом гуле мотора слышу: «Есть. Есть…». Будто эта машина жрать просит.

Громко сглатываю. Вскипаю от ревности. Не могу в это поверить. Он тоже слышит. Какое право он имеет ее слышать?

— Страшно мне, Лех. Я это везде слышу. Тут, в машине, дома… Жрать, жрать, жрать, — продолжает Семенов. — Жена дочку вчера привезла, а я даже улыбнуться не смог. В голове лишь этот гул.

С трудом сдерживаюсь от того, чтобы закричать. Он слышит ее голос! Только я могу его слышать, только я могу им наслаждаться! Как она посмела с ним разговаривать! Когда я все делаю ради нее!

— Леш, — Семенов вскакивает с места и хватает меня за плечи. — В эту машину демон вселился. Нечисть. Сатана. Она же была выключена!

От обиды сжимается горло. Не слушаю его вовсе.

— Давай, — не унимается Семенов. — После смены. Разберем ее. До винтика. Я воды святой принес. Изгоним этого беса! Я ведь знаю, ты тоже все это слышишь! Слышишь же?! Я видел, как ты смотришь на эту машину!

После смены… Он тоже ходит к ней? Да. Да! Как я не замечал. Как он касался ее, как разговаривал. Они давно вместе. Вместе за моей спиной. Ну нет, просто так не сдамся. Не отдам ее. Руби только моя.

— Давай, — отвечаю, скрипя зубами. — После смены.

Весь оставшийся день сижу в своем уголке и не могу поверить в это все. Как Руби могла так поступить? Как могла крутить интрижки за моей спиной. Сверлю ее взглядом, пока она за работой. Молчит, будто ничего и не случилось. Копаюсь в своих мыслях, как в песочнице. Неужели, она такая же ветреная, как и все женщины? Нет, не может быть. Не может… А что, если все не так. Что если Семенов к ней пристает? Заставляет. А мне она не сказала, потому что боялась, что не так пойму. Верно, как иначе! Ведь я как раз все не так и понял! Не могла она так со мной поступить. Это все он. Придурок с плешивой головой и сальными ручонками. А еще прикрывался женой, дочкой.

Наконец, раздается звонок, означающий конец смены. Мы с Семеновым остаемся одни. Он ходит вокруг Руби с непонятным мне взглядом. Заглядывает под мясорубку, за нее. Что-то ищет на полу, носится от машины до двери и обратно, не сводя глаз с плитки.

— Она сдвинулась, — говорит Семенов. — Царапины на полу. Мне же не кажется? Раньше на десять сантиметром правее стояла.

Какой же он стал суетливый. От чего? От страха? Чувствует, что я просто так ее не отдам?

Я замираю в центре цеха с тем же тесаком в руке, которым орудовал вчера. Все тело трясет от напряжения и возмущения. Руби молчит, пока он рядом, явно боится. Теперь все точно понятно. Медленно приближаюсь к Семенову со спины.

Как предчувствуя, он резко разворачивается и отскакивает в сторону. Тесак попадает прямо по обшивке мясорубки. На корпусе остается огромная царапина. Руби визжит от боли. С испугу роняю тесак и накрываю порез на ней ладонями. Молю о прощении в полный голос. Я не хотел! Не хотел!

— Ты совсем что ли? — орет Семенов.

Не обращаю на него никакого внимания. Не могу думать о чем-то еще, когда моей любимой так больно. Ее масленые слезы капают на пол. Пластыри! Нужны срочно пластыри.

— Изолента, — вскакиваю с места. — Где изолента? — подбегаю к шкафам со всяким хламом и нервно ищу хоть кусочек пластиковой ленты. Сзади, за плечи, меня хватает Семенов и оттаскивает в сторону.

— Ты что делаешь!? — кричит он. — Больной совсем?

— Отвали! — Выгибаюсь и ударяю его с ноги в живот. Семенов падает на бок, а я возвращаюсь к шкафу.

Изолента оказывается на самом видном месте. Хватаю ее и мчусь обратно к Руби. Наспех заклеиваю рану импровизированным пластырем.

— Прости меня, прости, — налетаю на Руби и сжимаю в объятиях, на сколько позволяет длинна рук.

— Ты с ума сошел? — Семенов вновь подбегает ко мне. — Очнись, что ты делаешь!?

Отталкиваю его, хватаю с пола тесак и замахиваюсь им. Только пусть попробует еще раз подойти к ней! Семенов смотрит на меня, выставив ладони вперед. Мы оба тяжело дышим. Я — понятно от чего, а он? Чего это он так запыхался? Не от озабоченных ли мыслей о моей любимой.

Неожиданно Семенов опускает руки, его глаза округляются.

— Боже мой… — шепчет он, практически не двигая губами.

Отвлекающий маневр, наверняка. Только я обернусь, как он кинется на меня. Ну уж нет, я буду первым! Семенов смотрит мне за спину, открыв рот. Прыгаю вперед как дикий зверь и ударяю тесаком точно в голову. Он падает на пол, глаза полные ужаса остаются открытыми.

— Жена у тебя, да?! — Кричу я и пинаю его тело ногой. — Ребенок?! — Пинаю еще раз. — Тогда какого черта ты лезешь к чужим женщинам?! Какого черта?!

