Фартовый

Глава 1

Сумерки над Невой сгущались медленно, неохотно уступая место ночи. Ветер крепчал.

Мы сидели у распахнутых дверей сарая, как заговорщики перед бунтом.

— Не жалей, Сеня, лей гуще, — шептал Шмыга, подставляя мне кусок черствого хлеба. — Чтоб наверняка.

Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли драгоценной жидкости, капал на сухари и куски хлеба. Темная, вязкая капля упала на мякиш, мгновенно впитавшись.

— Это тебе не подливка к жаркому. Переборщишь — собака сдохнет.

Мы готовили «угощение».

— Значит так, — я убрал пузырек во внутренний карман, заткнув пробкой. — Запоминай, голова садовая! – кивнул я на два холщовых мешочка, лежащих перед нами.

— В темном мешке — сонные. Для тех, кто гавкать вздумает и на контакт не пойдет. В светлом — чистые сухари и мясные обрезки. Смотри, не перепутай, а то я тебе уши оборву.

— Да понял я, понял, — обиженно фыркнул Шмыга, затягивая завязки на темном мешке. — Я ж не дурак. Темное — ночь, спать. Светлое — день, жрать.

— Логично, — усмехнулся я. — Смотри, пальцы не оближи после темного, сам рядом с собакой ляжешь и до утра прохрапишь.

Рядом, привалившись спиной к стене сарая, сидел Сивый. Он уже успел подремать и теперь с интересом наблюдал за нашими манипуляциями, пожевывая травинку.

— А им кошмары сниться не будут? — хохотнул он басом. — А то как начнут во сне выть, всю охрану перебудят.

— Им Сивый, розовые слоны сниться будут, — ответил я, вытирая руки ветошью.

Последняя полоска заката догорала, растворяясь в черноте. На небе проступали редкие звезды, но луна, к счастью, была скрыта плотными облаками.

Ушибы после драки начали ныть, напоминая о бурной дневной программе, но азарт предстоящего дела глушил боль.

— Ну, всё, — тихо сказал я, и голос мой прозвучал как выстрел в тишине. — Пора.

— С Богом, — перекрестился Сивый, сплевывая травинку.

— С Богом не получится, — криво усмехнулся я, шагая к лодке. — В таком деле Бог в сторону отворачивается. Сами справимся. Отчаливаем!

Шли бесшумно, только вода тихо журчала под килем. Шмыга теребил в руках гостинцы для кабысдохов.

Громады барж темнели на воде, как туши доисторических левиафанов.

— Сюда правь, — зашипел Шмыга, сидевший на носу. — К третьей. Тут собачка добрая, Полкаша. Подкормил пару разов, так он теперь меня за родного считает.

Мы подошли к борту. Сверху, с темной палубы, раздалось тихое, приветливое ворчание и стук хвоста о доски.

— Свои, Полкашка, свои, — прошептал Шмыга и ловко метнул наверх недоеденный кусок мяса.

Сверху зачавкали.

— Давай, лезь, глянь, чего там, — скомандовал я.

Шмыга, цепляясь обезьяной взлетел наверх.

— Ну? — поторопил я шепотом. — Мука?

— Ща... — Шмыга засунул руку в разрез, потом в рот. — Тьфу ты! Гадость какая!

— Чего там?

— Семечки какие-то... Мелкие, жесткие. — Он сплюнул в воду. — Конопляное семя, кажись! Птиц кормить или масло давить.

— На хрен оно нам? — вызверился я шепотом. — Кашу я тебе из него варить буду?

— Так собака ж добрая... — оправдывался Шмыга, свешиваясь с борта.

— Я те щас веслом перекрещу, собаковод хренов! Надо туда, где не собака добрая, а где мука или гречка! Или еще чего интересного. Отчаливаем!

Мы оттолкнулись от борта с бесполезным грузом.

Подплыли к следующей барже. Эта сидела в воде еще глубже.

Едва мы приблизились, сверху раздался злобный, хриплый рык. Собака не лаяла, она именно рычала, готовясь броситься.

— Эта все равно лаять будет, — прошептал Шмыга, вжимая голову в плечи. — Зверюга, а не пес.

— Значит, ужинать пора, — я достал из темного мешка пару сухарей, пропитанных лауданумом. — На, жри, цербер.

