Фарш невозможно провернуть назад

Описание места преступления в помещении ведётся по часовой стрелке, начиная от входной двери...

Если только входная дверь вообще существует. А также стены, пол и всё, что между ними.

На самом деле, всё содержимое помещения, включая дверь, будто смешано и перемолото в огромном блендере и равномерно нанесено на стены. Спасибо, хоть не на пол и потолок, не капает и не хлюпает.

Бурая масса с вкраплениями стружек, пластика и костей нанесена, как рукой хорошего штукатура, выведены углы. Готово под покраску.

Следователь сделал шаг внутрь. Чисто из профессионального упрямства. Если помещение настаивает, что это комната, значит, с ним нужно разговаривать как с комнатой.

— Входная дверь… — он замолчал и оглянулся.

Дверь была. Вернее, её контур, аккуратно «выведенный» в бурой штукатурке, как память о таком предмете, как дверь. Петли отсутствовали принципиально. Замка не было по философским соображениям.

Он щёлкнул диктофоном.

— Объект номер один: вход. Не функционирует. Предположительно — съедено.

Комната отвечала тишиной, но тишина была неправильной. Она слегка вибрировала, как если бы за стенами кто-то продолжал мешать штукатурную смесь на минимальных оборотах. Экономно. Неотвратимо.

На правой стене — если по часовой стрелке, а других вариантов не оставалось — находился след. Не отпечаток, не царапина. Исправление. След намерения.

Будто кто-то начал писать формулу, передумал и вежливо размазал её локтем вместе с автором.

Это было уже не просто место преступления. Место вместе с преступником.

— Ладно, — сказал следователь вслух. — Кто ты?

Комната ответила. Не звуком — перераспределением. Бурая масса потекла вниз, образовав нечто вроде рта. Из него медленно выступил предмет: идеально чистый, блестящий, чужой здесь, как стерильный скальпель на бойне.

Наручные часы. Огромные. Идущие против часовой стрелки.

Следователь выругался — тихо, уважительно. Он их узнал. Часы из дела, похороненного навсегда в архиве под грифом «Невозможно». С пометкой «Не вскрывать без апокалипсиса».

— Значит, всё-таки ты, — сказал он. — Я же тебя тогда закрыл.

Часы громко тикали. Комната ждала продолжения описания.

Из стены выдвинулось сиденье. Он сел на то, что раньше было табуретом. Табурет не возражал.

— Описание помещения продолжается по часовой стрелке, — сказал он диктофону. — Если часы ещё имеют значение.

Часы на стене дёрнулись. Стрелки шли против нормального хода, оставляя за собой тонкие борозды в массе. Стена чувствовала.

Он достал мятую пачку. Сигарет не было лет пять, но жест работал.

— Значит, снова ты, — сказал он. — Перемешиватель. Миксер. Как ты себя теперь называешь?

Из стены выступил силуэт — не человек, а воспоминание о нём. Лицо как плохой фоторобот.

— Мы — Реконструкторы, — сказала комната его же голосом. — Ты должен был оставить нас в архиве.

— Я и оставил. До апокалипсиса.

— Апокалипсис — вопрос масштаба. Для этих людей он уже случился.

Следователь встал. Пол под ним мягко прогнулся, но форму удержал.

— Ты не реконструируешь. Ты стираешь. Зачем?

Часы остановились, минутная стрелка застряла.

— Потому что порядок лжёт, — сказала комната. — А хаос честен. Мы просто… выравниваем.

Он рассмеялся сухо.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? Ты думаешь, что всё перемешал. Но ты забыл одну вещь.

Из внутреннего кармана он достал старый, потёртый жетон с трещиной.

— Свидетеля, — сказал он и прижал металл к стене.

Комната дёрнулась. Контур двери вспыхнул, как шрам.

— Ты оставляешь следы. Даже когда думаешь, что всё смешал.

За стенами заглох блендер, а потом снова включился. На холостом ходу.

— Диктофон, — сказал следователь. — Зафиксируй: место преступления начинает сопротивляться.

Допрос начался.

— Кто вас создал? — спросил он, глядя на болт, чистый, блестящий, М14, выступивший из стены на добрых полметра. Это уже не болт, это... как его? шпилька!