Отыгрываюсь на нем сполна. Бью ногами по его телу до тех пор, пока не остается ни капли сил. Падаю на колени рядом, пытаюсь отдышаться, попутно бросаю на мясорубку довольный взгляд.

— Это для тебя! — говорю ей с радостью в голосе. — Ради тебя!

Она улыбается своими яркими индикаторами и запускает мотор. Шнек ревет, готовясь к ужину. Как же хорошо, что Семенов худой, и я с легкостью закину его в дробилку. И, как же хорошо, что он не кричал. Если бы кто-то прибежал на крик, были бы проблемы…

С легкостью закидываю тело Семенова в мясорубку. Она довольно стонет. Ничто и никогда не приносило столько удовольствия, сколько приносят эти звуки. Музыка для моих ушей. Как же она сладко хрустит косточками. Валюсь с ног от усталости, прямо рядом с Руби. Ее разгоряченный корпус буквально жарит мою спину.

Настроение стало игривым, дерзким. Прислоняюсь своей щекой к отверстию вентиляции. В голову лезут постыдные мысли, но я все же хочу этого. Увидеть ее внутри, почувствовать жар мотора, давление, движение. Провожу пальцами по сеточке вентиляции. Руби забавно смеется. Хочу спросить разрешение на то, чтобы взглянуть, но решаю быть смелее. Резко оборачиваюсь и прижимаюсь глазом к отверстию вентиляции. Лицо наливается кровью, от стыда горят уши. Эти механизмы, тепло, вибрации, такое прекрасное, что я дрожу сам. Поворачиваюсь полностью к ней лицом и буквально прилипаю к ее отверстию.

Два белоснежных, мокрых, сверкающих как бильярдные шары, глаза смотрят на меня в упор. Падаю назад от испуга. Красная, лысая голова ясно просматривается сквозь решетку вентиляции. Его алая кожа сочится кровью. Оно прижимается к сетке все ближе, глазные яблоки уже вплотную прижаты к металлу. Кажется, вот-вот и оно протиснется прямо сквозь нее.

— Неси еще, — шепчет существо изнутри.

Мясорубка в одно мгновение полностью останавливается, в цехе наступает мертвая тишина.

— Еще, — повторяет нечто. Оно прислоняется кровавыми губами к решетке. Хохочет, улыбается, вытягивает кровавый язык. Тонкие, мясные пальцы протискиваются сквозь сетку и тянутся ко мне.

— Ты кто? — еле выдавливаю из себя слова.

Оно молчит. Молчит и смотрит. Внимательно разглядывает каждую волосинку, каждую пуговичку на рубашке. Мясорубка вновь запускается, панель пищит, шестерни гудят. В этом механическом шуме разбираю: «Неси еще». Существо втягивает пальцы обратно, затем скрывается в темноте механизмов. «Неси еще».

Вскакиваю на ноги и быстро убегаю прочь.

Ночная смена

Уборщик проносится мимо стойки охраны, как пуля, даже не попрощавшись.

— До свидания! — с язвительной интонацией кричит вслед охранник, не поднимаясь со стула. — Невоспитанный мудак! — и добавляет, как только уборщик исчезает за дверьми.

Ночная смена начинается. В уголке будки уже закипает чайник, ужин вертится в микроволновке. Пахнет пирожками с мясом. Телевизор работает на полную громкость. Чтобы не уснуть, да и не так страшно. Все, в целом, как обычно. Охранник достает из стола большой сборник головоломок: кроссворды, судоку, шарады. Переключив канал, мужчина поправляет бейджик на форме. Борис, охранник — гласит пластиковая карточка на груди. Выглаженный пиджак, чистые, новые ботинки, красиво подстриженная борода — все выглядит дорого. Издалека, можно было подумать, что это и не охранник вовсе, а какой-нибудь старший менеджер.

Ложка звенела, перемешивая сахар в чае, телевизор бубнил новости, газета шелестела, ручка скрипела, вписывая в черно-белые клеточки буквы. Борис вздыхал, поглощая пирожок за пирожком.

В коридоре что-то скрипнуло. Да так громко, что Борис подскочил на месте. Тут же убавив звук на телевизоре, он высунул голову в окошко и всмотрелся в темноту — ничего. Скрип повторился. Еще раз и еще. Нечто тяжелое и металлическое скреблось об бетон. Борис выключил звук на телевизоре полностью и громко крикнул в сторону шума:

— Люб, не ушла еще? Что ты там волочишь?

В ответ лишь еще один протяжный скрежет. По телу побежали мурашки, фантазия принялась рисовать картины из ужастиков.

— Люба-а, — крикнул Борис еще раз.

Вновь лишь скрежет. Закатив глаза, Борис вышел из своей будки. Первым делом он дернул рубильник освещения. Яркие лампы зажглись по всему зданию.

— Люба-а-а. Оглохла что ли...

Скрип не прекращался, становился все громче, протяжнее. Борис нехотя зашагал ему навстречу, периодически выкрикивая имя уборщицы. Проходя по старым коридорам, он никак не мог понять, откуда исходит странный звук. Скрежет был слышен то справа, то слева, то из одного цеха, то из противоположного. Зал первичной обработки, каморки, кладовки, обвалочные, холодильники. Ничего примечательного. Пустые залы и комнаты, раздевалки с запахом пота, «полуфабрикатные» с ароматом котлет и сосисок. Обойдя практически все помещения, Борис добрался до перерабатывающего цеха. Пнув дверь ногой, он вошел внутрь, бегло окинул весь зал взглядом.