Я размахнулся и закинул приманку на палубу. Рычание смолкло, послышалось жадное чавканье и стук зубов.

— Ждем, — скомандовал я. — Пока лекарство подействует, проверим соседнюю. Греби, Сивый.

Мы сделали круг, подойдя к барже поменьше. Там охраны не было слышно — видимо, собака спала на другом конце. Шмыга снова слазил наверх, проверил.

— Гречка! — радостно шепнул он сверху. — Крупная, ядрица!

— Добро. Запоминай место. А теперь — назад, к муке. Клиент должен был созреть.

Вернулись. Тишина. Только плеск воды.

— Шмыга, глянь.

Мелкий поднялся, заглянул через фальшборт.

— Спит, — хихикнул он. — Лапы раскинул, язык вывалил. Хоть на хвост ему наступай.

— Отлично. Работаем. Сивый, Шмыга, наверх. Я на приеме.

Парни забрались на палубу.

— Ого... — донесся сверху сдавленный голос Сивого. — Сеня, тут кули неподъемные! Пятипудовые! В воду уйти может.

Пять пудов - восемьдесят кило с гаком. Да еще в неудобном, пузатом мешке, который норовит выскользнуть.

— Не дури! — шикнул я снизу. — Веревки вяжите!

И кинул им моток крепкой пеньковой бечевы.

— Вяжите за уши мешка, и кантуйте к борту. Вдвоем! Не поднимайте, а волоките! Потом по веревкам спускайте, а я тут приму. Только плавно, если уроните — дно проломим, и пойдем ко дну вместе с мукой.

Сверху запыхтели, заскрипели доски палубы. Показался первый грязно-серый куль. Он полз через борт, как огромная гусеница. Веревка натянулась, затрещала.

— Ух, — сипел Сивый от натуги.

В это время я в лодке растопырил руки, принимая груз. Мешок лег на дно ялика тяжело, как могильная плита.

— Еще давай!

Второй куль лег рядом, а там и третий. Лодка осела на сантиметров десять. Еще два куля, и я понял, что хватит.

— Хватит! — скомандовал я.

Когда Сивый и Шмыга спрыгнули обратно, лодка опасно закачалась.

Ялик замер, дрожа на воде. Нас было трое, плюс двести сорок кило гречки. Перебор. Явный перебор.

— Сеня, мы ж сейчас булькнем... — с ужасом прошептал Шмыга, боясь шевельнуться.

С тоской я посмотрел на воду. Черную, ледяную. Либо бросать мешок за борт, либо рисковать, либо... разгрузить балласт.

— Гребите к берегу, — сказал я, расстегивая куртку.

— Ты чего? — вытаращил глаза Сивый.

— Жить хочу. И гречку жалко.

Раздевшись, тут же задрожал от холода.

— С Богом, — выдохнул я и, стараясь не качнуть лодку, перевалился за борт.

Ух ты, е-мое, как ожгло-то!

Сердце екнуло и пропустило удар. Словно тысячи иголок вонзились в кожу одновременно. Вода оказалась не просто холодной — она была ледяной, обжигающей, выбивающей воздух из легких. Нева и летом не сильно теплая, а тут – считай, середина сентября…

— Ух... — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

Ялик сразу приподнялся, будто вздохнув свободнее.

— Сеня! — испуганно пискнул Шмыга.

— Греби, идиот! — прошипел я, цепляясь пальцами за корму лодки.

Сивый налег на весла. Лодка медленно, тяжко двинулась к берегу. Я болтался сзади, как поплавок, чувствуя, как холод пробирается внутрь, сковывая мышцы. Ноги свело почти сразу, но я терпел, подгребая рукой.

Эти двести метров показались мне вечностью.

Когда ноги коснулись дна — илистого, вязкого, — я был уже синий.

Наконец мы уткнулись в берег, и я выполз на песок, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. Тело била крупная дрожь.

— Раз... разгружай! — выстучал я, натягивая сухую куртку прямо на мокрое тело. — В сарай тащите! Бегом!

Парни, видя мое состояние, без лишних слов похватали тяжеленные мешки и поволокли к сараю.