— Мы возникли как функция. Когда город перестал сходиться сам с собой. Когда...

— А без поэзии?

— А без поэзии не получится. Нас активировали после Третьей несостыковки, — сказала комната. — Когда число тел превысило количество возможных смертей. Реальность давала осадок. Люди умирали так, как не могли. Возвращались без причины. Следствие захлёбывалось. Тогда нас и включили.

— Кто?

Часы на стене треснули. Часовая стрелка отломилась, минутная бороздила штукатурку, ускоряясь.

— Вы, — сказала комната.

Следователь молчал. Это был плохой ответ, но он был к нему готов.

— Я — следователь. Я расследую. Я не создаю мясорубки.

— Ты создаёшь невозможность, — ответили стены. — Каждый раз, когда пишешь: «причина смерти не установлена». Мы — способ сделать невозможный мир снова непротиворечивым.

— Путём перекручивания фарша?

— Путём усреднения. Если нельзя понять, кто и как, мы делаем так, чтобы не осталось кого и чего понимать.

Он прошёлся вдоль стены. По часовой стрелке. Назло часам.

— Значит, вы — уборщики.

— Мы — алгоритм. Запущенный в аналоговой реальности. У нас нет стоп-кнопки.

Из пола показалась кисть. На безымянном пальце — знакомое кольцо.

— Почему снова сейчас? Вас же списали.

— Потому что ты начал вспоминать, — сказала комната. — А память — это баг. Ты вспомнил дело №0.

— Я его похоронил.

— Ты его перемешал. Как и всех остальных. Мы — твой протокол, доведённый до предела.

Следователь вернулся в центр.

— Значит, вот в чём фокус. Я — ваш разработчик. А вы — мой грех с интерфейсом.

— Мы — твой способ не сойти с ума. Пока ты не решил, что с нами делать.

Часы снова пошли. Против хода.

— Диктофон. Зафиксируй: Реконструкторы — не внешний фактор. Это внутренняя автоматизация вины.

Он посмотрел на стены.

— А теперь скажите мне, кого вы не смогли реконструировать.

Комната дрогнула. И дала трещину. Трещина шла не по штукатурке — она шла по времени. Прямо по часам. Диктофон начал повторять фразы с задержкой, потом их опережать. Будущее договаривало за прошлое.

Из пола, как из самой пустоты, поднялась фигура. Чёткая, как чёрное пятно на протоколе. Женщина в плаще. Волосы собраны небрежно — как у тех, кто не рассчитывает на посмертные опознания.

— Дело №0, — тихо сказал следователь.

Она посмотрела на него так, как смотрят люди, которых ещё не перемешали, но это неизбежно.

— Ты закрыл меня слишком рано, милый. И слишком правильно.

Комната отступала. Стены потекли обратно, собирая себя в аккуратные полусферические сгустки. Мир хотел быть логичным.

— Ты должен сделать выбор, — сказала она, одновременно комната и женщина. — Или ты выключаешь их — и город начнёт разваливаться от всех дел, которые ты так и не смог понять. Или ты остаёшься. Как якорь.

Реконструкторы зашевелились в последний раз. Теперь они были не комнатой, а процессуальной процедурой, развёрнутой вокруг него.

— Ты уже часть системы. Ты всегда был её частью.

Следователь снял жетон и положил его на пол. Пол принял. Запомнил.

— Тогда оформляй. Закрывай.

Женщина подошла ближе.

— Ты уверен? Тебя больше никто не вспомнит.

Он усмехнулся.

— Зато всё наконец будет, как и должно быть. Противоречиво.

Часы остановились.

Потом пошли — по часовой стрелке.

Комната схлопнулась.

Наутро новый следователь стоял в пустом помещении. Обычном. Чистом. Слишком чистом.

— Описание места преступления ведётся по часовой стрелке, начиная от входной двери, — привычно пробормотал он в диктофон.

Он пока не заметил старый жетон, вмурованный в стену.

И не заметил, что часы на его руке на секунду задержались, размышляя, в какую сторону теперь пойти.

Город тоже не заметил.

От автора.

Ну и бредятина, Хичкок недоделаный из ПТУ штукатуров...

Рассолу мне!

Полцарства за рассол!

О, огурчик!...