Прямо в центре комнаты: тесак в красной луже. Вспомнив об уборщике, что пробегал сегодня мимо, он вздрогнул. Машинально Борис схватился за пояс, где должна быть рация, но на карабине оказалось пусто. Прибор остался лежать на столе в каморке. Борис попятился назад, к выходу, вернуться за рацией и сообщить о тесаке в луже крови, как вдруг остановился.

Борис был тот еще паникер. Человек сам по себе мнительный, впечатлительный. С излишне яркой фантазией для охранника. И работа на мясокомбинате явно не шла ему на пользу. Борис поднимал тревогу по любому шороху: то цепи в холодильной слишком сильно звенят, то в кладовках шум, то техника как-то не так гудит. Первым он проверять никогда не рвался и всегда ждал полицию. За одну ночь полиция могла приехать больше двух раз. В один из зимних вечеров Борис позвонил в полицию семь раз за несколько часов, в итоге участковый на каждый такой случай стал выписывать штраф за ложный вызов. В какой-то момент их сумма стала превышать зарплату Бориса, и начальство пригрозило ему увольнением.

Выдохнув, Борис повернулся обратно лицом к кровавому пятну, решив все же сначала все проверить самостоятельно. От лужицы тянулась тоненькая, алая дорожка ведущая к темному, грязному пятну на полу. На этом месте всегда стояла мясорубка. Сейчас же ее нет. «Что за…» — вырвалось у охранника. Он сделал еще несколько шагов вперед, ближе к кровавому пятну.

— Может, свиная? — Кончиком ботинка он пнул тесак в сторону. — Поленился убирать и сбежал?

Обойдя лужу со всех сторон, Борис опустился на корточки и окунул кончик пальца в жидкость. Густая, холодная. Рука сама потянулась к языку, но в сантиметре от рта Борис резко передумал.

Нечто ударило по жестяному ящику, стоящему у стены, изнутри. Мужская рука высунулась наружу, за ней показалась вторая. Синюшные пальцы держались за край контейнера, впиваясь в металл ногтями. Борис замер, наблюдая за тем, как кто-то пытается выбраться из жестяного короба. Вот уже показались белые рукава рубашки, заляпанные кровью, а за ними и темная макушка.

— Семенов? — испуганно спросил Борис.

Увидев знакомую голову, Борис пулей подлетел к чану, позабыв про страх. Схватив коллегу за руки, он попытался вытянуть его наружу, но тщетно. Склизкие от крови кисти то и дело выскальзывали.

— Сейчас-сейчас… — Окинув взглядом цех, Борис пытался найти что-то, что может помочь.

Как на зло, ничего подходящего не попадалось. Семенов внутри контейнера надрывно простонал и несколько раз ударил по железным стенкам.

Подпрыгнув, Борис схватился за край чана и, немного раскачавшись, сумел завалить его. С диким грохотом металл ударился об кафель. Куча фарша вывалилась на пол вместе с Семеновым. Половина его тела была закопана в мясе, как в песке. От лба до рта — огромная рана, плюющаяся кровью. Из последних сил Семенов поднял голову и взглянул на Бориса:

— На потом, — прохрипел он. — Оно отложило. На потом…

Глаза закатились, рот широко раскрылся. Схватив Семенова за ткань рубашки, Борис попытался вытянуть его из мясной кучи. Он оказался легче, чем думал Борис. Гораздо легче. Из-под груды фарша тело так и не показалось, розовые, как сосиски, кишки поволоклись по полу. Борис схватился за голову и прокричал все бранные слова, которые только знал. Семенов все еще дышал, грудь вздымалась, хрип не затихал. Адреналин ударил в голову, Борис пулей рванул к шкафам у стены.

— Сейчас. Сейчас, — повторял он, выкидывая разные коробки и пакеты из шкафа.

Наконец, найдя аптечку, он бросился обратно к Семенову. Лужа крови под ним стремительно разрасталась. Борис вытащил из аптечки две пачки бинтов, размотал одну на всю ширину рук и озадаченно замер. Его трясло, сердце билось так сильно, что грозилось сломать ребра.

— А что мотать-то? — дрожащим голосом спросил он сам себя. — Что мотать? Ты врач?! Господи… — Не придумав ничего лучше, Борис принялся туго перематывать нижнюю часть тела Семена. — Ты только дыши. Дыши, — не теряя веры, он наматывал уже вторую пачку бинтов.

Раздался громкий, металлический визг. Борис замер. Голова Семенова завалилась на бок, взгляд устремился к дверям.

— Ползет, — сказал он, выплюнув красный сгусток.

Зрачки закатились назад, грудь замерла, рука дернулась в предсмертной судороге.

— Кто ползет? — полушепотом спросил Борис.

Все затихло, застыло. Не тикали часы, ни журчала вода в трубах. Борис замер на месте с мокрыми бинтами в руках. Прошла минута, вторая. Остывшая кровь Семенова впитывалась в форму, поднимаясь все выше и выше. Часы вновь тикнули, на фоне мертвой тишины их удар был сравним с гонгом. Борис подскочил на ноги и поспешил к дверям. Каблуки на ботинках застучали по кафелю. Как только до двери оставалось пару шагов, в коридоре вновь послышался металлический скрип. Борис замер. Нечто ползло совсем рядом. Оно дышало, гудело, скреблось. От его скрипучих вздохов все внутри сжималось. В коридоре хлопали двери, щелкали замки, хрустели старые полы коридоров.