— А я... я пока греться... — просипел я и, тут же начал вытирать себя дерюгой, а потом одежду одел, сразу стало лучше.

Пока я выбивая дробь зубами и пытаясь вернуть чувствительность окоченевшим конечностям, конвейер не останавливался.

Жадность — двигатель прогресса, а голод — лучший мотиватор. Ялик, скрипя уключинами, сходил к крупяной барже еще раз, пока я прыгал на берегу, отогреваясь.

— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной серый куль.

В этот момент кусты затрещали.

Сивый тут же бросил мешок и схватился за весло.

— Свои! — раздался из темноты знакомый голос.

На поляну, отдуваясь и вывалились Кот и Упырь. Вид у них был запыхавшийся.

— Явились, не запылились, — выдохнул я, продолжая растирать плечи. — Чего так долго?

— Мы ж не на крыльях. Пока туда, пока обратно... Ноги стерли по самую задницу, — Кот махнул рукой, переводя дух.

— Все нормально?

— В лучшем виде, — оскалился Кот. — Студента на конку посадили.

— А Варя?

— Варвару лично доставили, — вставил Упырь. — Как хрустальную вазу. Довели до самых ворот приюта.

— Она нам еще ручкой помахала. Спасибо, говорит, — подхватил Кот.

— А обратно — чуть не бегом, — вздохнул Упырь, разминая гудящие ноги.

— Молодцы, хвалю, а теперь впрягайтесь. Сейчас добиваем муку, потом переходим на гречку. Васян скоро телегу подгонит, надо быть готовыми.

Кот и Упырь, кряхтя, скинули куртки и полезли помогать разгружать ялик.

Еще два раза сходили к той барже.

— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной белесый куль.

— Харэ муку таскать! — скомандовал я. Хлеб — всему голова, но каша тоже нужна. Меняем курс. К гречневой давай!

С гречкой дело пошло веселее — мешки были чуть компактнее, хоть и такие же тяжелые. Сделали пару ходок.

Тем временем появился Васян со своим мерином.

— Стоп машина! — объявил я. – Бросаем все и грузим телегу.

На берегу царила суета. Васян уже подогнал телегу к самому спуску, и парни, кряхтя и поминая чью-то мать, грузили добычу. Если стащить пятипудовый куль с баржи в ялик было делом нелегким, то затащить его на телегу оказалось и вовсе нереально тяжело. Парни надрывались, и если бы не здоровяки Сивый и Васян – хрен бы у нас что получилось.

— Ты сейчас загружен под завязку. Сверху кладите рогожу, чтоб груз не светить. Кот, Упырь: вы идете с телегой. Васян правит, вы — по бокам. Идете через город, но аккуратно. На Невский не суйтесь.

— А куда везти-то? — спросил Васян, поправляя сбрую на смирной, ко всему привычной лошадке.

— В приют. Там разгружаетесь. Занесете в дровяной сарай. Ворота наверняка закрыты, перелезете и откроете. Только Ипатыча насмерть не перепугайте: решит еще, что воры залезли. Как разгрузите – Васян пусть с телегой и вы чешите к Чернышову мосту.

- Зачем? – не понял Кот.

- Затем. Мы с Сивым и Шмыгой пойдем водой. Сделаем крюк. Захватим еще пару мешков и встретим вас на Фонтанке, у спуска. Мы как эти кули попрем от моста до приюта? Они же неподъемные. Парни перетащат все, а потом к нам мы и это отвезем. Всё ясно?

— Ясно.

— Тогда — вперед и с песней. Трогай!

Телега, тяжело скрипнув, двинулась в темноту. Проводив ее взглядом, я повернулся к своей команде.

— Ну, речники, последний рывок.

Вновь на баржу. Закинули в ялик два куля гречки — больше брать побоялись. Плыть далеко, частично – по Неве. Речная волна хоть и невысокая, но кто знает? Береженого бог бережет.

Шмыга прыгнул на нос, впередсмотрящим.

— Отчаливаем!

Выйдя на середину Невы, мы попали под ветер. Он здесь гулял вольно, пронизывая до костей, но гребля согревала.

— Давай, навались, Сивый, — подбадривал я, сидя на корме. – Вспомни, как Митрич тебя учил.

- Так Нева сама несет. Чего надрываться-то? – простодушно спросил он.

- Того, что время дорого. Греби, как на галерах, нам до рассвета надо успеть. Да и с братвой как бы не разминуться!

Сивый, не говоря больше ни слова, навалился на весла.

Слева по борту поначалу тянулся район Пески. Берег здесь был темным, неприветливым. Редкие, тусклые огоньки в окнах каких-то лабазов и складов лишь подчеркивали черноту. Ни набережных гранитных, ни гуляющей публики — только чернота и глухие заборы.

— Тихо! — вдруг шикнул Шмыга, припадая к бортам. — Огни!

Глянул вперед, всматриваясь вдаль.

Там, впереди, разрезая темноту мощным лучом прожектора, шел катер. Низкий, хищный силуэт, труба дымит, на корме — здоровенный флаг.

— Речная полиция, — определил я, чувствуя, как холодеет спина. — Обход делают.

— Спалят нас фараоны! Вон какой фонарь у них! — запричитал Шмыга.

— Не спалят, если дергаться не будем. Суши весла!

Мы замерли.

Катер прошел метрах в трехстах от нас, ближе к фарватеру. Луч прожектора скользнул по берегу, выхватив из темноты какие-то кучи мусора и сваи, мазнул по воде, не дойдя до нас всего ничего, и ушел дальше.

До нас донеслись обрывки разговора и пьяный смех с борта катера.

— Пронесло, — выдохнул Сивый.

— Повезло, что они ленивые, — кивнул я. — Дальше идем.

Постепенно берега менялись. Темные Пески остались позади. Справа по борту потянулись парки, деревья черными скелетами нависали над водой. Слева начали появляться первые признаки цивилизации — гранитные набережные, ровные ряды фонарей, отражающихся в воде длинными желтыми столбами.

Город спал, но это был уже другой город. Не бандитская Лиговка, а парадный Петербург.

— Скоро поворот на Фонтанку, — сказал я, вглядываясь в очертания мостов впереди. — Там, у Летнего сада, пост может быть. Так что идем тихо. Дышим через раз.

Мы скользили вдоль так называемой Гагаринской набережной. Здесь город уже не спал мертвым сном. Редкие экипажи проносились по брусчатке, стук копыт разносился над водой далеко, отражаясь от гранита.

— Эй, Пришлый, — зашипел с носа Шмыга, вытягивая шею. — Там стена! Реку перегородили!

Встревожившись, я глянул вперед. Действительно, поперек Невы, от берега до берега, покачиваясь на черных волнах, лежала темная, низкая полоса.

— Без паники, — осадил я мелкого. — Это Воскресенский мост. Плашкоутный.

— Чего? — не понял Шмыга.

— На баржах он стоит. А сверху - помост. А впереди, за ним, еще один будет – Литейный.

— И как мы пролезем? — Сивый почесал нос. — Подныривать, что ли? Там же зазора никакого нет!

— Ждать будем. Табань!

Сивый погрузил весла в воду, стал подгребать против течения, удерживаясь в тени гранитной набережной.

Воскресенский мост был головной болью для всех лодочников. Под ним не пройдешь, это натуральная дамба. Единственный шанс для ночных бродяг вроде нас — разводка.

— Гляди, — толкнул я Сивого. — Началось.

Со стороны моста донесся тяжелый скрежет металла, лязг цепей и натужный вой лебедок. Темная полоса посередине реки дрогнула и начала медленно, неохотно разрываться. Огромные плашкоуты поползли в стороны, открывая проход для каравана барж.

Вода в проходе тут же забурлила.

Снизу, от Литейного, уже шел небольшой буксирчик, пыхтя трубой и волоча за собой пустую шаланду. Он низко, басовито загудел, требуя дороги у встречных барж.

— Это наш шанс. Сивый, навались! — скомандовал я. - Идем в кильватере за буксиром. Прилипнем к нему, как банный лист.

— Там же болтает! — испугался Сивый. —Захлестнет!

— Не захлестнет, если в саму струю не полезешь. Держись правее, в тени шаланды. Там полицейский катер на разводке дежурит, нам под фонарь никак нельзя.

Мы рванули вперед.