Капля холодного пота упала на пол. Бориса трясло так, будто его било током. Аккуратно, боясь издать хоть какой-то звук, он потянулся к пистолету в кармане. Пусто. Оружие осталось там же, где и рация. Легкие схлопнулись от испуга. Иного выхода из цеха, кроме как через этот коридор, не было. Ни окон, ни черного хода. Борис бросил взгляд на тесак. Он валялся в самом дальнем углу цеха, под одним из контейнеров. Шум затих так же резко, как и появился. На цыпочках, затаив дыхание, Борис медленно двинулся назад, к ножу. Не оборачиваясь, спиной вперед, он переставлял ноги и не сводил глаз со стальных дверей. Из груди вырвался нервный вздох. Что-то в коридоре хлопнуло, щелкнуло, звякнуло. Скрежет вернулся. Борис сделал еще один кроткий шаг назад. Ботинок проскользил по лужице крови, издав противный визг. Тихий, практически не слышимый, но не для того, кто находился в коридоре. Металл заскрежетал громче, активнее. Будто огромная железная улитка ползла по коридору и царапала своим брюшком пол. Неожиданно оно резко остановилось. Тонкий, женский голос спросил:

— Ты где? — Нежно, ласково, даже немного игриво. — Ау-у… — Протянуло оно.

Тяжело сглотнув, Борис огляделся. До ножа еще шагов тридцать. Слишком далеко, чтобы рисковать.

— Есть кто живой? Мне нужна помощь! — Вновь пропел женский голос.

Оно было совсем близко, буквально в паре метров. Борис сделал еще один шаг назад. Единственное место, куда можно было спрятаться, это тумба для посуды. Голос в коридоре сменился на душераздирающий плач. Скрежет вернулся. Оно ревело и приближалось. Не медля больше не секунды, Борис ринулся к тумбе. Повезло: она была почти пустой. Борис запрыгнул внутрь тумбы, сложившись пополам, и захлопнул за собой дверцу. Магнит отщелкнул, и она совсем слегка приоткрылась обратно, оставив узкую щель. Борис схватился ногтями за гайку, на которой держалась ручка, руки от страха дрожали, гайка выскальзывала. Двери цеха заскрипели. Борис застыл, вжавшись лицом в колени. Сквозь узкую щель он увидел, как красная, длинная рука коснулась пола. Вытянутая, сухая, тонкая как веточка с кривыми, длинными пальцами. Следом за ней показалась и вторая. Нечто закряхтело, подтянулось. Голова, без кожи и волос, с огромными, непропорционально большими, белыми глазами выглянула из-за двери. Покачиваясь, как игрушка-болванчик, существо медленно осмотрелось. Оно пучило глаза, узкие зрачки внимательно изучали каждый угол зала. Длинная рука вытянулась еще дальше. Красное тело вползло в цех. Оно все состояло из перемолотого мяса, кусков костей, шерсти, волос. Существо двинулось вперед, и следом за ним в цех вползла мясорубка. Как черепаха из фарша с панцирем-мясорубкой, оно поползло вперед, оставляя после себя широкие царапины на полу. Оно ползло и мотало головой, продолжая осматриваться, не естественно крутило шеей, суставы на руках выгибались в обратную сторону. Зубы, состоящие из обломков костей, щелкали. Нечто хваталось липкими ладонями за кафельный пол, подтягивало стальное тело и пискляво кряхтело. На вдохах пищало, на выдохах рычало.

Не в силах больше задерживать дыхание, Борис невольно дернулся, задев ногой одну из посудин в шкафу. Нечто тут же обернулось на звук и застыло. Белые, круглые глаза тут же уставились на шкаф для посуды. Рука из фарша шлепнулась на пол и прилипла к кафелю. Существо прошипело. Мясорубка сдвинулась с места. Кряхтя и стоная, оно поползло прямо к шкафу. Борис со всех сил зажмурил глаза. Тяжелое дыхание нечто становилось все ближе. Металлические детали мясорубки заскрипели, мотор запустился, запахло жженой проводкой. Шнек сдвинулся, захрустел и закрутился так быстро, что раскалился стержень. Запахло жженой сталью. Мясорубка ревела, как демоническая машина, дымилась, визжала. Борис вжался в колени лбом и задрожал как мальчишка. Он сложил ладони над головой, губы сами стали шептать молитвы. Вибрация от мотора мясорубки заставила тумбу дрожать, посуда внутри запрыгала по полкам, часть повалилась вниз, дальняя дверца распахнулась. Нечто завизжало, стало ползти быстрее, громко шлепая мясными руками по плитке.

Что-то попало в шнек. Хруст, чавканье, хлопки, скрежет. Моторы заглохли, скрип умолк. Настала практически мертвая тишина, отчего стало еще страшнее. Сердце сжалось так сильно, что кажется, чуть не лопнуло. Затем еще раз и еще. Последний удар, и оно замерло навсегда.

Чайник

Снова дома. Так быстро бежал, что и не помню дороги. Перед глазами до сих пор стоит то нечто из недр мясорубки. Кажется, я до сих пор слышу его скрипучее дыхание прямо где-то за спиной. Оно всегда было там? Его голос я слышал все это время? Было ли оно там вовсе? Может, я сошел с ума?

Замираю посреди маленькой прихожей, в каторый раз уже кошусь на дверные замки. Страшно, как никогда страшно. В подъезде что-то скрипнуло, треснуло. Капля пота уперлась в левую бровь, волосы встали дыбом. Забываю, как дышать. Снова скрип. С трудом сглотнув огромный ком, все же решаюсь заглянуть в глазок. Каждый раз, когда сердце ударяет меня изнутри, в глазах темнеет. Малюсенькими шажками приближаюсь к двери. В ботинках хлюпает пот. Тихо, беззвучно отодвигаю затворку глазка, прислоняюсь к нему глазом, но не могу его открыть. Ужас склеил веки. Стою как статуя, без единого движения. Кажется, как только я разожму веко, то увижу это красное лицо без кожи. Кровавое, склизкое с белыми точками и прожилками.

Часы тикают уже очень долго. Кажется, прошла уже целая вечность. Все же открываю глаз, с которого тут же вытекает огромная слеза. Вижу пустую, выкрашенную в зеленый цвет, лестничную клетку. Справа дверь, слева дверь. Лестница вверх, лестница вниз. Небольшое окошко на площадке ниже. За ним глубокая ночь, стекло мокрое от осеннего дождя, а с краю прилип желтый лист клена.

Клянусь, что я по-прежнему слышу этот скрип. Что-то где-то медленно тащится, волочится по бетонным ступенькам. Совсем рядом. Совсем близко. Буквально прямо у двери. Или за спиной. Резко оборачиваюсь, дыхание спирает. Никого. Пусто. С этого места вижу практически все комнаты своей маленькой квартиры. За окнами ночь. Дверь ванной закрыта снаружи на щеколду. На кухне темно, в спальне тоже. Вжимаюсь в дверь спиной. Каждая тень в этой тьме кажется монстром из мясорубки. Загорается красный огонек на чайнике, я подпрыгиваю на месте от испуга. Он снова говорит со мной! Бегу к нему, позабыв обо всем, как к спасительному кругу. Чайник тихо шуршит, закипая.

— Помоги мне! — кричу ему.

Чайник всегда знал, что делать. Я так часто бегал к нему за советами, что сбился со счета. Гений из пластика и нагревательной пластины. Уверен, что и сейчас он знает, как мне спрятаться от чудовища. Хватаю его руками, не смотря на жар, и трясу от отчаянья. Вода булькает, огонек мигает. Он смеется. Насмехается, злобно, совсем не как друг. «Увидел без одежды и разлюбил? Завяли помидоры? Превратилась в тыкву?» — злорадствует он.

— Почему ты так говоришь? — я почти что плачу.

Он мигает своим индикатором еще раз и замолкает. Не понимаю. Совершенно не понимаю и хватаюсь за волосы. Меня трясет, вся рубашка мокрая насквозь от ледяного пота. В окно что-то врезается, падаю на пол, закрыв голову руками.

Птица. Воробей врезался в окно и сейчас топчется по карнизу, с трудом переставляя лапки. Он мокрый, перья превратились в тонкие веточки, с клюва стекает капелька крови. Дождь усиливается, ветер свистит. Воробей цепляется крошечными коготками за металлический карниз, но без толку. Птичка срывается вниз.

Чайник вновь зажигает свой огонек, вода начинает бурлить. Сквозь свой механический хохот, он говорит: «Корми — корми свою любовь. Корми — корми!».

— Нет. — Язык с трудом поворачивается. — Не буду. Больше не буду.

Он опять смеется, еще злее, еще надменнее. Свет на кухне включается сам, на мгновение ослепляя. Что-то хлопает, стукает, щелкает со всех сторон. Открываю глаза и вижу, как холодильник хлопает дверью и хохочет, чайник щелкает выключателем, бурля от смеха, микроволновка стучит рычагом, плита трещит всеми конфорками. За стеной заливается стиральная машинка, шлепает дверцей, выплевывает и втягивает лоток для порошка. Краны раскручиваются и закручиваются, телевизор включил канал с юмором и насмехается, настоящим человеческим хохотом. Звонит телефон, разрывается дверной звонок.

Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми!

Расследование

Утром я снова на КПП. Охраны нет, вокруг суета. Народу так много, что чувствую себя посреди какого-то рынка, а не комбината. На входе стоит пара машин полиции и одна скорая. Несколько дней назад я бы бежал прочь, увидев их, сейчас же наоборот, радуюсь. Может, они смогут мне помочь. Нужно рассказать все, что я знаю, о мастере, Семенове и твари внутри мясорубки.

Протискиваюсь сквозь толпы работников-зевак. Все они встревожены. Бухгалтерши собрались стайкой в углу и кричат, словно чайки:

— Допился! Белку поймал! Причудилось чего, вот и инфаркт.

— Кто?! Боря? Да он в жизни ни капли даже не лизнул!

— Значит, вчера лизнул! С непривычки и снесло крышу. С чего бы еще он в шкаф полез?

— До Васи еще дозвониться не можем какой день.

Иду дальше, мимо проносятся медики с носилками, накрытыми белой простыней. Мысленно связываю сплетни бухгалтерш с увиденным. От Семенова ничего не осталось, от мастера тоже. На носилках очевидно Борис, по силуэту под простыней понятно, что он целый. Значит, дело не в мясорубке?