Буксир входил в разведенный пролет, изрыгая клубы черного дыма и искры. Мы, как маленькая рыбка-прилипала, скользнули следом, прячась за высоким бортом баржи.

Слева, на полицейском катере, горел прожектор, шаря лучом по воде. Свет мазнул по корме буксира, по борту шаланды...

— Голову пригни! — шикнул я на Шмыгу.

Мы вжались в дно ялика, сливаясь с мешками.

Нас качнуло. Тяжелая волна от буксира ударила в борт, ялик скрипнул, вода плеснула через край, обдав колени ледяным душем.

— Черпай! — гаркнул я шепотом.

Шмыга принялся бешено выливать воду, пока Сивый, высунув язык от усердия, выгребал из водоворота, оставленного винтами буксира.

Проскочили.

Мост сомкнулся за спиной.

Но расслабляться было рано. Впереди, за поворотом реки, вырастала новая громада. И она пугала куда больше, чем деревянные плашкоуты.

Литейный мост.

Это был монстр. Огромный, каменный, с высокими арочными пролетами. И он буквально сиял!

— Свят, свят... — пробормотал Сивый, крестясь свободной рукой. — Это че за огни такие, Сеня? Неужто пожар?

Над мостом горели яркие, мертвенно-белые шары. Не тусклые желтые пятна газовых рожков, а пронзительный, резкий свет, от которого на воде плясали четкие тени.

— Электричество, — пояснил я. — Свечи Яблочкова. Прогресс, мать его.

— И как мы там пройдем? — тоскливо спросил Шмыга. — Там же светло, как днем!

— А мы в свет не пойдем. Мы пойдем в тень. Под самый берег, под крайнюю арку.

Но главная беда Литейного, как оказалось, была не в свете.

Здесь, у быков каменного моста, Нева достигала своей максимальной глубины — двадцать метров черной бездны. Течение здесь оказалось прямо бешеным: вода закручивалась у быков моста в злые воронки — суводи. Лодочники такие места крестили и поминали недобрым словом.

Мы приближались. Гул воды, разбивающейся о каменные опоры, нарастал.

Лодка скользнула под своды.

Сверху, над головой, грохотало. По мосту шла поздняя конка, и звук копыт, усиленный каменным сводом, бил по ушам.

И тут нас подхватило противотечением.

Вода под мостом жила своей жизнью. Мощная струя, отразившись от быка, ударила в борт, пытаясь развернуть наш груженный ялик и швырнуть его на гранитную облицовку опоры.

— Держи! — прохрипел я, вцепившись в рулевое весло.

Сивый, выпучив глаза, уперся ногами в переборку. Он опустил левое весло в воду, пытаясь оттолкнуться от упругого потока, но весло гнулось.

— Сеня, тянет! — просипел он. — Засасывает!

Нас неумолимо тащило на каменный бык. Там, у воды, камень был склизкий, обросший тиной. Удар — и наши гнилые борта хрустнут, как яичная скорлупа.

— Табань правым! — скомандовал я. — Резко!

Сивый рванул весло. Лодку тряхнуло, нос отвернул от камня буквально в полуметре. Я видел, как черная вода бурлит и пенится у гранита, словно в котле.

Мы кружились в водовороте, как щепка. Сверху лился мертвенный электрический свет, выхватывая куски пены, а мы боролись внизу, в гулкой темноте.

— Давай! Выгребай! — шептал я, помогая рулем.

Сивый, побагровев от натуги, сделал мощный гребок. Еще один. Мы медленно, сантиметр за сантиметром, выползали из суводи.

Наконец, течение выплюнуло нас на чистую воду.

Справа по борту поплыли темные кущи Летнего сада.

— Фух... — выдохнул Сивый, роняя весла. Руки у него тряслись. — Ну и мясорубка... Я думал, всё, к водяному на ужин.

— Пронесло, — согласился я. — Зато теперь самое сложное позади. Вон она, Фонтанка. Поворачивай.

До Чернышева моста оставалось всего ничего.

Как только мы нырнули в Фонтанку, сразу стало тише. Гранитные берега отсекли ветер с Невы, вода здесь была спокойной.

Но расслабляться было рано.

— Шухер! — сдавленно пискнул Шмыга, вжимаясь в мешки с крупой. — Катер!