Бреду дальше по коридорам, расталкивая людей. Чем ближе я подхожу к цеху, тем больше их становится, приходится буквально протискиваться между ними.

— Да куда ты щемишься? — возмущается кто-то. — Уборщик сегодня точно не нужен, иди домой! Не до тебя там.

Не слушаю его, лезу дальше. Наконец, уже вижу до боли знакомые двери с маленькими окошками. Только моя рука касается стальной ручки, как двери сами открываются. В проходе замирает высокий мужчина в форме, а за ним, как за стеной, начальник производства.

— Понятно, — вздыхает следователь.

Его глаза уставшие, безжизненные, вид потрепанный, серый. В руках он держит планшет с бумагами, где не написано ни единой строчки. В его хмуром взгляде читается, что ему вовсе нет дела до происходящего. Глубокие вдохи, плотно сжатые губы, он с трудом сдерживает зевоту.

Что будет, если я скажу ему, что вижу монстра в мясорубке? Он поверит? Станет разбираться? Обязан разобраться! Мысленно подбираю слова, губы отказываются шевелиться. Следователь кидает на меня скучающий взгляд и собирается уходить. Это мой единственный шанс. Руки потеют. Нужно все рассказать. Абсолютно все. Раскрыв рот, набираю полную грудь воздуха, а затем резко сжимаю зубы так плотно, как только могу.

Что я ему расскажу?! То, как кинул охранника в мясорубку по частям? Как следом отправил туда Семенова? Ради того, чтобы «накормить» машину? Потому что любил ее? А потом оказалось, что она одержима? Бред. Полный бред. Отказываюсь верить, что это вообще было. Что я сам это делал по своей же воле. Как до такого могло дойти? Меня трясет.

— Может, украсть хотели? Да по пути что-то не поделили? — Голос начальника.

— Может быть и такое, — без интереса отвечает следователь.

Прохожу в цех, с трудом передвигая ноги. Там так же много народу, как и в коридоре, только к рабочим добавились еще несколько человек из полиции. Но не это меня волнует, совсем не это. Прямо посередине цеха стоит мясорубка. От стены, где она всегда стояла, тянутся белые царапины, глубокие, где-то кафель и вовсе треснул от перенапряжения. Вокруг кровь, судмедэксперты собирают из каждой лужицы образцы ватными палочками. Мой тесак валяется в пакете возле мясорубки. Кругом вспышки от фотоаппаратов, перешептывания, шмыганья. «Ничего не трогайте, пожалуйста! Выйдите все!» — кричит один из следователей, но никто не слушает.

— … Борька с Семеновым подрались. И первый второго ножом забил и в мясорубке перекрутил…

— А зачем в ящике спрятался?

— Осознал, наверное. Не знаю…

К горлу подкатывает горечь и тошнота. Смотрю на мясорубку, в глазах все плывет. Жарко, очень жарко. Рубашка мокрая насквозь. Ноги сами волочат меня к ней, и я не могу сопротивляться ее зову. Нечто смотрит на меня сквозь решетку. Не вижу его, но чувствую его взгляд. Кладу ладони на корпус, с глаз льются слезы. Не могу поверить, что испытывал к этой уродливой машине хоть какие-то чувства. Она отвратительна со всех сторон. Кривая, косая, ржавая. Ее устройство так не логично, неправильно, убого. Кошмар любого инженера. Весь корпус покрыт пятнами засохшего жира, словно порос желтой, липкой плесенью. Кнопки на панели протерты до мембран, углы сбиты, дно проржавело практически насквозь. А этот запах. От нее воняет гнилью, тухлым мясом, кислым потом, жиром, машинным маслом. Ножи шнека местами обломаны и так же, ржавые насквозь. Тупые, сточенные. Не понимаю, каким чудом эта машина вовсе могла молоть мясо. Тошнит. Ноги подкашиваются, наклоняюсь вперед, замираю в паре сантиметров от ряда ножей. В ушах звенит. Слышу его шепот. Оно вновь голодное. Просит есть, много. Еще и еще. Мотор несколько раз щелкает, шнек дергается, начинает разгоняться.

Кто-то хватает меня за воротник рубашки и оттягивает назад. Отлипаю от корпуса мясорубки, падаю на пол. Губы хлопают, хватая воздух. Мясорубка включилась, механизмы ревут, из корпуса идет дым. Все вокруг замерли. Выключенный из сети механизм запустился. Металлический удар. Мотор замирает на секунду. Люди молчат. Кто-то выронил что-то из рук, зазвенел кафель. Мясорубка снова запускается, шнек вращается в обратную сторону. Фонтан крови бьет вверх почти до потолка, капли быстро покрывают все пространство цеха.

Паника. Слышу визги и крики, топот, скрипы. Все убегают от адской машины прочь. Я же остаюсь на полу и не могу даже вдохнуть. Сквозь решетку вижу его глаза. Белые, как снег. Закрываю лицо руками, сжимаюсь на полу калачиком. В ушах белый шум. Не слышу ничего больше, кроме него. Металлическая решетка падает на плитку. Адреналин ударяет в голову. Вскакиваю на ноги и убегаю так быстро, как только могу. Врезаюсь в двери, в еще одни. Не смотрю, что вокруг, лишь бегу прямо. Оно меня не достанет. Никогда не достанет.

Я

Стою на балконе, осенний ветер обдувает мокрое от пота лицо. Двери квартиры забаррикадированы и закрыты на все замки. На всякий случай я даже выкинул ключи. Мокрый воздух заполняет легкие как кисель. Дышать тяжело.

Чайник, холодильник и остальные вновь замолчали. Предатели. Они хотят, чтобы я продолжал кормить нечто, а не спасался. Никому больше нельзя доверять. Обломки микроволновки разбросаны по кухне. Детали от холодильника и стиральной машины частично в ванной, частично в спальне. Телевизор и плита валяются под окнами. Оба разбились в дребезги. Смотрю на них сверху и не могу поверить, что все кончилось именно так.

На лице до сих пор застывшая кровь. Капли дождя летят в глаза, но я боюсь их закрыть. На улице тишина, абсолютная. Не слышу даже свиста ветра, хотя ощущаю его порывы. Не слышу шума дождя, удары капель о металлические карнизы, но вижу всё это. Слышу лишь скрежет металла. Может, я просто сошел с ума? Мама была права, я психопат? Нужно было лечиться тогда, давно, когда она заставляла. Может и вовсе, не было никакой мясорубки, убийств, чудовища? Касаюсь пальцами своей мокрой щеки и отбрасываю сомнения прочь. Это все было. От мышек до людей. Я собственными руками откормил чудовище.

Не выхожу из дома уже неделю. Боюсь лишний раз выглянуть в окно. Каждую ночь слышу, как оно ползет по этажам, скребется, стонет, скребет бетон зубами. Не хочу такой смерти. Любой другой, но не так. Не перемолотым ржавыми ножами заживо. Просижу в этой квартире до самой смерти, умру от голода, но не в мясорубке.

По квартире передвигаюсь на четвереньках, беззвучно. Ем стухший фарш, что остался от холодильника. Больше нечего. Просто верю, что когда-нибудь оно отстанет от меня, уйдет, найдет себе другую жертву. Пусть съест соседку! Или консьержку, кого угодно, но не меня. Не меня!

Телефон каждый день разрывается от звонков. Трубку не беру, и он отказывается говорить, кто там. Может, телефон тоже заодно с мясорубкой? Во время очередного звонка вырываю его вместе с проводами и несу в ванную. Открываю воду. Маленькие пузырьки выходят из трубки и поднимаются наверх. А мог бы просто ответить, кто на том конце провода! Достаю телефон из воды, требую ответов! Он молчит. Снова. Опускаю еще раз. Делаю так до тех пор, пока не перестаю слышать скрипа его платы.

Чувствую изнеможение, все внутренности скручивает. Еще одна ложка тухлого фарша и я просто умру от этой гнилости внутри. Перед глазами все кружится, не узнаю свою квартиру. Всегда тут были эти ужасные обои с цветочками? А пол? Он всегда был такой отвратительно-грязный? Коридор стал длиннее, комнат больше. У меня теперь две ванные? Падаю на кровать без сил. Снова скрежет. Оно все ближе, просит открыть дверь, дергает за ручку, ковыряется в замке. Не открою. Нет.

Мне очень плохо. Не чувствую рук, половину лица. Глаз дергается сам собой, зубы ноют. Замираю, когда слышу голоса с кухни. Чайник что-то рассказывает, кажется, он с кем-то беседует. С кем? С ней?! Вскакиваю на ноги и вбегаю в кухню. Ее там нет. Это Семенов обсуждает с чайником вчерашний ураган. Он пьет чай из моей чашки. Что ж, он гость, надо промолчать. Присаживаюсь рядом с ними на табуретку.

— Я тебе звонил, чего трубку не брал? — спрашивает меня Семенов. — Вася еще скоро придет. С тортом.

— С тортом, — повторяю я за ним. — Это хорошо… — Оборачиваюсь назад, к входной двери. Она завалена мебелью, все замки повернуты, накинута цепочка. — А как ты вошел? — обращаюсь к Семенову. — Ты открыл? — Показываю пальцем на чайник.

Он стыдливо моргает своим индикатором. Вот он хитрец. Даже не спросил, рад ли я гостям. А вдруг бы там была она, а не Семенов? Чтобы тогда он делал? Они оба гогочут, по-доброму, без злости. Но все равно меня это бесит. Я тут хозяин, и это мой дом. Нельзя сюда никого пускать без моего разрешения.

— Не делай так больше, — говорю чайнику, затем наливаю себе из него кружечку кипятка. Странно пахнет. Чем-то горелым. На вкус ужасно, будто заваренная пыль, а не чай. — Как ты это пьешь?

Смотрю в кружку Семенова. У него нормальный, темный чай, а у меня какая-то жидкая грязь. Усмехаюсь, не понимая, как так вышло.

— Так сейчас Васек принесет и чай тоже, дверь только ему открой. Стучит же, — Семенов отхлебывает из чашки.

— Стучит… — повторяю за ним протяжно.

Действительно слышу стук за спиной. Кто-то бьет в дверь кулаком.

— Вася это. Открой, он быстро прошмыгнет в щель.

— Вася. В щель? — Смеюсь, представляя, как огромный Василий будет проходить через щель в дверях.