Я глянул поверх его кепки и вполголоса выругался. Точно! Со стороны Летнего сада, лениво перебирая винтом воду, полз полицейский паровой катер. На носу тускло горел фонарь, на корме кто-то курил, пуская огонек в темноту.

— К барже жми! — шепнул я Сивому.

У правого берега, ожидая разгрузки, стояла старая, пузатая баржа с дровами. Мы юркнули в тень ее высокого борта.

Катер прошел мимо, метрах в двадцати. Полицейские даже не смотрели по сторонам — видимо, конец смены, мысли уже о горячем чае, а не о ловле контрабандистов на утлом ялике. Волна от их катера качнула нас, баржа скрипнула, словно ворча на беспокойных соседей.

— Пронесло, — выдохнул Сивый, когда гул мотора затих в районе Пантелеймоновского моста.

— Греби, давай. Только тихо, без плеска.

Дальше шли спокойнее. Редкие газовые фонари на набережной горели через один, экономя казенные деньги. Света они давали мало — так, желтые пятна на мокром булыжнике, до воды лучи почти не доставали. Фонтанка тоже несла нас в нужном направлении: весь путь течение работало за нас.

Мы проплывали мимо будок городовых. Внутри горел свет, виднелись силуэты служивых. Они грелись у печек, клевали носами или читали газеты. На черную воду за парапетом им было плевать. Кто там плывет, зачем плывет — не их забота, если порядок не нарушают и караул не кричат.

— Красиво живут, — с завистью буркнул Шмыга, глядя на темные окна дворцов вдоль набережной. — Тепло им...

— Не завидуй, — усмехнулся я, поправляя мокрую куртку. — У них свои тараканы, у нас свои. Зато мы на свежем воздухе.

Впереди показалось зарево.

— Аничков мост, — определил я.

Это был мост у никогда не спящего Невского проспекта. Улица эта была настоящей витриной империи, и освещения для нее не жалели.

Знаменитые кони Клодта на дыбах застыли в бронзовом бешенстве. По мосту грохотали колеса извозчиков, цокали копыта, слышался смех.

— Пригнись! — скомандовал я. Быстрее, Сивый, быстрее! — торопил я.

Казалось, сейчас кто-нибудь свесится через перила, увидит нас.

Но никому до нас не было дела. Публика на Невском смотрела на витрины и друг на друга, а не в черную дыру под мостом.

Мы выскочили из полосы света обратно в спасительную темноту Фонтанки. Гул проспекта остался позади.

— Фух... — выдохнул Сивый, вытирая пот со лба. — Как голым по площади прошел. Срамота.

— Ничего, дальше темно, как у негра... кхм, в подвале. Следующий — наш. Чернышев.

Чернышев мост с его узнаваемыми каменными башнями и цепями приближался. Это был наш ориентир. Приют находился совсем рядом, буквально в двух кварталах. Здесь, у спуска к воде, нас должна была ждать телега.

— Табань! — скомандовал я, вглядываясь в очертания гранитного спуска. — Приехали.

Лодка мягко ткнулась бортом в ослизлые ступени.

Первым выпрыгнув на мокрые камни, я огляделся.

Пусто.

Набережная была пустынна. Ни телеги, ни лошади, ни Васяна. Где-то вдалеке выла собака.

— Где они? — спросил Сивый, привстав в лодке.

— А я почем знаю? — зло процедил я. — Заблудились? Или патруль встретили? Или Васян решил, что ну его к лешему, и поехал спать?

Посмотрел небо. Скоро рассвет! Дворники выйдут улицы мести. А мы тут, под мостом, в центре города, в краденом ялике с крадеными кулями, с маркировкой какого-то поволжского купца.

— И че делать, Сеня? — подал голос Шмыга.

Я перевел взгляд на лодку. В ней лежали два пятипудовых куля.

Нас трое. Я — промерзший до костей и уставший. Шмыга — в котором веса меньше, чем в одном таком мешке. И Сивый — здоровый лось, но он один вымотался на веслах так, что руки дрожат. А там неудобные кули в восемьдесят кило.

Поднять эти туши по скользким, крутым ступеням наверх, на набережную мы еще сможем, а дальше?

— Приплыли, — констатировал я, чувствуя, как закипает бешенство.