Иду к выходу, заглядываю в глазок. В зеленом подъезде действительно Вася, все в той же форме, все с тем же крюком, торчащим изо рта. С губ льется кровь, но это не мешает ему улыбаться. В руках он держит большой торт и коробку с заваркой. Улыбаюсь ему во все зубы, так рад его видеть. Открываю двери, оставляя узкую щель, как и договаривались. Василий просовывает руку, затем плечо. Он надувается у меня дома как воздушный шар. Грудь, живот, нога, вторая. Смотрю на это и не могу сдержать смеха. Вот уже и весь охранник стоит у меня в квартире, только одна рука осталась снаружи.

— Торт не пролезает, — говорит Вася, плюясь кровью. — Пошире-то открой. Крем же не резиновый! Розочки все слезут.

Киваю. Он прав. Торт не резиновый. Прошу Васю отойти и отодвигаю поваленный шкаф в сторону. Всё, двери открыты. Василий теперь целиком здесь вместе с тортом. Приглашаю его к столу. Прошу Семенова чуть подвинуться, он хохочет, мотает головой. Точно, у него же нет ног. Как я забыл про это. Некультурно. Подвигаю гостя вместе со стулом и чуть не валюсь с ног. Он такой легкий, как пушинка. Вот как надо худеть! Отрубить себе ноги! Надо будет рассказать об этом нашей бухгалтерше, что вечно сидит на диетах. Она оценит.

Вася присаживается с краю, а я рядом, между ними обоими. Торт выглядит вкусно. Красный с белыми прожилками. Пробую его вилкой, не отрезая куска.

— Мясной? — усмехаюсь.

— А какой же еще?! — улыбается Вася. — Из фарша, с розами из паштета, котлетной начинкой.

Мне так смешно. Не могу сдержать свой хохот. Живот болит, тошнота усиливается. Хватаюсь за чашку и залпом выпиваю все до дна, закусываю мясным тортом. Лучше не становится, только хуже. В глазах темнеет. Уже с трудом различаю лица друзей. Почему-то покачиваюсь из стороны в сторону, как бы ни упасть.

— Что-то плохо мне, друзья. Очень плохо, — говорю я.

— Так конечно, столько времени дома сидишь, голова лопнет, — отвечает Семенов.

— Конечно, надо тебе проветриться, — поддакивает Вася.

— Давай к нам в гости! — говорят они хором.

Не в силах им ничего ответить, слишком сильно мутит. Вижу, как Семенов спрыгивает со стула и идет на руках по коридору в комнату. Следом за ним тянется шлейф из его же кишок. Надо сказать ему, чтобы он чем-нибудь их подвязал, а то вдруг протрутся. Вася встает с места, протягивает мне руку. Его улыбка такая широкая, особенно с этим крюком во рту. Ему идет.

От помощи отказываюсь. Дойду сам! Встаю и, покачиваясь, иду следом за Васей и половиной Семенова. Он так бодро ходит на руках, будто на ногах! Усмехаюсь с этой мысли.

Они оба идут ко мне в комнату, и я за ними. Прямо в центре, у кровати, на ковре стоит такая знакомая мне мясорубка. Ее ржавые болты, заляпанные кнопки. Все-таки она пролезла ко мне. Добралась. Смогла.

Вася берет Семенова под руки и опускает прямо в шнек мясорубки. Ножи крутятся, тело размалывает на маленькие кусочки, но Семенов улыбается.

— Мы теперь тут живем! — говорит Вася. — Давай, заходи, не бойся.

Усмехаюсь. Я что — псих? Лезть в эту чертову машину.

— Бояться нечего! — улыбается Семенов, перемолотый уже почти по грудь. — Оно ослабло, сам посмотри.

Обхожу мясорубку вокруг. С другого конца, на полу, лежит нечто. Худое, тонюсенькое, слабо дышит, жалобно на меня смотрит. Его живот втянулся настолько, что прилип к позвоночнику.

— Ты кормить перестал, оно с голоду стало слабеть. Теперь даже ползать не может! Не бойся, залезай! — Семенов скрывается в шнеке, но я все еще слышу его голос. — Все нормально! Тут мы живем! Просто потерпи пару минут!

— Потерпеть. — Выдыхаю я.

— Я следом, двери прикрою только. Мало ли. Воры, — Вася улыбается и уходит в коридор.

— Потерпеть…— повторяю я слова Семенова.

— Да! — кричит он из корпуса.

Снова нападает смех, никак не могу его угомонить. Все так абсурдно и нелепо. Нависаю над шнеком, смеюсь прямо в душу своей бывшей. Вот же как бывает. Была не была. Терпеть, просто потерпеть. Вася же потерпел, Семенов потерпел. И тот мастер, тоже потерпел! Я же не какая-то плакса!

Залезаю на корпус мясорубки, мотор запускается, ножи раскручиваются. Не верю, что сделаю это. Василий за спиной подбадривает, Семенов снизу зовет к себе. Решаюсь и прыгаю обеими ногами в шнек. Как же больно! Невероятно больно! Но я молчу. Потерпеть. Потерпеть!

Ржавые ножи размалывают ступни, голени, колени, таз. Ору от боли во все горло, хватаюсь за край корпуса. Передумал. Я передумал. Не хочу! Мотор ревет и ускоряется. Пытаюсь выбраться, дотягиваюсь до шкафа, цепляюсь за полки. Больше не чувствую ног, живота, только боль. Ребра хрустят, больше не могу сделать вдох. Белые глаза пристально смотрят на меня сверху. Оно жует.